Двор стоял на сваях, в трёх верстах от пристани, там, где протока подходит к самой дороге: в паводок это место уходит под воду по пояс.
Свай было сорок с лишним, и все они за годы обросли снизу серо-зелёной коркой, а сверху почернели от смолы, которой их подмазывали всякую весну. Настил лежал на них неровно и в двух местах пружинил. Ограду держали тростниковые щиты в два слоя, вязанные с зимы, и тростник этот к осени высох, побурел и шелестел от всякого движения воздуха, отчего казалось, что за оградой кто-то ходит, даже когда там не ходил никто. Внутри был утоптанный круг шагов в двадцать, три навеса по краю, помост для тех, кто платит за место, и длинная бочка у ворот, на которой считали деньги.
Дельта начиналась сразу за оградой и шла до самого края света.
Протоки тут переставляются каждый паводок, и никакой карты им нет. Вода стоит бурая, тёплая, с плёнкой, и пахнет илом, гниющим тростником и солью с варниц, и запах этот к вечеру густеет так, что его чувствуешь языком. Цапли стоят на отмелях, не шевелясь по часу. Утки поднимаются с протоки разом и садятся тоже разом. Мошка идёт стеной от заката и до полной темноты, и от неё не спасает ничто, кроме дыма, а дым тут жгут всюду, и от этого над всей дельтой к ночи стоит низкая сизая полоса.
Комар в этих местах убивает больше людей, чем все кулачные дворы низовий, вместе взятые.
Приходили с барж, с солеварен, из рисовых артелей и с самой пристани, приходили в основном тэхи и приморские, и ставили не крупно, зато все. За один вечер бочка собирала больше, чем стоил весь двор со сваями и щитами.
Дрались через день, а в конце месяца через день дважды.
Книгу выносили в первый день месяца, и выносили не для кабальных.
Её выносили для тех, кто ставит: двор жил ставками, а ставящий хочет знать, за кого платит. Книгу клали на бочку у ворот, писарь садился рядом, и всякий желающий мог послушать, как читают строки.
Штопаный слушал вместе со всеми, стоя у стены и не подходя ближе, потому что подходить ближе кабальному не полагалось.
Стоял он всегда на одном и том же месте: у щита, левым плечом к тростнику, лицом к воротам и спиной к глухой стороне ограды. Место это он выбрал в первый же месяц и с тех пор не менял, и если оно оказывалось занято, ждал, пока освободится. Ставящие толклись перед бочкой плотно, толкали друг друга, лезли слушать, и всякий раз кто-нибудь оказывался у него за спиной, и всякий раз он это чувствовал раньше, чем слышал. Он не оборачивался. Он просто переставал слушать книгу до тех пор, пока человек не отходил.
Строк про него было три.
Первая называла сумму, с которой он вошёл. Вторая называла сумму нынешнюю. Третья называла содержание за истекший месяц: постой, еда, полотно, мазь, и отдельной строчкой лекарь, которого к нему не звали ни разу за четыре года.
Он слушал внимательно и запоминал числа с первого раза. Читали быстро, и повторять не стали бы.
Вошёл он с девятьюстами.
Нынешняя стояла тысяча триста сорок восемь.
За месяц он вышел четыре раза, из них трижды взял, и дом получил с этого столько, что хватило бы на годовое содержание мелкого писаря. Ни одна из этих монет в его строку не вошла: деньги дома идут дому, а долг остаётся долгом, и связывать их порядок не велит.
Содержание за месяц выходило тридцать одна.
Тридцать одна, прибавленная к прошлому итогу, давала нынешний, и вычислить это мог всякий, кто умеет складывать.
Складывать умели не все.
Писаря звали Тос, и было ему четырнадцать.
Он писал за еду и место в сенях, писал криво, но разборчиво, и считал плохо. В третий месяц Штопаный заметил у него ошибку в сложении, потом заметил вторую, потом перестал считать ошибки и стал считать, в чью пользу они выходят.
Из одиннадцати замеченных за два года девять были в пользу дома.
Двух в пользу дома хватило бы, чтобы объяснить это умыслом. Девять из одиннадцати объяснялись хуже: мальчишка сбивался там, где сбивается всякий, кто устал, а устаёт он к концу столбца, а к концу столбца в этой книге стоят вычеты. Никто не подучивал его врать. Его посадили за книгу двенадцати лет от роду, потому что двенадцатилетний писарь стоит еды и угла, а взрослый стоит денег, и дом получил ровно то, за что заплатил: кривой почерк, разборчивые буквы и утомление к нижней трети страницы. Всё остальное сделалось само.
Сказать об этом Штопаный не мог.
Кабальный, поправивший писаря, тем самым объявляет, что умеет читать и считать. Умеющего читать и считать держат иначе: не бьют, не гоняют и не тратят зря, зато не оставляют одного ни на минуту и вписывают в другую графу.
Он проверил это однажды, на второй год, дёшево: спросил у Тоса, что значит одно слово в чужой строке, и спросил так, будто не знает. Тос объяснил и сказал об этом хозяину в тот же вечер, потому что двенадцатилетний рассказывает всё.
Три дня после этого Штопаного не выпускали со двора.
Больше он не спрашивал.
Тос был к нему добр без всякой причины, как дети добры к тем, кого у них на глазах часто бьют.
Он оставлял ему воду, когда воды не полагалось, и один раз принёс мазь, украв её у себя же из строки. Он садился рядом на настил в те вечера, когда драк не было, и рассказывал про свою деревню в четырёх днях отсюда вверх по протоке, про сестру, которая старше и уже замужем, про то, что дома у них земля родит два раза и что он вернётся туда через два года, потому что он не кабальный, а нанятый, и в книге у него стоит срок.
Штопаный слушал и не поправлял.
Мальчишка писал в этой книге второй год и ни разу не прочёл собственной строки внимательно. Срок у него стоял, стояло и содержание, и содержание за два года съело задаток, а к концу третьего съест и срок. Дальше его никто не станет держать силой и никто не станет выгонять. Ему просто скажут, что он должен, покажут книгу, которую он сам и вёл, и он поверит своей руке, потому что рука его, и цифры его, и ошибался он в них сам.
Сказать об этом означало то же самое, что и поправить сложение.
Своё он считал сам и держал счёт в другом.
Дом считал монетами. Штопаный считал днями, ибо платил он в этом дворе не деньгами.
Вечером его поставили против человека по прозвищу Кадка.
Кадка был старше на шесть лет, тяжелее на треть и стоял в кабале у дома девятый год. Дрался он широко, шумно и с удовольствием, и публике это нравилось. За четыре года они сходились одиннадцать раз, и Штопаный взял восемь.
Каждый бой он считал заранее.
Расход у него шёл по двум статьям, и обе брались из одного запаса.
Первая была крепь. Крепь входит через короткий жёсткий выдох, а выдыхал он не так, как люди. Грудь была ломаная и срослась криво, и всякий раз, когда он загонял воздух в тот угол, откуда крепь берётся, слева под рёбрами вставало горячее и тупое, и первые полминуты после входа он видел хуже, чем слышал. Тело умело это делать само, с семи лет. Отец ставил его во дворе палкой и счётом каждое утро, зимой и летом, и научил раньше, чем мальчик научился спрашивать, зачем это надо. Голова того времени почти не помнила. Руки помнили всё и делали своё без спроса, и не было ни одного способа отучить их, кроме как перестать дышать вовсе.
Минута полной крепи стоит человеку нескольких дней. Ему она стоила дороже, потому что он платил ещё и за вход.
Вторая статья была то, чем он потом себя чинил. Записана она у него в приходской книге второй мерой, работной, как у всякого лекаря и всякого каменщика, и ничего примечательного в этой записи нет.
Хозяин двора знал про вторую, знал давно и купил его именно за неё.
Боец, который на другой день встаёт, стоит трёх бойцов, которые лежат неделю. Двор сосчитал это в первый же год и с тех пор ставил его вчетверо чаще прочих. Учить его никто не стал: учить дорого, а тратить дёшево, и человек, который сам себя латает, окупается вдвое: и работой, и починкой.
Отсюда выходил весь его счёт, и счёт был простой.
Всякий бой можно взять тремя способами. Быстро и в крепи: полминуты, четыре дня. Долго и без крепи: восемь минут, зато потом рёбра, губа, ухо, и на починку уйдёт больше, чем на крепь.
И третий способ, который он выучил сам и который дому не нравился.
Третий состоял в том, чтобы взять чужой привычкой и отдать только то, что зарастает само.
Кадку он взял на четвёртой минуте, не входя в крепь ни разу.
Всё, что для этого требовалось, он знал наизусть. Кадка бьёт справа два раза подряд и на третий открывает бок: на третьем у него кончается воздух. Одиннадцать сходов дали одиннадцать подтверждений, и в двенадцатый раз ничего не переменилось: тело у человека одно на всю жизнь, привычка кладётся в него годами и вынимается только вместе с ним.
Он пропустил два и стал ждать третьего.
Пропустить нарочно труднее, чем закрыться. Закрывается тело само, и отучать его от этого пришлось полтора года. Подставлять надо не туда, куда бьют, а туда, где дешевле, и подставлять на полпальца, и в ту же долю секунды держать лицо человека, который просто не успел, потому что двор смотрит на лицо и по лицу решает, было это мастерство или неудача.
Первый он принял вскользь, в бровь.
Бровь рассекается от всякого касания, кровь идёт обильно и сразу, заливает глаз и щёку, и публике это нравится больше всего прочего, потому что кровь видно с помоста. Зарастает она сама.
Второй он принял в плечо, повернувшись так, чтобы удар лёг в мясо, а не в сустав. Плечо будет болеть шесть дней и пройдёт.
Чинить не придётся ни того, ни другого.
Третий пришёл, и он ударил один раз, в бок, туда, где у Кадки кончался воздух.
Кадка сел.
Сел он тяжело и не сразу, сперва на одно колено, потом на настил, и рукой всё это время искал опоры и не нашёл. Дышал он открытым ртом, коротко и часто, и лицо у него было удивлённое. Его, при таком весе, свалили одним движением.
Двор молчал недолго и после засвистел. Четыре минуты и один удар не стоят тех денег, которые за них уплачены.
Штопаный стоял, дышал через рот и считал.
Крепи ноль. Починки ноль. Расход за вечер: ничего, кроме брови, которая зарастёт сама к четвергу.
Он взял бой и не заплатил за него ни одного дня, и был это третий такой бой за месяц, и никто во дворе, включая Кадку, не знал, что тут произошло.
Ночью он всё-таки закрыл бровь.
Закрывал потому, что рассечение над глазом открывается вторично от первого же касания, а в четверг ему предстояло получать в лицо нарочно, и открытая бровь залила бы глаз в первом же круге.
Как это делается, он объяснить не мог никому и никогда не пробовал.
Изнутри оно похоже на то, как задерживают дыхание: усилие идёт непрерывно и ровно, и его нельзя ни ослабить, ни отпустить на середине, и всё это время надо держать в голове ровно одно место и ничего больше. Кончается разом. После хочется сесть. Он и садился, всегда на одно и то же место у стены, спиной к щиту, и сидел, покуда не отпустит, и отпускало через сотню вдохов или через полторы, смотря по работе.
Работа заняла у него меньше минуты и обошлась примерно в полдня.
Полдня он мог назвать точно, потому что вёл этот счёт четыре года и знал цену всякой своей починки до мелочи: бровь полдня, губа день, ребро от четырёх до девяти, глубокое в мясо неделя. Считал он с запасом в большую сторону и всё равно, вероятно, ошибался в свою пользу, потому что проверить было не на чем.
Хозяин позвал его к себе после боя и говорил недолго.
Ставили в этот вечер сто с лишним монет, и дом взял с них меньше, чем брал обыкновенно, потому что коротким боям не верят. Ставящие любят видеть, за что платят.
«Ты дерёшься скучно», сказал хозяин.
Штопаный молчал: отвечать не полагалось.
«В четверг тебя ставлю против приезжего с пристани. Возьмёшь. Только не сразу».
«Сколько».
«Два круга отдашь. Потом бери».
Хозяин сказал это спокойно и по-деловому, и в голосе у него не было ни злобы, ни жестокости, ни удовольствия. Он назначал работу так же, как назначал её грузчикам на своей барже: столько-то поднять, столько-то отнести.
Два круга отдать означало пропустить в лицо и в корпус столько, сколько нужно, чтобы ставящие поверили. Дальше вставать. Дальше брать.
Чинить это придётся своим.
Он вышел во двор, сел у стены и стал считать, во что обойдётся четверг.
Считал он долго, и вышло у него от одиннадцати до восемнадцати дней, потому что рёбра он себе уже ломал и знал цену, а нос и ухо считаются отдельно.
Одиннадцать дней он мог представить. Восемнадцать не мог.
За четыре года двор истратил его, по его счёту, на семьсот с лишним дней. Семьсот с лишним дней составляют два года без малого, и это означало, что ему сейчас восемнадцать, а осталось у него столько, сколько осталось бы двадцатилетнему. Ещё четыре таких года, и он станет ровесником Кадки, не прожив ни дня сверх положенного. Ещё восемь, и разговаривать будет не о чем.
Долг за то же время вырос на четыреста сорок восемь монет.
Обе книги велись про одного человека, и ни одна из них ему не принадлежала.
Под навесом у ворот жгли на ночь старые щиты. Тростник в паводок гниёт, и его меняют каждую осень.
Он сидел и смотрел, как горит.
Сухой тростник берётся весь разом и горит быстро и высоко, с треском, и в первые секунды видно, как огонь идёт по вязке от узла к узлу, потому что вязка суше стеблей. Потом щит перестаёт быть щитом. Он оседает, теряет форму, делается кучей углей, и в углях ещё некоторое время держится тот самый порядок, в котором его вязали зимой, а после не держится и он. Огонь от этого не убавляется нисколько. Он берёт следующий щит.
Смотреть на огонь Штопаный любил с раннего детства и знал за собой, что смотрит дольше, чем нужно.
Раньше он не умел объяснить, чем оно его держит. Мальчиком он просто сидел перед всяким огнём, какой попадался, и его за это били и оттаскивали, и один раз чуть не сгорел двор, и он не мог сказать, зачем поджёг, потому что и сам не знал. Объяснил он себе только прошлым летом, и объяснение оказалось коротким.
Щит горит и перестаёт быть щитом. Огонь идёт дальше.
Всё, что он видел за восемнадцать лет, устроено так, что тратится и кончается. Отцовские дни, его собственные, мазь в строке, тростник в ограде, деньги в бочке, содержание за месяц, срок мальчишки Тоса. Всякое тело кончается, и кончается оно понемногу и всё время, и счёт этому ведут в книгах, которые тебе не принадлежат. Не кончается движение. Куда оно уходит, когда кончилось тело, не сказал ему ни один человек, включая тех, кому за это платят.
Вопрос у него стоял не о душе.
Про душу он слышал столько, что хватило бы на всю жизнь, и слышал от людей, которых все хвалили. О таких людях он с некоторых пор думал хуже, чем о тех, кого все бранили, и оснований своих никому не излагал.
Спрашивал он буквально и по-счётному: можно ли устроить так, чтобы живое перестало умирать телом.
Можно ли устроить, чтобы перестало.
Вопрос этот сидел в нём не первый год и был он у него единственным, и всё, что он видел вокруг, годилось этому вопросу в материал. Человек с мерой тратит себя. Человек с крепью тратит себя. У него было и то и другое, и брались они из одного запаса, и всякий раз, делаясь сильнее, он делался короче. Двор считал его монетами и был в своём праве. Он считал себя днями и был в своём. И оба счёта сходились в том, что запас конечен, а конечность эта нигде и никем не объяснена, кроме как словами, которые он читал ребёнком и которым не поверил.
Ответа он ни у кого не спрашивал, потому что спрашивать было не у кого, а спросивший в этом дворе получил бы по зубам за учёность.
В четверг предстояло отдать два круга.
Он досидел у огня, покуда не прогорело, и считал наперёд, где именно будет дешевле стоять.
В Кэсоне в тот же вечер я второй раз садился играть с Гальбой.
Гальба сидел напротив, на низком табурете, и смотрел не на поле. Он смотрел на мои руки, как смотрел всегда, и в этом состояло всё его преимущество и вся моя задача.
Кожа с расчерченными областями лежала между нами. Её вынул из мешка Кларус и разложил молча, и никто из троих не сказал вслух, чьё это. Ветий был у лекарей при гарнизоне девятый день.
Нев сидел на пороге, ел и смотрел, как играют.
За два вечера он не сделал ни одного хода и ни разу не попросился, зато перед всякой моей поверкой поднимал голову.
«Ты опять соврёшь», сказал он в первый вечер.
«Откуда знаешь?»
«Ты дышишь по-другому».
Гальба на это засмеялся, коротко и первый раз за неделю, и сказал мальчишке, что тот пойдёт далеко.
Играли мы в «Долгую» второй вечер подряд, и затеял это я: до поверки оставалось меньше недели, читать я в те дни не мог и сидеть без дела не умел.
Первый вечер я проиграл дважды, и оба раза одинаково.
Разбирал я это ночью и добрался наконец до конца часа за полтора, из которых час ушёл на то, чтобы перестать искать ошибку там, где её не было. Ошибки в игре я не делал ни одной. Гальба спрашивал ровно там, где я врал, и не спрашивал там, где я говорил правду, и сделал это восемь раз подряд, а восемь раз подряд случайностью не бывают. Читать ложь ему было нечем: ложь ничем не отличается от прочего и выглядит в точности как всё остальное, потому что произносит её тот же человек, тем же голосом и той же рукой. Читал он порядок, а порядок у человека один и тот же всю жизнь и не меняется даже тогда, когда человек об этом думает. Говорящий правду сперва кладёт камень и потом называет число: число у него уже есть. Врущий сперва называет и потом кладёт, потому что ему надо услышать, как оно звучит, и решить по звуку, годится ли.
Всё, что я делал прежде, было попыткой врать убедительнее.
Задача же состояла в другом: чтобы у меня не было двух порядков.
Со второго вечера я стал называть первым всегда.
Всегда, при всякой поверке, при правде и при неправде, одним и тем же движением: назвать, помолчать один вдох, положить.
Первые три круга он спросил трижды, и трижды я говорил правду.
Спросивший напрасно отдаёт стояние. Гальба отдал три и остался без единого: он спрашивал там, где спрашивал всегда, и не мог знать, что прежнего указателя больше нет.
Дальше спрашивать ему стало нечем, и дальше начиналась игра.
Я объявил в первой области девять, имея семь, и объявил тем же движением, каким пятью минутами раньше объявил в третьей честные пять.
Гальба посмотрел на руку. Рука сделала то же самое.
Он взял свой камень, подержал его и положил в четвёртую, и по одному этому я понял, что впервые за два вечера он не знает.
Дальше я четыре хода подряд не делал ничего, кроме одного: доносил в первую область по камню.
Донёс два. К последнему кругу их стало девять.
Перевернули поле.
В первой области у меня было девять. Во второй одиннадцать, как объявлено. В третьей пять, как объявлено. В четвёртой я не объявлял вовсе.
Всё сошлось.
У Гальбы в одной области не сошлось на два: во второй половине он перестал мне верить и начал перестраиваться, а перестроившийся посреди партии врёт хуже, чем врал сначала.
Он собрал камни, ссыпал их в мешочек из старой перчатки и завязал.
«Кто вас научил называть первым?»
«Вы».
Гальба посмотрел на меня, потом на кожу, потом опять на меня.
«Я показал наоборот».
«Вы показали, что вы читаете. Дальше я считал сам».
Он помолчал.
«Ветий вас и на десятой партии не поймал бы», сказал он наконец. «Ветий смотрит на камни».
Нев с порога сказал, что в третьей области я говорил правду.
Он сказал это между делом, доедая, и сказал верно: в третьей области я объявил пять и имел пять. Я спросил, как он узнал, и он ответил тем же, чем ответил вчера: дышу по-другому. Дальше выяснилось, что дышу я по-другому только на правде, а на лжи держу вдох, пока жду, спросят или нет.
Полтора часа я убил на то, чтобы отучиться от одного порядка, и всё это время имел при себе второй, и заметил его не я.
Выиграл я одну поверку из шести, партию в целом взял по числу сошедшихся областей и никакого торжества по этому поводу не испытал.
Сидя после над сложенной кожей, я разобрал, что именно сделал, и вышло не то, что я собирался сделать.
Врать я умею с прежней жизни и умею неплохо, и учиться этому мне было не нужно. Правда и ложь выглядят у меня теперь одинаково, и сделал я это не в игре, а в себе. Прежде у меня было два состояния и переход между ними, и переход этот я всю жизнь старался спрятать и прятал хорошо, а всё же прятал. Теперь прятать нечего, потому что нет и перехода. Обратно оно уже не встанет: тело выучило одно движение вместо двух и второго не помнит.
До поверки оставалось меньше недели.
Скоро чиновник Палаты будет читать вслух графы сорока домов, в одиннадцати из них первой строкой ляжет свежая бумага, и мне предстоит объявлять числа при двухстах свидетелях, из которых половина умеет считать.
Хорошо, что я потренировался на своих.
Мысль пришла сама, и в ней не было ничего, кроме удовлетворения, и я успел додумать её до конца прежде, чем заметил, о ком она.
Письмо Друза я вскрыл в ту же ночь.
Оно лежало нераспечатанным третий день, и все три дня я находил причины его не открывать, и причины были верные, и все до одной ложные.
Печать я снял ножом, а не сломал. Печать брата стоит того, чтобы её сохранить.
Внутри лежало четыре листа, исписанных с обеих сторон крупным и небрежным почерком человека, который никогда в жизни не переписывал набело.
Первую строку я прочёл, стоя у стола, и дальше сел.