Четверых к одиннадцатому.
Двадцать два человека, десять дней, ни бумаги, ни карандаша, ни часа свободного времени.
Начал я с того, с чего начинают всякую такую работу. Я спросил себя, что могу считать даром.
Даром считается то, что и так проходит перед глазами. Всё прочее стоит времени, а времени у меня нет ни минуты: хожу я одиннадцать часов, ем стоя и засыпаю прежде, чем додумываю первую мысль. Идти и смотреть я могу, покуда иду. Останавливаться и смотреть я не могу ни разу за день, и всякий, кто остановится тут на минуту без дела, эту минуту после отработает.
Нашлось у меня три вещи, и все три бесплатные.
Считаю я хлеб.
Кусок выдают вечером, и с ним человек поступает одним из двух способов: съедает целиком тут же, стоя у доски, либо отламывает и прячет за пазуху, и прячет он обыкновенно треть, а иные половину. Прятать есть смысл одному человеку, тому, кто рассчитывает на завтрашнее утро. Утром хлеба не дают, дают его вечером, спрятанный кусок идёт человеку в завтрак, и съесть его надо перед выходом, иначе первые два часа на морозе пропадают.
Прячущий живёт до завтра.
Съедающий целиком живёт до ночи.
Переход от одного к другому случается один раз и обратно не идёт ни у кого. Стоит мне это той четверти часа, покуда режут и раздают, и смотреть надо на руки у доски: лицо тут ничего не скажет, а рука видна.
Смотрел я двенадцать вечеров подряд, считая февральские.
Считаю я речь.
Говорят тут мало и говорят по делу, и всё-таки говорят: спрашивают, сколько часов до вечера, ругаются на наледь, просят подвинуться, называют своё число. За день на человека выходит от трёх слов до сорока, и посчитать это можно, если считать одного зараз. Человек, переставший говорить вовсе, прошёл дальше того, кто съедает хлеб целиком. Воздух на морозе стоит тепла, всякий это знает, и всякий всё же говорит, потому что молчать тяжелее. Замолкают оттого, что перестало хотеться, а хотеться перестаёт позже всего прочего.
Считаю я обувь.
На второе своё утро тут я заметил, где стоит моя, и выиграл две минуты, и порядок этот держат все: обувь ставят у изголовья носками к проходу, потому что в темноте искать её негде. Человек, переставший ставить её носками, потеряет назавтра минуту. Минута утром стоит дорого, и знают это все. Переставший её беречь перестал считать своё время, а своё время человек считает, покуда полагает, что оно у него есть.
Три вещи, и ни одна из них не болезнь.
Лекарь ни одной из них не смотрит.
Теперь про то, как я это складывал, и вот тут была вся работа.
Числа у меня в голове не держатся больше чем по два.
Знаю я это с февраля, проверял с тех пор дважды, и хуже не стало, и лучше тоже: беру третье и теряю первое. Складывать двадцать два числа я не могу, и одиннадцать не могу, и шесть не могу. Стало быть, считать я не стану. Стану я сравнивать. Сравнение требует двоих и больше никого: берёшь двух человек и решаешь одно, который из них дальше, и решается это в три вопроса, и держать в голове надо ровно двоих, а двоих я держу. Дальше ставишь третьего против того, кто вышел хуже. Если он хуже и этого, он садится ниже. Если лучше, подымаешь его и сравниваешь со следующим, и так, покуда не станет на своё место. Всякий новый человек садится в ряд за столько сравнений, сколько людей в ряду уже стоит, и прочий ряд от этого не трогается вовсе. За десять вечеров таких сравнений у меня вышло около двух сотен.
Способ этот я знаю с прежней жизни и никогда не считал его хорошим.
Он медленный и он унизительный: так раскладывают бумаги писари, не умеющие считать, и я так не работал ни разу за сорок пять лет, потому что мне не было нужды. Нынче нужда есть. Способ выбрал не я. Его выбрала моя голова, вернее, то, что в ней осталось: она держит двоих, и от этого работа идёт парами и занимает десять дней вместо одного вечера.
То, что меня убивает, назначило порядок, в каком я стану называть других.
Записываю это и нахожу тут одну точность.
Гету я в те дни искал на откосе по привычке и находил дважды из десяти.
Третьего апреля он стоял с ломом. Седьмого я не нашёл его вовсе, и восьмого не нашёл, и девятого нашёл сидящим у самого верха, где ссыпают. Сидящий на отвале виден издали, потому что прочие двадцать стоят. Никто его оттуда не гонит: для конвойного это лишняя работа, которую назавтра пришлось бы делать снова.
Ряд у меня на двадцать два человека восьмой бригады.
Гета в четвёртой.
Первые три вечера ушли впустую, потому что я сравнивал не то.
Сравнивал я, кто хуже выглядит, и ответ у меня всякий раз выходил быстрый и всякий раз негодный. Хуже всех выглядит Публий, и он двенадцатый год бьёт кайлом лучше всех на срезе.
На четвёртый вечер я понял, что смотрю не туда.
Клавдию не нужно знать, кто плох.
Ему нужно знать, кто не подымется.
Одно от другого отличается не глубиной, а ходом, и вот в чём тут дело.
Плохой идёт вниз ступеньками. Есть десятидневка, где у него просело, есть следующая, где он держится ровно, и есть третья, где он просел опять. Ступеньки означают причины: мороз, гнойная рука, потерянная рукавица, дурная пара, побои на разводе. Причины кончаются, и человек отыгрывает назад, и отыгрывает он не весь, но отыгрывает, и в этом всё. Не подымающийся идёт ровно. У него нет ни одной ступеньки: он не проседает и не отыгрывает, он всякий день делает чуть меньше вчерашнего, и делает он это без причины, а причины нет потому, что она одна и лежит внутри.
С четвёртого вечера место я бросил и стал сравнивать ход.
Дело пошло.
И на пятый вечер я упёрся в то, чего не предвидел вовсе.
Ряд мой стал путаться. Держал я в нём девятерых, и двое из девяти были у меня «тот, что с краю» и «тот, что кашляет», и на одиннадцатом сравнении я поставил одного вместо другого и заметил это через два дня. Ошибка вышла не от головы. Вышла она оттого, что метка была дурная: место у печи меняется, кашляют к весне многие, и всякая примета, взятая с виду, к третьему десятку сравнений перестаёт держаться.
Годна тут одна метка, и она не с виду.
Тем вечером я подошёл к человеку, которого видел с января, и спросил, как его зовут.
Про Постума надо сказать прежде, чем я назову, что с ним сделал.
Имя его я знал с первого своего вечера. Знал я его так, как знаю тут одиннадцать имён из двадцати двух: его называют у доски с хлебом, и я слышал «Постум» шестьдесят раз и ни разу не посмотрел, кому это говорят.
На пятый вечер я посмотрел.
Лет ему около тридцати пяти. Ростом невелик, широк в плечах, и широта эта осталась у него от прежнего, и по ней видно, что мяса на нём было много и ушло оно недавно.
Заговорил я с ним первым и про работу: про иное тут не начинают.
«Ты бочар?»
«Бочар».
«Отчего это по тебе видно?»
Он посмотрел на меня как на дурака, но без злости.
«Плечо. Обруч сажают с размаху, и всю жизнь с одной стороны».
Дальше с полчаса он говорил сам, и остановить его было нельзя.
Спрашивал я его четыре раза, и всякий раз коротко, и всякий раз он уходил в своё и не возвращался.
«Клёпку тешут топором. Пилить нельзя».
«Отчего нельзя?»
«Пила рвёт волокно. Тёсаная держит воду, пиленая потечёт на второй год».
«А сушат сколько?»
«Три года».
«Три?»
«Три», сказал Постум. «Трёхлетняя стоит вдвое против годовой, и всякий бочар это знает, и всякий второй берёт годовую. Три года ждать никто не хочет».
«А ты брал?»
«Я не брал».
Сказал он это так, как говорят про заведённое.
«Обруч сажают горячим. Он сам садится, покуда стынет, и тут вся хитрость. Посадил слишком горячим, бочка тебе через зиму рассохнется. Холодным не сядет вовсе».
«А как узнать?»
«Рукой. Поднёс и слышишь».
Сидит он за то, что бочки его пошли по соляному делу.
Дела своего он не понимает и объяснить мне не смог, и в приговоре у него стоит то самое низовое соляное дело девятьсот пятого года, по которому тут сижу я.
Тут я и остановился в третий раз за десять дней.
Просчитал я это в тот же вечер и просчитал начисто. Дело девятьсот пятого шло по всем низовьям, взяли по нему не двоих и не двадцать, и сидят по нему в этом округе, надо думать, сотни. Постум бочар из Остии. Тот, чьё имя я ношу, держал двор в Вешняках и возил, и от Остии до Вешняков полных четыре дня водою. Свести их могло бы одно: общий суд. Судили их порознь. По такому делу судят уездами, а не целиком, и приговоры у них с разными числами и с разными статьями срока.
Спрашивать его про Вешняки я не стал.
Не спросил я по правилу, которое тут вывел в первую неделю: спрашивающий про место сообщает о себе больше, чем узнаёт.
«Семья есть?»
«Жена и двое. В Остии».
«Старшему сколько?»
«Девять».
Тут он впервые за весь разговор подвинулся, сел иначе и заговорил медленнее.
«Я его перед взятием в подмастерья отдал. Своему же, по цеху. За неделю успел».
«Успел».
«Ремесло при нём будет», сказал Постум. «Ремесло не отнимут. Двор отняли, а ремесло при нём».
Постум стоит в моём ряду восемнадцатым из двадцати двух.
Идёт он ровно вниз с февраля, без единой ступеньки. Хлеб он перестал прятать двадцать шестого марта, и я это видел своими глазами и в тот же вечер отметил. Обувь свою он по-прежнему ставит носками к проходу, и в этом вся его тяжесть: он ещё бережёт минуту утром и уже не бережёт хлеба на завтра, а идёт это у людей в обратном порядке. Сперва человек бросает минуту, после бросает завтрашний день. У Постума вышло наоборот, и означает это одно: он не заметил, как перестал прятать. Рука сделала это за него.
Стало быть, он полагает, что держится.
Публия я разбирал два вечера и не разобрал.
Он ломает мне весь ряд, и ломает не тем, что стар и худ.
Двенадцатый год он даёт одно и то же. Не вниз и не вверх. Ступенек у него нет, и ровного склона у него нет тоже: у него прямая, и прямая эта идёт четвёртый год без движения. Мяса на нём нет давно, уходить больше нечему, и потому ничего и не уходит. Ест он то же, что все, работает больше всех и держится на том, чего у прочих нет и чему я названия не подберу: не на силе, которой в нём немного, и не на надежде, которой в нём нет ни на грош. Ряд мой устроен на том, что всякий человек куда-нибудь идёт.
Публий никуда не идёт. Он пришёл.
Места для такого в моём ряду нет. Поставил я его первым, потому что первым надо кого-нибудь поставить, и записал себе, что это неверно.
Если Клавдий однажды спросит меня, кого держать вечно, ответ у меня готов.
Такого вопроса тут не задают.
Рулл сломал мне ряд с другого конца.
Он идёт вверх с двадцать шестого марта, и идёт заметно: работает злее, ест быстрее, спит меньше и говорит больше всех в бригаде. Причина известна и лежит у него за пазухой в виде числа, которого он не забудет до смерти. Восемьдесят три дробь один.
Одна бумага из трёх, и Аквилий сказал ему цену в лицо.
Вот чего я про это не знал прежде и узнал за десять дней.
Надеждой в таком месте кормятся, а берётся она не из воздуха. Человек, у которого завелось дело, начинает прятать хлеб, беречь минуту и говорить, и выработка его подымается на десятую долю, и держится подъём, покуда держится дело. Стоит он дорого: тратит человек не запас, ибо запаса нет, а тратит то, чего у него нет вовсе, и платит после. Платить после согласны все и всегда. Рулл стоит в моём ряду шестым, а в феврале стоял бы шестнадцатым, и через год, когда бумаг станет две, а воли не станет, он рухнет разом и рухнет глубже, чем стоял.
Записывать это Клавдию я не буду.
Как устроен человек, он не спрашивал. Он спросил про четверых.
Опилия я оставил на последние два вечера.
Сравнивать его мне было не с кем, потому что про него я знаю больше, чем про всех прочих двадцать одного вместе: мы берёмся за одни жерди по полсотни раз на дню, и я вижу его руки в четверти аршина от своих одиннадцать часов подряд.
Ход у него ровный, и ступенек нет ни одной. Хлеб он перестал прятать в середине марта. Обувь ставит, но ставит как придётся, и стал так делать после комиссии. Со мною говорит по делу, с прочими не говорит вовсе. Лекарь назначил ему третий разряд, и лекарь был прав, и правоту его я теперь могу подтвердить с другого конца и другими средствами.
В ряду моём он стоит двадцать вторым.
Последним.
Считал я это трижды, и всякий раз выходило одно.
Первым в списке должен стоять Опилий, и стоять он должен с таким отрывом от девятнадцатого, что спорить тут не о чем.
Метод мой безупречен. Строился он десять дней на трёх честных наблюдениях и двух сотнях сравнений, не солгал ни в одном месте и назвал верно.
Опилия в списке нет.
Теперь про то, отчего его там нет, и запишу я это так, как оно есть.
Жалости у меня к нему нет, и писать её тут было бы нечестно. Я вижу этого человека одиннадцать часов в день три месяца, не знал его имени двадцать дней и спросил имя затем, чтобы вести счёт точнее.
Долга перед ним у меня нет никакого: он несёт мои шестнадцать ходок не по доброте, а оттого, что ему велели назвать число, и он его называет.
Причина одна, и она деловая.
Счёт ходок идёт с голоса, и голос подаёт передний.
Передний у меня один, и он знает, что в паре сорок, а в руках двадцать четыре. Знает он это три месяца и не сказал никому ни слова, и не скажет, ибо ему это тоже невыгодно: по бумаге сорок стоит и за ним.
Сними его, и мне дадут нового.
Новый выйдет на носилки в первый же день и в первый же вечер услышит, как называют сорок, и сосчитает сам, потому что считать тут умеют все. Дальше он либо промолчит, либо не промолчит.
Вероятности второго я не оцениваю никак: человека этого ещё нет на свете.
Опилий у меня величина известная.
Известную величину не меняют на неизвестную, покуда известная работает.
Держу я старика на носилках затем, что при нём моё число в безопасности.
Со стороны это видно одним способом: человек не назвал своего напарника.
Выглядит оно хорошо.
Список я отдал Клавдию десятого апреля, вечером, на площадке, и отдал я его голосом, потому что писать было нечем и не на чем.
Четыре имени.
Он выслушал и переспросил третье.
«Постум?»
«Постум».
«Он бочар. Он справный».
«Он не прячет хлеб с двадцать шестого марта».
Клавдий помолчал.
«И что?»
«И ничего. Он живёт до вечера. До завтра он не живёт с двадцать шестого числа, сам про это не знает и работает как прежде».
«Долго он так?»
«Десятидневки две. После сразу».
Клавдий посмотрел на меня дольше, чем в прошлый раз, и в лице у него по-прежнему не было ничего.
«Ты по хлебу считал?»
«По хлебу, по речи и по обуви».
«И всё?»
«И всё. Прочее стоит времени».
Тут он сделал то, чего я не ждал.
Он кивнул и сказал одно слово, и слово это было не про список.
«Толково».
Идти было пора, и он пошёл, и на третьем шаге обернулся.
«Про напарника своего ты мне ничего не сказал».
Стоял я и держал лицо, и держать его было нечем, и я это знал.
«Нет».
«А он у тебя где стоит?»
Ответить тут можно было двумя способами, и оба я знал наизусть, и выбирать между ними было некогда.
Сказал я правду.
«Последним».
Клавдий кивнул опять.
«Знаю», сказал он. «Я тебя не про список спрашивал».
И ушёл.
Вот что я про это думаю, и думал я об этом всю ночь и половину следующего дня.
Он знал всё наперёд.
Он знал, что Опилий последний, потому что он бригадир десятый год и глаз у него не хуже моего, и знал он, что я его не назову. Спросил он меня не затем, чтобы услышать имя, и не затем, чтобы поймать меня на жалости.
Спросил он, чтобы я услышал себя сам.
Нынче у него в бригаде есть человек, который умеет складывать людей в ряд и который однажды не назвал того, кого надо было назвать. Первое делает меня полезным. Второе делает меня понятным.
Понятный человек стоит у Клавдия дороже полезного.
За два месяца тут я выучил одиннадцать имён из двадцати двух.
За десять дней я выучил остальные одиннадцать.
Выучил я их потому, что ряд нельзя построить на безымянных.
Держать в голове «третий слева от печи» и «тот, что кашляет» нельзя: на втором десятке сравнений они путаются между собою, и путаются тем вернее, чем хуже у тебя голова. Дешевле имени метки не бывает.
Оттого я стал спрашивать имена.
Называли их мне охотно и называли с готовностью, потому что тут спрашивают редко, и человек, которого спросили, как его зовут, полдня после этого ходит иначе. Я видел это четыре раза из одиннадцати и отметил про себя, что приём хороший.
Одиннадцать человек назвали мне себя.
Четверо из них стоят в списке.
Двое из четверых попали бы туда и без меня.
Двоих выбрал я.
Один из этих двоих стоит там вместо Опилия.
Который именно, я знаю: тот, кого я назвал четвёртым.
Зовут его Грат.