Назад Том 1 · Глава 155

Первый год кончился десятого февраля.

Со второго дом сдаёт по образцу.

Поехала смотреть я, и поехала одна.


Мерить я умею, и это первое моё умение, о котором в доме не знает никто.

Умение дешёвое. Оно не требует ни ума, ни родства, ни денег. Требует оно бечёвки с узлами, терпения и второго дня: мера, взятая один раз, остаётся догадкой, а догадка всегда в пользу того, кто мерил. Оттого я меряю дважды, в разные дни, и в промежутке стараюсь забыть первое число. Забыть его до конца не выходит ни разу. Выходит настолько, что вторая мера идёт своим ходом, и, когда обе сходятся, я знаю, что они сошлись не от моего желания.

Так я мерила своё выездное разрешение. Одиннадцать дней. Три отказа.

Так я меряю и прочее.


Приёмная палата в Остии стоит на второй улице от воды с самой постройки города.

Здание низкое и длинное, в один ярус, с широкими дверьми. Через эти двери носят. Внутри длинный проход, по левой руке весовая, по правой шесть столов, и над шестью столами одна лампа. Зажигают её в третьем часу пополудни, оттого что окна прорублены со стороны воды, а зимою с воды света нет. Пахнет мокрым деревом и солью, и соль тут лежит слоем на всём: на подоконниках, на перилах, на шляпах служащих. Её не выметают. Выметать её значит признать, что она сюда попала. По бумаге она сюда не попадает.

Образец висит в весовой.

Висит он на цепи, на высоте плеча, между двумя ларями с гирями.

Корзина как корзина. Плетение косое, в три прута, ручки верёвочные, донце круглое и плотное. Прутья потемнели за год. На ободе медная пластина с оттиском палаты и с числом прошлого февраля.

Висит она на цепи затем, что снять её нельзя. Мерят не ею. Ею поверяют ту, которой мерят.

Порядок такой, и я его выспросила у весовщика за три вопроса.

Промысел плетёт свои корзины. Раз в месяц он приносит в палату три штуки из сотни. Выбирает их весовщик. Весовщик надевает принесённую на образец. Годная садится на образец и не доходит до обода на палец. Негодная доходит либо не садится.

Негодную не бракуют. Негодную переводят в счёт по весу, а при счёте по весу вычет на сырость назначает палата.

Тут я задержалась в первый раз.

Раз ни один промысел не станет сдавать по весу с чужим вычетом, негодных не будет вовсе, и через год все семь промыслов станут плести по одному образцу, на палец меньше него, потому что на палец меньше велено.

Корзина сделается одна на побережье.


Мерила я образец два дня.

В первый день бечёвкой по ободу и по донцу, во второй той же бечёвкой поперёк, и второй раз я просила весовщика подержать, и он держал и смотрел на меня, а не на бечёвку. Оба раза сошлось.

Обод образца больше нашего старого на четверть ладони.

Четверть ладони по ободу даёт в корзине около седьмой доли.


Седьмую долю дом знает.

Отец выговорил себе первый год по прежней мере. Год прошёл, и с десятого февраля мы сдаём по образцу. Седьмая доля посчитана дома трижды и записана в росписи отдельной строкой. О ней не спорят. Её платят.

Я ехала смотреть, отчего отец её просил.

Просил он сам.

Условие внёс дом, и просил дом, и просил при всём зале, и рассказывал он об этом за зиму не меньше десяти раз, и всякий раз рассказ выходил у него лучше прежнего. Я слушала все десять. Тяжело было то, что рассказ верен от первого слова до последнего.

Он просил единую меру. Он её получил.

Отчего он её просил, я поняла давно и без него.

Дом покупает у семи промыслов и сдаёт в одну палату. Покупал он по семи корзинам, а корзины росли. Растут они сами. Плетельщица плетёт по той, что у неё стоит, а стоит у неё та, которую она плела прошлой зимой, и всякая новая выходит на волос шире, потому что прут кладут снаружи, а не внутри. За двенадцать лет промысел прибавляет себе с ладонь и не знает об этом.

Мы платили за эту ладонь двенадцать лет.

Отец это заметил, и заметил один, и заметил верно. Он потребовал единой меры и остановил рост на покупке.

А палата поставила ту же меру и на сдаче.

Поставила она её по самой широкой из семи.

Отец считает, что выиграл на покупке и заплатил за это на сдаче, и что заплатил дорого, и что через два года на продлении отыграет. Так он говорит. Так он и думает, и я это проверяла.

Считает он верно.

Считает он не то.


В Низовую пристань я поехала на четвёртый день, за корзинами.

Плетут их бабы по домам, зимой, когда нет иной работы.

Двор, где я была, стоит крайним от воды, и в нём плетут четвёртый десяток лет. Прут режут по осени, вымачивают в яме до Спаса, сушат под навесом и в декабре начинают. За зиму двор делает штук полтораста. Платят за штуку немного. На этих полутораста корзинах держится у них зима: хлеба они не дают, дают соли и дров.

Хозяйку двора зовут Ретия.

Лет ей за пятьдесят, и плетёт она с девяти.

«Показывали вам образец?»

«Возили».

«И что?»

«Широк», сказала Ретия.

Объясняла она долго, и я не перебивала, и записываю тут её словами.

«Широкую плести не то же, что узкую».

«Прута больше?»

«Прута больше, да прут не беда. Донце».

Она взяла со стены готовую и перевернула её донцем вверх.

«Гляди. У узкой донце пологое. Кладёшь в четыре крестовины и ведёшь ровно. У широкой так нельзя: она под солью сядет на бок и обод себе порвёт на третьей носке. Значит, веди круче. А круче значит гни прут на сыром и держи его, покуда возьмётся».

«Сколько держать?»

«Счёт до сорока на всякий прут. А их в донце двадцать два».

«Выходит дольше».

«Вдвое дольше донце, а корзина вся на треть».

«И сколько вы теперь делаете?»

«Сто двадцать. Полтораста делали».

«Платят вам по-прежнему?»

«По-прежнему. За штуку».

Тут она положила корзину и вытерла руки о передник, хотя руки были сухие.

«Я не в обиде. Мера одна нужна, чего уж. Мы и плели-то кто во что горазд, и за то нас всякий год и обмеривали, и я это знаю не хуже твоего».

«А что тогда?»

«Одну надо было брать нашу», сказала Ретия.

«Отчего вашу?»

«Наша тридцать лет ходит. Её бабка моя ставила. Она под рукой мерена».

«Под чьей рукой?»

«Под бабьей. Корзину носит баба от ямы до весов, и носит она её на боку. Наша под бок ложится. Ихняя не ложится, её надо на обе руки брать, а на обеих руках ты по наледи не пойдёшь».

Про наледь в палате не знает никто.

Знать это некому. В палату корзина приходит гружёная, на телеге.

Последнее я спросила из любопытства.

«А чья взята?»

«Кто её знает», сказала Ретия. «Сказывают, с косы. Там плетут широко, у них соль тяжёлая, им иначе нельзя».

Про соль с косы я знаю.

Соль там берут донную, сырую, и она тяжелее нашей на десятую долю, и потому корзину там плетут широкую и низкую, чтобы не рвало. Промысел на косе один, и он мал, и в общем счёте побережья он ничто.

Его корзину и взяли.

Взяли потому, что она лежала в палате первой: косовые сдают в январе, а прочие в феврале, и, когда понадобился образец, на столе стояла одна.

Считать по-настоящему я села после этого.


Считала я вечером, на постоялом, при двух свечах, долго, и сошлось у меня к третьей свече.

Дом теряет седьмую долю соли. Плетельщица теряет тридцать корзин в зиму. Промысел на косе не теряет ничего и не выигрывает ничего, потому что мал. Палата не выигрывает ни монеты: она берёт положенное в положенной мере, и всякий её лист чист.

Не выигрывает никто.

Проигрывают все.

И ни одного виноватого в этом деле нет, и отец мой не виноват тоже: он просил вещь разумную и получил разумную вещь.

Такие числа я видела прежде и научилась при них не останавливаться.

Остановилась я на другом.


В палате, покуда весовщик ходил за бечёвкой, я стояла у правого стола и смотрела на лист.

Лист был новый. Такого я в этой палате не видела ни разу за шесть лет.

Прежде промыслы стояли в книге порознь: у всякого свой разворот, своя мера, свой счёт, и свести их нельзя было ничем, кроме как переписать всё в одну меру, а переписывать сорок листов не станет никто и никогда. Оттого побережье лежало в книге семью кучами и не складывалось.

Нынче оно сложилось.

Лист был один. Столбец был один. Семь промыслов стояли в нём подряд, в одной мере, с итогом внизу, и итог был выведен и подчёркнут, и вывел его писарь за четверть часа. Складывать теперь есть что.

Смотрела я на него секунд двадцать и запомнила его весь.

Запоминать я умею. Второе моё умение, и о нём в доме тоже не знают.

Наш промысел стоял четвёртым.

Ровно посередине, и по всякому из трёх столбцов посередине.


За этим я и ездила, а нашла не там, где искала.

Откуп не отнимают за убыток. Убыток объясняют, и объяснение всегда есть: вода, зима, падёж, сырость. Откуп отнимают за сравнение. Покуда промысел стоит в книге один, его читают отдельно, и всякое его число стоит само по себе. Оно ни с чем не сходится и ни от чего не отличается. Его нельзя назвать ни высоким, ни низким, и назвать его нечем. Такой откуп можно держать сорок лет и держать плохо, и никто не скажет слова: сказать нечего. С этой зимы наше число стоит в строке с шестью чужими, под общим итогом, в одной мере. Читает его человек в Равенне, который побережья не видел ни разу и не увидит.

Он не увидит воды. Он не увидит, что на косе соль донная, а у нас верховая, и что тяжёлую соль носят иначе. Он не увидит Ретию, её двадцать два прута и счёт до сорока на всякий. Он увидит семь чисел в столбец и увидит, что четвёртое посередине. Из семи мест худшее посередине, и вот отчего. Последнего жалеют либо разбирают, и в обоих случаях им занимаются. Первого ставят в пример, и пример берегут. Четвёртого не разбирают и в пример не ставят: он ровно таков, каким ему положено быть, и оттого о нём не думают вовсе. А четвёртого и меняют, когда кто-нибудь придёт и скажет, что даст больше среднего.

Сказать это может всякий. Проверить сказанное нельзя ничем, покуда он не сядет на место.

Отец просил единой меры, чтобы перестать платить за чужую ладонь.

Он её получил. Платить за ладонь мы перестали.

И вместе с мерой он выправил палате то, чего она двести лет не могла сделать сама: он свёл побережье в один столбец.


Домой я вернулась двенадцатого и в тот же вечер не сказала ничего.

Не сказала и на другой день.


Разбирала я это три ночи, и разобрала, и запишу разбор тут, потому что записывать его больше некуда.

Сказать отцу можно. Он поймёт. Он умный человек, и поймёт он с третьей фразы, и переспрашивать не станет, и спорить не станет тоже: считает он честно и чужой счёт принимает, если счёт верен.

Дальше будет вот что, и я перебрала всё.

Отменить условие нельзя. Внесённое в откупной лист вынимают при продлении и больше никогда, а до продления два года. Возразить нельзя. Возражает тот, кто просил, и возражает он против себя, и в палате запомнят не дело, а ходатая, и запомнят дольше. Переменить образец нельзя. Образец поверен, оттиснут и висит на цепи, и менять его значит объявить, что палата взяла негодный, а палата негодного не берёт никогда. Отдать промыслам свою корзину нельзя тоже: своей у нас нет, мы покупаем чужими. Уйти из низовий некуда, и продать откуп на два года вперёд некому, потому что всякий купец читает тот же лист, что и я, и посередине видит то же самое.

Сделать нельзя ничего.

Узнать можно.

И вот чего будет стоить это знание.

Через два года отец сядет против Лената за столом продлений. Сидеть он там будет часа полтора, и решат в них всё не бумаги: бумаги у обоих одинаковые и лежат заранее, и обе стороны их читали. Решит то, как отец войдёт и как сядет, и что он скажет в первые четыре минуты, покуда его слушают с чистой головой. Войдёт он человеком, который держит откуп двенадцать лет и в последнем деле переиграл палату. Докажет он это за минуту, и доказывать будет легко: сказанное им правда, и правду свою он рассказывал за зиму десять раз и всякий раз лучше. Ленат сидит одиннадцатый год. Он читает людей не хуже меня, а в одном и лучше: смотрит он на них дольше и с меньшим удовольствием.

Ленат увидит человека, который уверен.

Если я скажу, он войдёт другим.

Скажу я ему в феврале, а сядет он через два года, и все эти два года он будет знать, что своей рукой отдал побережье в один столбец. Такое не забывается и не стирается. Оно садится в голос. Оно садится в то, как человек кладёт руки на стол.

Ленат увидит человека, который знает, что проиграл.

И тогда он не даст даже того, что дал бы.

У дома осталось последнее имущество, не записанное ни в одной росписи: уверенность отца.

Держать его буду я.

Трижды я проверила этот вывод, как проверяю всё. Он выходил тот же и всякий раз мне не нравился.

Не нравится он мне по одной причине, и она не про дом.

Я всю жизнь берегу чужие лица. Своё берегу восьмой год и знаю, во что оно обходится, и держу его ровно, и никто в доме не спросил ни разу, чего это стоит.

Нынче я взялась беречь лицо отцу, и беречь его от него самого.


Нест спросил меня на четвёртый вечер, зачем я ездила.

«Смотреть образец».

«И что образец?»

«Широк на четверть ладони».

«Про то мы знаем», сказал Нест.

«Знаем».

Он подождал и не дождался, и не спросил второй раз.

Ему двадцать три года, и через два года он сядет рядом с отцом за тем столом, и через десять он сядет там один. Учить его надо теперь. Учить его тому, что я узнала в палате, нельзя: он не удержит и скажет отцу, и скажет он оттого, что молчание требует привычки, а привычки у него нет.

Учить я его буду другому и начну с малого.

«Нест».

«Что?»

«Съезди в палату сам. Посмотри правый стол».

«Зачем?»

«Посмотри, какие там нынче листы. Не читай. Посчитай, сколько их и какие широкие».

«Листы считать».

«Листы считать».

«Селеста, у меня двор, приказчики и торг в апреле».

«Полдня».

Он посмотрел на меня, как смотрят на женскую блажь, и согласился. Спорить со мною о мелочах дороже, чем не спорить, и он это выучил давно.

Поедет он и сочтёт.

Что он из этого возьмёт, я не знаю. Может, ничего. Считать листы скучно, и скучное запоминается хуже прочего.

Но, однажды посчитав чужие листы, во второй раз он станет считать их сам.


Двадцатого приехал приказчик с низовий и привёз первую сдачу по новому образцу.

Сдали мы её ровно, без спора и без недостачи.

Корзин ушло столько, сколько положено. Соли в них ушло на седьмую долю больше. Лист палата приняла и подписала в тот же час, и писарь был доволен, и весовщик был доволен, и приказчик наш был доволен тоже, потому что сдача прошла с первого раза, а с первого раза она не проходила три года.

Всё вышло хорошо.


Отец за ужином рассказал про единую меру в одиннадцатый раз.

Рассказывал он гостю, торговому человеку из Вольных, и рассказ вышел лучше десяти прежних. Он наконец нашёл, куда поставить главную мысль.

«Двенадцать лет я платил за чужую ладонь», сказал отец. «Двенадцать. Всякий год на волос, и всякий год не поймаешь. А поймать нельзя: у них своя корзина, у меня свои весы, и оба правы».

«И что вы сделали?» спросил гость.

«Ничего не сделал. Встал и попросил».

«Чего попросили?»

«Меры. Одной на всех. При всём зале, вслух, своим голосом».

«И дали?»

«Дали. И год сверх того выторговал по старой».

Тут он положил нож и посмотрел на гостя с удовольствием, какого я у него не вижу ни при деньгах, ни при гостях, ни при нас.

«Мера должна быть одна. Пока меры разные, всякий обвешивает всякого, и никто не виноват. А как мера одна, так и виноватый находится сразу».

Гость сказал, что верно.

Верно и есть. Всякое слово тут верно.

Мать посмотрела на меня через стол и ничего не сказала. Смотрела она недолго. Она знает, что я ездила, и не знает зачем, и спрашивать не станет: в этом доме не спрашивают о том, о чём не доложили сами.


Мерить я умею всё, что можно обвести бечёвкой, и умею многое сверх того.

Я меряю дни, часы держания, отказы и расстояние от двери до стола.

Одного я мерить не умею.

Я не умею смерить, чего стоит человеку то, чего он о себе не знает.

Отцу это не стоит ничего.

Дому это стоит всего.


Бечёвку с узлами я убрала в шкатулку и завязала на ней ещё один узел, четвёртый с этой зимы.

Четвёртый я завязала не на меру.

Завязала я его затем, чтобы через два года, входя в ту палату, вспомнить, что я знала всё заранее и не сказала.