Назад Том 1 · Глава 69

Первую строку я написал и остановился на второй.

Первая строка в прошении просьбы не содержит. В ней стоит, куда бумага идёт, и я написал: в Палату суда через Описную палату. Вторая отведена подающему.

Место под вторую я оставил пустым и пошёл дальше.

Дошёл до конца листа, вернулся, и место всё ещё было пустое.

Про человека, о котором я взялся просить, мне известно четыре вещи.

Он служил уездным в уезде при второй станции Восточного тракта. Его зовут Аквилий. Сбор по его уезду вышел пятьдесят одна доля против ста при ровной полосе. Двадцать девятого числа он взял шесть лет лагерного округа, а хозяйство его пошло в казну по исчисленному ущербу.

Сверх этого я не знаю ничего.

Не знаю, сколько ему лет, есть ли у него дети, каков он собою, служил ли он двадцать лет или третий год. Не знаю, дурной он был уездный или хороший, брал ли он с дворов сверх положенного, бил ли жену. Прошение о смягчении пишется о человеке, и всякая его строка держится на том, что подающий этого человека знает и берёт на себя за него отвечать. У меня вместо человека имя, уезд и два числа, и всё это взято из выписки, писанной для другой надобности. Просить о живом по выписке нельзя. Не выйдет.

Первое затруднение я, стало быть, увидел прежде, чем написал вторую строку, и обошёл его, как обходят все: начал с середины.


К третьему часу лист был исписан весь, и написано было вот что.

В Палату суда через Описную палату.

По делу о недоборе хлеба по уезду при второй станции Восточного тракта, решённому двадцать девятого числа.

Подающий:

Основание:

Обстоятельство, при разбирательстве не учтённое, состоит в нижеследующем.

В уезд за некоторое число дней до жатвы поступил вестовой знак о проезде особы дома первого разряда. Работы, назначенные уездным по получении знака, сняли повинностных людей с поля в те самые дни, когда хлеб стоял и ждать не мог. Сверх того произведён был перенос созревшего хлеба с дальних делянок на ближнюю к тракту, каковым переносом сбор с перенесённого уничтожен начисто.

Распоряжение о работах отдано уездным, и вина его в том состоит.

Прошу принять во внимание, что распоряжение отдано перед знаком первого разряда и что уездный, знака сего не исполнивший, отвечал бы за неисполнение прежде и тяжелее, нежели отвечает ныне за недобор.

Прошу о смягчении.

Свеча к тому времени просела до половины, и я подрезал светильню и сел прямо.

За слюдой шёл дождь, ровный и мелкий, какой в этой долине идёт от середины осени и до снега. Глухой стены за мостом видно не было. Стоит она по правому берегу, и написано на ней лицо моего отца в четыре человеческих роста, и днём его видно из моего окна целиком, а по ночам не видно ничего, но я всякий раз знаю, где оно.

Дальше я сделал то, что делаю со всякой бумагой прежде подачи.

Пересел на другую сторону стола.

Приём этот старше меня на обе жизни и состоит в том, что человек, написавший бумагу, перестаёт быть её автором и делается тем столом, куда она придёт. Стол отвечает по своему порядку, порядок его известен, и ответ можно написать вперёд.

Я взял чистый лист и написал ответ Палаты.

Вышло четыре строки, и первую из них я знал заранее.

Вестовой знак понуждения не содержит и содержать не может, поелику переносит число, счёт упряжек и разряд проезда. Знак не приказывает. Знак сообщает.

Вторая строка встала следом сама.

Понуждения ни от кого не поступало, работы назначены уездным по собственному усмотрению, и подающий сие признаёт своею же рукою.

Третью я писал медленно, потому что до неё надо было дойти.

Вместе с уездным взяли двоих повинностных того же селения, по году каждому, за отказ от работ. Отказ от работ судят не на слово: чтобы посадить человека за отказ, надо показать наряд или справку, а всякая справка о повинностных днях называет своё основание. Основанием стоял знак. Стало быть, знак этот в деле лежит с самого начала, лежит в бумаге уездного письма, и Палата читала его прежде, чем вынесла приговор.

Обстоятельство моё оказалось не новым.

Четвёртая строка после этого пишется сама: разобранное дважды не разбирают.

Ответ Палаты я написал лучше прошения.

Он вышел короче, суше и без единого лишнего слова, и всякая его строка стояла на бумаге, лежащей в деле, а мои стояли на том, что я видел с телеги. Я положил листы рядом и задал себе вопрос, который в этой державе задают всякой бумаге прежде чтения. Какого она разряда. Ответ Палаты идёт по делу, лежащему в Палате, и разряд ему готов. Прошение моё не подходит ни под один и повисает между: обстоятельство в нём не новое, подающий не назван, а известно ему то, чего ему знать неоткуда. Бумагу такого рода не отвергают. Её откладывают, и откладывает её человек, который её не дочитал, и к вечеру отложенного не остаётся нигде, и спросить, куда оно делось, некому и не с кого.

Настоящее обстоятельство у меня было, и было оно одно.

Уездный, получивший знак первого разряда и не подсыпавший колею, не побеливший стволов и не убравший от тракта того, что стоит убрать, отвечал бы за это скорее и тяжелее, нежели отвечает теперь. Он выбирал между двумя наказаниями и выбрал то, которое дальше по времени и меньше на глаз. Всякий, кто по трактам ездил, это знает. Всякий уездный это знает. Знает и Палата.

Написать этого нельзя.

Написать нельзя потому, что бумаги под этим нет ни одной. Ни один стол в этой державе не выдавал листа, где сказано было бы, что уездному за дурную колею перед первым разрядом что-нибудь будет. Такого листа не пишут: писать его незачем, ибо оно исполняется без письма и исполняется лучше, чем исполнялось бы с письмом. Держава моего отца устроена так, что самая сильная часть её нигде не записана.

Палата же читает бумаги.

Палата не имеет глаз, которыми это видят, и глаз таких ей не полагается по устройству. Пустую графу возвращают, заполненную не читает никто, а для этого не заведено графы вовсе.

Вот тут и пришёл вопрос, после которого всё моё ночное сидение сделалось напрасным.

Откуда взял.

Обстоятельство, при разбирательстве не учтённое, подающий обязан назвать и обязан указать, откуда оно ему известно. Знать про вестовой знак и про людей, беливших стволы вдоль шести вёрст тракта, можно двумя способами: прочесть дело или ехать по этому тракту в те дни. Дела я не требовал нарочно, чтобы не оставлять строки о себе. Ехал по тракту я.

Дальше я разбирал, чьей рукой это подать, и разобрал троих.

Жена. Есть ли она, я не знаю. Твёрдо я знаю другое: во всех столах этой державы порядок один, и бумагу по делу принимают от того, кто в деле стоит. Жена в деле не стоит и стороною не значится, и лист её вернут с приёмного стола в тот же день, не читая, и вернут правильно.

Уездное письмо. Подать оно может и подавать не станет. Должность нынче пустая, и уезд до нового назначения ведёт письмо, ибо иначе не бывает нигде, и человек, ведущий его, сидит на освободившемся месте. Просить о возвращении того, чьё место под тобою, не будет никто и нигде, и просить этого у него нечестно даже мысленно.

Я сам.

К этой руке, подозреваю, я всю ночь и подбирался.

Прошение, поданное наследником, прошением не будет ни одной минуты. По форме оно останется просьбой, прочтут его как приказ и удовлетворят непременно, и удовлетворят по подписи, до всякого разбора существа. Человек выйдет через месяц или через два, и выйдет живой, и я не стану делать вид, будто мне это безразлично.

Дальше пойдёт второе, и второе будет длиннее.

Всякое движение особы дома читается в этой державе как правило, потому что иных правил, объявляемых сверху, тут мало, а угадывать их надо всем. Наследник вступился за уездного, наказанного по хлебной строке после проезда первого разряда: из этого приказные столы, наместничества и уездные письма выведут в течение зимы ровно одно. Наследник смотрит, как готовят тракт к его проезду. Смотрит, стало быть, и в будущем году. Стало быть, готовить надо лучше прошлогоднего, и раньше, и с запасом. Милость, оказанная сверху, читается тут как внимание, а внимание сверху есть приказ, и приказ этот исполняют вдвое против сказанного, ибо угадывающий всегда прибавляет от себя.

Проще: чтобы вынуть из ямы одного уездного, я на будущую осень сгоню на шесть вёрст побелки вдвое больше народу, чем согнали нынче.

Число это я не считаю и посчитать не сумею. Я знаю только, в какую оно сторону.

Оставалась четвёртая рука, и я дошёл до неё честно.

Отец.

Одно слово, сказанное им в галерее между двумя листами, вернуло бы человека домой без всякого прошения, без строки в деле и без всяких выводов для приказных столов, потому что о слове государя приказные столы не узнают вовсе. Просить надо было бы недолго. Обосновывать не пришлось бы совсем.

Стоило бы это одного: он узнал бы, что мне чего-то хочется.

Человек, у которого я четвёртый месяц выигрываю по мелочи и вничью, собирает не бумаги. Он собирает то, чем меня можно взять, и до сего дня не собрал ничего, потому что брать меня не за что. Просьба о чужом уездном стала бы первой вещью, о которой я попросил по своей воле, и цена ей будет назначена не сегодня и не мною.

Я разобрал это в три хода и не пошёл.

Слово, которое стояло рядом и ждало, чтобы его назвали, я не назвал и разбирать не взялся.


За одиннадцать недель той работы я видел его один раз, четыре минуты.

На седьмой неделе я пошёл смотреть, и не по делу: дело шло само и во мне не нуждалось. Пошёл я поглядеть, как выглядит сделанное. Было это на почте, в очереди из шести человек, и он стоял четвёртым, в сером плаще с обмахрившимся обшлагом, с картонной папкой под мышкой. Лица его я не запомнил. Я запомнил обшлаг и то, как он держал папку: обеими руками, поперёк живота, как держат ребёнка, которого боятся уронить.

Когда подошла его очередь, он оглянулся и увидел меня.

«Проходите вперёд», сказал он. «У меня надолго».

«Спасибо».

«Тут всегда так. Одно окошко на весь район, а обеденный в час».

Я прошёл вперёд, заплатил и вышел на улицу, и на улице отметил про себя, что ничего не почувствовал, и остался этим доволен, ибо в такой работе чувство мешает.

Фамилии его я не помню и не помнил уже тогда.

Я помню, что он пропустил меня вперёд.

Того человека я взял с листа нарочно и одиннадцать недель работал, чтобы город его возненавидел, а после сам объяснил городу приём по пунктам, и объяснение обошлось мне дороже работы. Уездного я не брал ниоткуда и не работал над ним ни часу. Я проехал по тракту в повозке с занавесью, и мимо шли ветки, воткнутые вдоль обочины через пять шагов, и я посмотрел на них с телеги и остался доволен своею наблюдательностью. Приём тут тоже есть, и объяснить его по пунктам я мог бы не хуже прежнего. Некому.


Жёг я долго и неумело.

Целый лист над свечой не горит: он коробится, чернеет с угла и гасит пламя собственным дымом. Пришлось рвать на полосы в два пальца шириной и жечь по одной, держа за верх и роняя в таз, и дыма от полосы идёт больше, чем от целого листа, и дым этот стоит в комнате, потому что окно на ночь заложено. На третьей полосе я обжёг два пальца и стал брать полосы за самый край. Полос вышло девять с первого листа и семь со второго, и на все шестнадцать ушло, надо думать, четверть часа.

Ответ Палаты я сжёг вторым и сжёг с большей охотой.

Пепел в тазу лежал чёрными лепестками, и на иных ещё читались куски слов, и я растёр их черенком ложки, а после большим пальцем, и палец сделался серым до второго сустава. Потом я налил из кувшина воды, размешал, подождал и выплеснул за окно, и вода ушла вниз по стене в темноту и в дождь, и снизу не донеслось ничего.

Таз я вытер и поставил на место.

Руки отмылись с третьей воды. Запах остался в комнате, и деваться ему там было некуда.


Витта пришла с подносом в обыкновенный час.

Поставила на угол, где ставит всегда, посмотрела на свечу, огарка которой я не убрал, посмотрела на мои руки и, не сказав ни слова, отворила окно на ладонь и подпёрла створку.

Ей за такое отвечать наравне со мною, и она это знает восемь лет.

Про свечу, которая дымила, она скажет уборщице сама, и скажет прежде, чем уборщица спросит, и никакой доброты в этом нет. Она убирает вопрос, который иначе задали бы ей.

Она вышла, и в комнату потянуло холодом и мокрым камнем.

Дождь кончился к рассвету. Лицо на стене за мостом промокло и потемнело в нижней половине, и снизу его подновляют раз в два года, а верх выцвел, и оттого отец мой смотрит на этот город сверху вниз с бледным лбом и мокрым подбородком. Голуби на карнизе сидели все с одной стороны, с подветренной.


Гальба поднялся ко мне часом позже и принёс свёрток.

«От мальчишки, у ворот».

Свёрток был в холстине, перевязан бечёвкой крест-накрест, величиною в два кулака, и Гальба держал его на раскрытой ладони, как держат вещь, которую не считают своей.

«Велено сказать словами. Мальчишка выучил наизусть и просил не сбить его».

«Говорите».

«„Первую долю посылаю монетой. Дальше счётом. Отчего монетой, сообрази сам“».

Гальба произнёс это ровно, как читают чужой список, и сам, надо думать, ничего в этом не понял и понимать не взялся.

«Ещё?»

«Ещё от себя. Сказал: мальчишка твой считает лучше приказчика и ест за двоих, и прибыли от него покуда никакой».

Тут я засмеялся второй раз за неделю. До прошлой недели я в этом теле не смеялся ни разу.

«Спит он под лестницей», сказал Гальба. «Я смотрел, когда водил. Сухо».

Я не спросил, зачем он мне это говорит. Про то, сухо ли там, я не спрашивал ни разу, ни у него, ни у себя.

Гальба отдал свёрток, отошёл к двери и стал там, как стоял полвека.

В свёртке лежало сто монет, завёрнутых бумагой по двадцати в пяти столбиках.

Развернул я все пять и высыпал на стол, потому что считать чужой счёт по чужой обёртке глупо, а сотню я пересчитал в две минуты, раскладывая по десяти.

Полвеса серебра. Сто дней работы городского работника, если тому платят всякий день и он не болеет. Годовой оброк с небогатого двора идёт весом, и, стало быть, на столе у меня лежало полгода такого двора.

Монета тут одна на всю империю, и порчи её не было сорок четыре года, и державе моего отца это ставят в заслугу вслух и справедливо. На аверсе сноп, на реверсе Основатель, живого государя на монете нет. Чекан у половины моей сотни стёрт до того, что сноп читается одним пятном, а гурт побит, и на трёх монетах видны следы обрезки по краю, свежие. У новых кромка острая и режет мякоть пальца, если вести поперёк.

Тяжести я не ожидал.

Сотня серебра ложится на ладонь горкой в два пальца высотою и тянет руку вниз, как тянет мокрая тряпка, и держать её на весу дольше минуты неудобно. Взял я обеими руками и подержал.

Запах у неё резкий и кисловатый. Металл так не пахнет, пахнут руки, через которые она прошла, и рук этих было столько, что запах сделался общий и ничей. Пахнет так в лавке у менялы и на весовой. К моим ладоням он пристал сразу и держался до полудня, и я мыл руки дважды.

Отчего монетой, я сообразил, пока считал.

Человек, державший свои деньги в руках, приходит за ними ещё. Человек, у которого деньги стоят числом в чужой книге, к числу равнодушен, ибо число не пахнет и ладони не тянет. Доля была меньшей частью посылки. Большей была охота, и охоту эту я получил сполна и с полным пониманием того, что мне её продали, и работает она от понимания не хуже.

Сидя над горкой, я разобрал три способа отправить часть её на восток, и все три никуда не годятся.

Послать в дом. Хозяйство осуждённого описали в казну месяц назад. Серебро, пришедшее в этот дом теперь, будет читаться как имущество, при описи утаённое. Разбирать это будет уездное письмо, то самое, где сидит человек на его месте, и разберёт быстро, и в деле прибавится строка, и в лагерный округ уйдёт вторая бумага, и хуже станет обоим.

Внести недоимку. Недоимку по хлебной подати раскладывают на дворы обыкновенным порядком, и, стало быть, платят её все, и заплатить за всех можно. Только вносит недоимку человек, и человека этого запишут, а уезд, расплатившийся вдруг и весь, пойдёт под поверку прежде прочих, и поверка найдёт, ибо поверка на то и заведена.

Послать самому осуждённому. Как устроен лагерный округ, я не знаю вовсе. Не знаю, есть ли там счёт на людей, кто ведёт его и что делается с присланным по дороге. Посылать деньги в место, устройства которого не знаешь, значит платить неизвестно кому за неизвестно что, и от такого я отказывался и в прежней жизни, где ставки были меньше.

Все три упираются в то, что серебро в этой державе оставляет след, и след его ложится не на дающего. Ложится он на того, кому дали. Деньги тут не помогают человеку, стоящему в деле. Деньги его дописывают.

Свёрток я собрал обратно.

Столбики завернул как были, по двадцати, бечёвку затянул крест-накрест тем же узлом, и узел вышел не тот, и переделывать я не стал.

«Отнесите обратно», сказал я Гальбе. «Тому же мальчишке. Скажите: счётом».

Он взял и постоял.

«Куда денете?»

Спросил он прямо, без всякого второго дна, как спрашивают о вещи, которую надо куда-то положить. Из двух вопросов, какие можно было задать этим утром, он выбрал тот, на который у меня не было ответа.

«Ещё не знаю».

«Тогда и не носите сюда».

Комната без замка, где лежит вещь, которую надо стеречь, числится за ним. Старик разбирал свой караул, а моей совести не касался вовсе.

Он вышел, и я слышал, как он идёт вниз, и шаг у него на лестнице тяжелее моего вчетверо.

Знать я, впрочем, начал.

Деньги, которых у меня нет, не лежат и не ждут. Держать их числом в книге частного человека можно месяц и можно год, а после книга эта делается единственной вещью на свете, которая обо мне что-то говорит, и хозяин её это понимает не хуже меня. Число надо обратить в вещь, и вещь должна работать, и работать она должна на чужое имя.

Тара при пристанях, к примеру.

Мешок, бочка и ящик потребны всякому, кто возит, а возят там весь год, и никакого ума это дело не требует: доска, обруч, гвоздь и десяток рук. Скучное дело. Скучного не пересказывают в кабаках, и не о всяком скучном спрашивают, чьё оно.

Думать об этом я стал раньше, чем стёрся с ладоней запах.


Перед тем как сесть за дневную работу, я достал часовой лист и раскрыл числовую половину.

Числовая половина держит одни числа. Правило я поставил себе сам на возвратной дороге и держу его крепко, потому что число не имеет глагола, а без глагола ни одна бумага никого не обвиняет, и голову с числами не описывают.

Я вписал одну строку.

Уезд при второй станции. Пятьдесят одна против ста. Шесть. Полвеса.

Четыре числа, и между ними ни одного слова.

Строку эту можно держать при себе хоть год: всякий, кто её прочтёт, прочтёт выписку из свода.

Лист я сложил, убрал под стопку и вытер перо о край чернильницы.