Дом оказался больше, чем я думал.

Мысль дурацкая, но за двое суток я успел свыкнуться с тем, что мир состоит из одной комнаты, окна и двери, и теперь коридор всё не кончался. За ним пошёл второй, потом галерея с колоннами по одной стороне, потом лестница вниз, потом ещё одна.

Считать я начал на второй лестнице.

Двадцать две ступени, площадка, поворот, ещё двадцать две. Три раза. Я жил на четвёртом ярусе дома, где ярусов было по меньшей мере четыре, а судя по тому, что лестница шла и дальше вниз, имелись и подвалы.

Дальше пошли люди.

Их было много, и все они делали одно и то же: отступали к стене и опускали голову. Женщина с корзиной белья. Двое с ящиком. Мальчишка лет двенадцати, тащивший ведро. Ведро он поставил так, чтобы оно не звякнуло, и опустил лицо, и стоял, пока мы не прошли, и всё это заняло у него полторы секунды, потому что делалось не в первый раз.

Никто из них не поднял глаз.

В прежней жизни я знал одного человека, при появлении которого в комнате все замолкали. Я тогда думал, что понимаю, что такое власть.

Тело держалось хуже с каждым пролётом.

Ноги я не чувствовал ниже колена уже на второй лестнице, а на третьей начало темнеть по краям зрения, и темнело оно ровно так, как темнело в кабинете под люстрой, отчего я на секунду совершенно потерялся во времени и в собственной биографии.

Полторы ложки размоченного хлеба за трое суток.

Организм подводил итог, и сходился он в минус.

Сельвия шла впереди, ни разу не обернувшись, и я честно старался за ней успевать, потому что просить у неё помощи не собирался ни при каких обстоятельствах. Причины были две. Первая: помощь пришлось бы просить письменно, а на ходу я писать не умею. Вторая мне нравилась меньше и заключалась в том, что мне не хотелось.

Двор ударил светом.

После двух суток в комнате с одним окном я на несколько секунд ослеп совершенно и стоял, моргая, пока мир не собрался обратно.

Собрался он в широкий прямоугольник утоптанного песка, окружённый с трёх сторон стеной, а с четвёртой длинным низким строением с распахнутыми воротами. По периметру стояли стойки с деревянным оружием. В дальнем углу торчали четыре столба в человеческий рост, обмотанные потемневшей соломой и битые до белизны с одной стороны.

Людей было около шестидесяти.

Они стояли парами и рядами, и над двором висел ровный деревянный стук, к которому добавлялось дыхание десятков человек. Кто-то в глубине считал вслух, ровно и без выражения, и на каждый счёт весь ряд делал одно и то же движение.

Пахло пылью, потом, кожей и лошадьми.

Я стоял в воротах и смотрел на это с чувством, которое затрудняюсь назвать точно. Ближе всего будет так: человек всю жизнь читал про море и наконец увидел море, и первое, что он понял, это что читал он не про то.

Потом счёт оборвался.

Меня заметили не сразу, а когда заметили, всё произошло очень быстро.

Ближайший ко мне парень, совсем молодой, с красной шеей и мокрыми волосами, развернулся, вытянулся и заорал в полную силу, глядя поверх моей головы.

«Здравия желаю, Леонардо Август, принц Субуры, сын великого императора Тиберия Августа!»

Двор встал.

Шестьдесят человек развернулись и поклонились, и сделали это в одно движение, и деревянный стук прекратился разом, будто его выключили.

Стало очень тихо.

Вот тут мне и пригодилось всё, чем я занимался сорок пять лет, потому что кланяющиеся люди сообщают о себе больше, чем говорящие.

Ни один из них не поклонился охотно.

Разницу я знаю: она в спине, в скорости и в том, что делают глаза за секунду до. Здесь поклонились так, как встают по сигналу тревоги, отработанно и без участия. Двое замешкались, и я запомнил обоих. Один, справа, поклонился глубже прочих, а глубина в таких случаях означает желание, чтобы заметили именно его.

И почти все, разгибаясь, посмотрели не на меня.

Они посмотрели мне за плечо, на Сельвию, и в этих взглядах был вопрос: она его привела, значит, у неё есть указание, значит, будет что-то.

Взгляды выдали и другое: прихода наследника не ждали, и все знали, что сам он не приходит.

Ещё одно. Сельвии никто не поклонился и никто её не приветствовал, хотя женщина, приведшая принца, обыкновенно заслуживает хотя бы кивка. Она встала слева от ворот, у стены, шагах в шести от ближайшего человека, и встала так, чтобы видеть меня и не стоять ни к кому вплотную. Место было выбрано заранее и не сегодня.

Шестьдесят человек молча ждали, что я скажу.

Я не мог сказать ничего.

Пауза тянулась, и с каждым мгновением она становилась дороже.

Я стоял в воротах, чувствовал, как по позвоночнику ползёт холодный пот, и понимал, что любое решение хуже предыдущего. Уйти означало объявить всем, что наследник струсил в воротах. Остаться и молчать означало то же самое, только медленнее.

Тело выбрало за меня.

Темнота по краям, до той минуты державшаяся на приличном расстоянии, качнулась и пошла к центру. Двор поехал вбок. Я сделал полшага, чтобы устоять, не устоял и опёрся рукой о косяк ворот, и рука по косяку поехала, и я осел на одно колено нелепо и медленно, как оседают люди, до последнего делающие вид, что всё в порядке.

Шестьдесят человек на это посмотрели.

Никто не двинулся.

Вставать я не стал.

Не мог, впрочем, тоже. Но и сумей я, не стал бы: человек, который рвётся встать и падает второй раз, выглядит хуже человека, который стоит на колене и не торопится. Второе можно выдать за что угодно, первое нельзя выдать ни за что.

Поэтому я остался на колене, опустил голову и стал считать.

Считал я секунды до того, как кто-нибудь двинется, потому что это число сообщило бы мне больше, чем весь предыдущий день.

Досчитал до девяти.

Стоя на колене в воротах собственного дома, в чужом теле, перед шестью десятками солдат, я успел додумать одну связную мысль, и притом профессиональную: вот теперь я точно знаю, кем меня здесь считают.

Потому что к упавшему принцу бегут. Даже к нелюбимому. Особенно к нелюбимому, потому что не побежать опаснее.

Девять секунд, и не побежал никто.

Кроме одного.

Шаги я услышал раньше, чем поднял голову: тяжёлые, неторопливые, без спешки, и вокруг них двор расступался.

Меня взяли под локоть и подняли, как поднимают мешок: без нежности и без грубости, одним движением, поставив ровно.

«Скамью сюда. И воды».

Голос был низкий и совершенно спокойный.

Я разогнулся и посмотрел на него.

Старик. Лет семидесяти, седой полностью, стриженный коротко. Сложён как человек, который всю жизнь носил тяжести и не перестал. Лицо простое, широкое, из тех, что располагают с первого взгляда, и это сочетание простого лица с ощущением опасности, шедшим от него ровно и постоянно, я так и не сумел разложить.

Через шею у него шёл шрам.

Широкая рваная борозда от угла челюсти вниз, к ключице, стянутая старой белой тканью рубца. Такие раны не зашивают, такие раны просто не переживают. Я в своё время видел достаточно медицинских снимков, чтобы понимать: человек с этим шрамом обязан был умереть на месте, где его получил.

На предплечьях, там, где рукава были закатаны, кожа шла в тёмных ветвящихся полосах.

Похоже на след ожога. Не ожог: рисунок был слишком правильный, слишком похожий на корни или на молнию, и уходил под рукав вверх. То же самое, но слабее, я потом увидел ещё у семерых во дворе, и у всех семерых оно располагалось одинаково.

Что это, я не знал. Знал только, что это метка, что её видно издалека и что носят её не все.

Скамью принесли раньше, чем он договорил.

«Сядьте, господин», сказал старик.

Я сел, потому что стоять действительно больше не мог.

Он подождал, пока принесут воду, и подал мне её сам. Услугой это не выглядело. Просто человек, у которого в руках оказалась кружка, отдал её тому, кому она нужнее.

«Пейте медленно. Вы четвёртый день не едите».

Я поднял на него глаза.

Откуда он это взял, я сообразил не сразу, а сообразив, чуть не рассмеялся.

Он не знал. Он видел.

Кожа под глазами, цвет губ, то, как меня повело в воротах и в какую сторону, как я взял кружку и сколько держал её, прежде чем поднести ко рту. Для человека, который полвека выводил людей на этот песок и смотрел, кто из них дойдёт до конца смены, всё перечисленное складывается в одну строчку и читается с шести шагов.

Я всю жизнь читал лица. Он всю жизнь читал тела, и получалось у него не хуже, а сегодня, пожалуй, и лучше, потому что моё собственное я прочесть не сумел и довёл до того, что упал в воротах при свидетелях.

Знакомство вышло неприятное. Я не люблю встречать людей, работающих моим инструментом.

Он смотрел на меня без всякого выражения, и в этом отсутствии выражения было нечто, чего я во дворе больше ни у кого не встретил. Он не жалел меня, не оценивал меня и ничего от меня не хотел.

«Скажи ему, что у принца горло», подала голос Сельвия от стены.

«Я вижу, что у него горло».

Он сказал это, не поворачиваясь к ней.

Сельвия осеклась, и вот это меня озадачило больше всего, что я видел за утро.

Женщина, которая четверть часа назад распоряжалась мной в моей собственной комнате и называла меня мелким и бездарным существом, оборвала себя на полуслове от шести слов, сказанных ей в спину.

Чином старик, командующий двором, наставницу наследника не превосходит настолько, чтобы затыкать её при подчинённых.

Между ними двумя лежало что-то другое, и лежало давно, и я его не понимал.

Она не обиделась и не испугалась. Она просто перестала говорить, как перестают в присутствии человека, при котором говорить не следует и от которого всё же не уходят.

Гальба на неё не посмотрел ни разу. Ни тогда, ни потом за всё утро.

Отложил я и это.

Потом старик сделал полшага в сторону, ровно настолько, чтобы загородить меня от двора спиной, и негромко бросил через плечо в пространство:

«Работаем. Чего встали».

Счёт возобновился через три секунды. Деревянный стук вернулся. Шестьдесят человек занялись своим делом, и я перестал быть зрелищем, и произошло это потому, что один человек сказал три слова.

Вот тогда я и понял, зачем он загородил меня спиной.

Молодой солдат, тот самый, который орал приветствие, крутился рядом с ведром и не уходил.

Он был из тех, кто не умеет молчать, когда рядом происходит что-нибудь любопытное, и через минуту не выдержал.

«Вы не серчайте на командира, господин. Он со всеми так».

Я вопросительно поднял брови. Приём дешёвый, зато работает на любом языке и не требует голоса.

«Так это же Гальба», сказал парень с удивлением человека, которому предложили объяснить, что такое вода. «Он тут с Основания. Он ещё деда вашего живым видел, вот как я вас».

И, оглянувшись, добавил тише, тоном мальчишки, повторяющего казарменную легенду:

«Говорят, ему в Ланнскую кампанию горло вскрыли, а он в тот же день на ногах стоял».

Тут его позвали, и он убежал, и больше в тот день я его не видел.

Я сидел на скамье, держал кружку двумя руками и складывал.

Основание. Дед. Ланнская кампания. Четыре слова, которых я вчера не встретил ни разу, и все четыре произнесены между делом, потому что здесь их знает каждый.

И «горло вскрыли, а он в тот же день на ногах стоял», сказанное тоном, каким сообщают не о чуде, а о служебном достижении.

Кружку я поставил на скамью и подумал, что мне следовало быть внимательнее ещё вчера, когда я решил, будто разобрался в этом мире по бумагам.

Разобрался я в нём ещё через четверть часа.

Гальба вывел на песок двоих и поставил их в тридцати шагах друг от друга, и по двору прошло движение: люди развернулись смотреть.

Один был лет сорока, кряжистый, с тёмными полосами на предплечьях. Второй моложе и без полос.

Гальба хлопнул в ладоши.

Дальше произошло то, чего я не могу описать честно, потому что честно описать я не успел.

Кряжистый пошёл вперёд, и первые три шага были шагами обыкновенного человека, а потом он пропал.

Не исчез. Он остался на песке, я это видел, и песок за ним взлетел одной длинной полосой. Просто мой глаз потерял его в середине пути и нашёл уже вплотную к молодому, и между этими двумя положениями не было ничего.

Молодой едва успел поднять руку. Деревянный меч ударил его в бок и отбросил на два шага, и упал он тяжело, всем телом.

Тридцать шагов. Я потом считал по следам на песке: полоса шла ровно и заняла, по моим прикидкам, меньше секунды.

Люди вокруг не ахнули. Двое кивнули, один что-то сказал соседу, кто-то засмеялся над упавшим.

А потом я посмотрел на кряжистого.

Он стоял на месте, опустив руки, и дышал так, как дышат после трёхсот шагов бегом. Лицо у него сделалось серым. Он постоял, сел прямо на песок, и ему принесли воду, и никто не сказал ни слова, и вода была явно приготовлена заранее.

Поднимался он через минуту неловко, придерживаясь за колено.

Я смотрел на всё это очень внимательно.

Значит, так. Человек способен на то, на что человек не способен. Способен только короткими кусками. За кусок платит немедленно и заметно, и цена всем известна, потому что воду приготовили заранее.

И полосы на коже есть у тех, кто так умеет, и нет у тех, кто не умеет.

Я сидел на скамье и пересобирал в голове всё, что напридумывал за прошлую ночь, и всё, что я напридумывал, годилось теперь разве что на растопку. Планировал я, исходя из мира, где тело работает как тело.

Тут оно работало иначе, и правил я не знал ни одного.

Гальба выпустил вторую пару, потом третью, и с каждой я узнавал что-нибудь новое, и ничего из узнанного мне не нравилось.

Молодых били всерьёз. Одного унесли.

Никто не считал это происшествием.

Солнце дошло до середины и встало над двором, и по тому, как люди начали коситься на тень от стены, я понял, что смена скоро кончится.

Из ворот вышел писарь с доской, встал у стены и принялся выкликать по списку. Люди подходили, называли себя, он ставил отметку. Я слушал вполуха, пока не сообразил, что он делает.

Он ведёт учёт присутствия. Ежедневный. С числом наверху доски.

Числа я не разглядел с шести шагов, зато разглядел, что оно там есть и что писарь после каждой смены уносит доску куда-то внутрь.

Первая полезная находка за день. Я записал её себе туда же, куда складывал всё остальное.

Смена кончилась, и двор начал редеть.

Гальба подошёл ко мне сам.

«Завтра приходите пораньше», сказал он. «В жару здесь стоять нечего».

Я кивнул.

«И поешьте. Хоть бульона. Без этого через два дня вас отсюда понесут, а мне отвечать».

Шутка это или распоряжение, я так и не понял: тем же голосом он командовал сменой.

Потом он посмотрел мимо меня, на середину двора, где двое ещё разбирали стойки, и сказал уже другим тоном, деловым:

«Маркус. Останься».

Один из двоих выпрямился.

Лет тридцати, среднего роста, с широкими плечами и спокойным лицом человека, которого редко о чём-нибудь спрашивают. Полос на предплечьях у него не было. Он подошёл, встал и стал ждать.

«Господин наследник будет ходить сюда каждый день», сказал Гальба, обращаясь к нему, но глядя на меня. «С завтрашнего. Начнём с самого простого, чтобы не убить сразу. Работать будешь с ним ты».

Маркус посмотрел на меня.

Смотрел он ровно секунду, и за эту секунду в его лице ничего не изменилось, и именно поэтому я всё прочёл.

Ему только что поручили нянчить бесполезного мальчишку. При шестидесяти свидетелях. И отказаться он не мог.

«Слушаюсь», сказал Маркус.

Сельвия отделилась от стены и пошла к воротам, и я понял, что мне пора.

Поднимаясь со скамьи, я наткнулся на очень простую мысль, впервые за двое суток касавшуюся будущего, а не прошлого.

Завтра меня выведут на этот песок. Не сегодня, потому что сегодня я упал в воротах и тем самым купил себе один день. Завтра выведут.

Шестьдесят человек будут смотреть, как наследник империи стоит с деревянной палкой напротив взрослого мужчины, и все шестьдесят прекрасно понимают, чем это кончается.

Я оглянулся на двор от ворот.

Песок, столбы, стойки с оружием, тёмные полосы на чужих руках и человек, пересекающий тридцать шагов быстрее, чем за ним успевает глаз.

Драться я не умею. В этом теле я не умею даже стоять.

Значит, драка отменяется, а придумать надо что-нибудь другое, и придумать до завтрашнего утра.