На второе утро я знал, где стоит моя обувь.
Больше я не знал ничего, но знал это, и на подъёме не искал её руками по полу, и не мешал соседу, и обулся третьим с края вместо последнего. Заняло у меня это на две минуты меньше вчерашнего.
Две минуты.
За одни сутки человек, у которого отняли всё, отыгрывает назад две минуты и замечает их как прибыль. Заметил я их сам, без чужой подсказки, и обрадовался, и обрадовался прежде, чем успел себя остановить.
Вот так оно и делается.
Кайло у меня было своё со вчерашнего вечера.
Выдали нам инструмент накануне, на ночь глядя, по счёту, и всякий расписался крестом или именем. Кайло тяжёлое, с рукоятью не по моей руке, и рукоять на нём меняли не раз: стояли на ней три разных зарубки от трёх разных хозяев.
Держал я его в ту ночь под собою, как держат все.
Кто потеряет инструмент, платит за него выработкой, и платит долго.
Панс не встал.
Про него надо сказать прежде, чем начнётся остальное, иначе остальное будет непонятно.
Панс лежал через одного от меня, в нижнем ярусе, и был он из наших, этапных, и был он из тех пятерых, кого позавчера в бане пометили мелом. Мел с него сошёл в ту же ночь. В санчасти ему сказали, что ходить он может, и это была правда: ходить он мог. Вчера у комиссии он вышел с первым разрядом.
Вышел он с первым разрядом оттого, что не показал ног.
Он подставил под свет левую, ту, что получше, и лекарь глянул и не стал смотреть вторую, ибо за столом сидели трое, а в сенях стояло ещё сорок человек. Расчёт у Панса был верный. Санчасти он боялся сильнее забоя, и боялся её не зря: из санчасти в этом месте выходят не все, и всякий тут это знает, тогда как в забой ходят ежедневно и возвращаются почти все.
Лет ему было под тридцать. Печник. Клал печи в уездном городе, и жена у него осталась там же, и двое детей.
Про статью свою он не сказал ни разу, и не спросил его никто.
Чернота у него стояла выше сустава на обеих ногах, и видел я её позавчера в бане своими глазами.
Считал я тогда чёрные пальцы и насчитал семнадцать человек.
Он был в этих семнадцати.
Утром он сел на нарах, спустил ноги и посмотрел на них.
Смотрел он долго, секунд двадцать, и не трогал их руками. Потом поднял голову и сказал негромко, никому в отдельности.
«Не пойду».
Сказал он это буднично, и в секции его услышали человек десять, и десять человек продолжали одеваться.
Клавдий подошёл через минуту.
Он не кричал. Он присел на корточки перед нарами, так же, как позавчера приседал передо мною старший конвоя у костра, и посмотрел на ноги дольше, чем смотрел вчера лекарь.
«Обувайся».
«Не пойду».
«Слушай сюда», сказал Клавдий.
Говорил он ровно и говорил цифрами, и я записываю это близко к тому, как оно было сказано.
«Бригада двадцать два человека. Норма на бригаду ставится по двадцати двум. Ты не вышел, норму не сняли, и её делят на двадцать один. Выходит по кубу лишнему на каждого. Куб лишний есть час лишний на морозе, и берут этот час у тех, кто пойдёт. Вечером хлеб считают по бригаде. Недобрали, всем срезали. Ты понимаешь, что я говорю?»
«Понимаю».
«И что?»
«Всё одно не пойду. Я на ногах не дойду до вечера».
Клавдий помолчал.
«Может, и не дойдёшь. Тогда тебя донесут. Донесённый мёртвым закрывается за день. Отказ закрывается неделю, и всю эту неделю бригада стоит на урезанном».
Панс не ответил.
Он сидел, свесив ноги, и смотрел в пол, и я видел его сбоку. Лицо у него было пустое. Так выглядит человек, который уже всё сосчитал, получил ответ и менять его не собирается, да и менять ему нечего.
Я знаю это лицо. Я видел его в зеркале.
Клавдий встал и вышел из секции.
Вышел он не к начальству. Вышел он на развод.
Развод шёл как вчера.
Одиннадцать бригад стояли на своих вытоптанных местах, и пар над ними подымался ровно, и конвойные не спеша обходили ряды и считали. Морозило крепче вчерашнего. Небо к шестому часу ещё не серело вовсе, и свет шёл от двух фонарей у ворот и от вышек.
Малой бригады, той, что о двадцати человеках, на её пятне не было.
«А эти?» спросил я у соседа слева.
Сосед был из восьмой, из старых, и как звали его, я тогда ещё не знал.
«Те не стоят».
«Отчего?»
«Уходят раньше всех и считаются отдельно. У них свой счёт и свои ворота».
Спрашивать дальше я не стал.
Восьмая стояла неполной, и неполной она стояла одна из одиннадцати.
Заметили это не сразу. Сперва прошёл счёт по своим, и считал Клавдий сам, и цифру сказал вслух. Потом подошёл конвойный с доскою, пересчитал сам и посмотрел на Клавдия.
«Двадцать один».
«Двадцать один».
«Где?»
«В секции».
«Отказ?»
«Отказ».
Конвойный записал.
Потом он отошёл шагов на пять, стал спиною к ветру и остался стоять.
Вот на этом месте, с опозданием, я и начал понимать, что сейчас будет.
Он не пошёл в секцию, не послал никого, не велел привести человека, не позвал старшего по надзору, не взялся за оружие и вообще не сделал ничего, кроме записи.
Он отошёл и стал ждать.
Ждать он мог только одного.
Разберу, что я сообразил в те минуты, потому что без этого дальнейшее превращается в дикость, а дикости там не было ни на волос.
Отказом от работы ведает надзор, не бригада. Закрывается такое дело бумагой, и бумага эта идёт вверх, и на неё отвечают, и покуда отвечают, человек сидит в изоляторе и не работает никто. Дело это длинное, и стоит оно надзору времени, и оттого надзор его не любит. Есть, однако, второй путь, и он короче: человек передумывает и выходит. Тогда никакой бумаги нет вовсе, и в ведомости против бригады стоит двадцать два, и день идёт как шёл.
Заставить человека передумать надзор не может. Ему нечем, кроме той же бумаги.
А бригаде есть чем.
Бригада платит за него хлебом.
И оттого бригада сделает то, чего надзор сделать не вправе, и сделает сама, и сделает без приказа, и приказа ей никто не отдаст, и в бумаге про это не будет ни строки.
Надзору остаётся одно: отойти на пять шагов и не мешать.
Одиннадцать бригад стояли и ждали, и ждали они вместе с ним.
Про то, что делалось со мною в эти минуты, скажу по порядку, ибо оно и есть цена, которую я в то утро заплатил.
Стояли мы к тому часу без малого час. Левую ступню я перестал чувствовать вовсе, как только вышли из секции, и стоял я на ней, не зная, стою ли. Правая, обутая, ломила в подъёме. Левая рука лежала под бушлатом и грелась о живот, и от этого стыла грудь, и я перекладывал её раз в несколько минут и всякий раз делал этим хуже. Дышать приходилось в ворот, а ворот от дыхания намерзал и делался жёстким, и жёстким он тёр шею там, где полоса.
И было ещё одно, и его я сообразил только на четвёртой минуте.
Я не мёрз.
Мёрзнуть я перестал где-то на середине ожидания, и перестал не оттого, что согрелся.
Клавдий взял с собою двоих и пошёл в секцию.
Вышли они через минуту, и Панс шёл между ними сам, босой, в одних портах и рубахе, и держали его за локти, и он не упирался. Его вывели на середину, на утоптанное, между восьмой бригадой и седьмой, и поставили.
Тут я и понял, что зрителей поставили заранее.
Место, где его поставили, видно со всех одиннадцати пятен.
«Пойдёшь?» спросил Клавдий.
«Нет».
Первым ударил Клавдий, кулаком в живот, снизу и коротко.
Панс сложился и сел на снег. Звука он не издал никакого, потому что после такого удара воздуха в человеке не остаётся и на звук. Он сидел, подобрав под себя ноги, и держался за живот, и дышал он рывками, и рывки эти были слышны через весь двор, и двор молчал.
Клавдий подождал, покуда он задышит.
Ждал он секунд десять.
«Пойдёшь?»
Панс помотал головой.
Второй раз его ударили ногой, и ударили в бедро сбоку, и бил на этот раз один из двоих.
Бьют туда нарочно. По бедру бьют оттого, что мяса там больше всего, а кости под ним нет, и человек после такого удара встать не может четверть часа, а через сутки ходит. Знал я это прежде из чужих бумаг, из надзорных сводок о дознаниях, где такие вещи описывают сухо и по пунктам, и читал я те сводки в Равенне, сидя, при свечах, и отмечал у себя на обрезке, какие приёмы повторяются чаще прочих.
Тот, который я отмечал чаще всех, я увидел вторым.
Дальше пошло ровно.
Били они его, я думаю, минуты четыре, и били по очереди, и ни один из троих не бил в лицо и не бил по голове.
Лицо не бьют, потому что лицо видно на поверке и лицо вписывают. Голову не бьют оттого, что с головы человек не встаёт и делается мёртвым, и мёртвый закрывает графу дороже отказа. Били они в живот, в бедро, в бок и по спине ниже лопаток, и били кулаками и сапогами, и между ударами останавливались и спрашивали.
Спрашивали одно и то же слово.
Панс отвечал первые три раза, потом перестал отвечать и только мотал головой, потом перестал и мотать.
Снег под ним стал бурым не сразу.
Сперва он стал мокрым, потому что снег тает под тёплым, а Панс был тёплый. Бурым он сделался на третьей минуте, и шло это у Панса изо рта, и было его немного, и шло оно не струёй, а тем, что он выкашливал, и выкашливал он в снег, отвернув голову вбок.
Крови из него вышло меньше, чем выходит из зайца.
Записываю это, потому что ждал я другого. Человек, которого бьют четыре минуты трое, представляется залитым кровью, и представляется он так всякому, кто этого не видел. Я не видел. Крови почти нет. Есть звук.
Звук такой, будто бьют в мешок с мокрым песком, и он тупой, и слышно его далеко, и он не меняется от удара к удару.
Рулл стоял через двоих от меня, в том же ряду.
Посмотрел я на него на второй минуте, и посмотрел нарочно, и сам не знал, чего от него жду.
Он стоял прямо и смотрел, и лицо у него было такое же, как у всех прочих в строю, то есть никакое. Ни ужаса, ни жалости, ни удовольствия. Он моргал, когда бил ветер, и не моргал, когда били.
Спросил я его вечером, и он ответил, и ответ его я записываю целиком.
«Ты на него смотрел?»
«Смотрел».
«И что думал?»
Он подумал.
«Думал, что он неверно взялся».
«Как это неверно?»
«Он сказал „не пойду“. Так говорить нельзя, за это бьют. Надо было идти и падать по дороге. Упавшего несут, а упавшего не бьют».
Насмешки в этом не было, злобы тоже. Так объясняют, как вяжут узел.
Человек, идущий по чужой статье и с самого взятия требующий, чтобы его дело разобрали, за одиннадцать дней этапа и двое суток лагпункта выучил правило, по которому отказ подают не словом, а ногами.
Учиться он умеет.
Только учится он не тому.
А тогда, на третьей минуте, я отвернулся.
Сосед слева взял меня за рукав ниже локтя и потянул. Несильно: так дёргают за одежду, чтобы человек очнулся.
«Не отворачивайся».
«Отчего?»
«Смотрят».
Поднял я голову обратно.
Здесь я себя щадить не стану.
Я стоял в строю восьмой бригады, во втором ряду, и смотрел, как трое человек в четыре минуты уговаривают четвёртого пойти на работу, и отвернуться мне было нельзя, и нельзя было не из страха наказания. Отвернувшийся объявляет себя чужим этому делу. Дело же было моё. Норма, из-за которой всё шло, была бригадная, и хлеб вечером был бригадный, и в число двадцать два я входил наравне с ними, и, покуда Панс сидел на снегу, вместо него работал бы двадцать один человек, и одним из этих двадцати одного был я.
Я не бил. Я стоял.
Разница эта в ту минуту казалась мне большой и была мне дорога.
На четвёртой минуте Клавдий поднял руку, и двое отошли.
Он присел перед Пансом на корточки, как утром у нар, с той же стороны.
«Пойдёшь?»
Панс лежал на боку и молчал секунд пять.
Потом он сказал одно слово, и я его не расслышал, и расслышали те, кто стоял ближе.
Клавдий выпрямился.
«Обуть».
Обували его двое, и обували сидящего, и портянки мотали ему они же, ибо руки у него не держали.
Обували долго, я думаю, минуты три, и весь двор стоял и ждал, и одиннадцать бригад стояли и ждали, и конвойный у ворот стоял и ждал, и никто за эти три минуты не сказал ни слова.
Потом его подняли за локти и поставили на ноги.
Он стоял.
Поднялся он сам с четвёртого раза, и это я видел близко.
Первые три раза его поднимали. Он вставал и складывался, и его придерживали, и он опять складывался. На четвёртый раз он поставил ногу, перенёс на неё вес, и нога не подломилась, и он выпрямился до конца и стоял без рук.
Простоял он так, покуда его довели до строя.
Встал он в восьмую, в последний ряд, с краю.
Конвойный с доскою подошёл, посмотрел на него и пересчитал бригаду заново.
«Двадцать два».
Потом он повернулся к писарю при воротах.
«Пиши: вышел».
Писарь записал.
Бурое место на снегу затоптал один из тех двоих, которые били.
Сделал он это не таясь и не спеша. Подгрёб сапогом чистого снега с краю, накидал сверху, притоптал и прошёлся по нему дважды, и ушло у него на это секунд пятнадцать. Никто ему этого не велел. Место, на котором стоят одиннадцать бригад всякое утро, должно быть белым, и белым оно бывает оттого, что его затаптывают, и затаптывает его тот, кто натоптал.
Через минуту там уже ничего не было видно.
Вышли мы в ворота с опозданием на девять минут.
Знаю я это точно, потому что било ударило, когда мы стояли третьими на выход, а било тут бьёт четыре раза в день и бьёт по часам, и один удар отмечает начало выхода.
Девять минут.
Разбирал я это число всю дорогу до забоя, и разобрал, и лучше бы не разбирал.
Четыре минуты били. Три минуты обували. Две минуты ушли на то, чтобы его довести и пересчитать. Один человек отказался идти на работу, и всё дело от первого слова до последней записи заняло девять минут, и в эти девять минут укладывалось всё, что двор мог себе позволить, не сбив выхода.
Не быстрее, потому что человека надо уговорить.
Не дольше, потому что бригады стоят.
Я стоял в этом строю и до последней минуты думал, что смотрю на жестокость.
Жестокости там не было ни в одном движении. Ни один из троих не бил в лицо. Ни один не ударил лишнего. Никто не кричал, никто не ругался, никто не потерял себя ни на секунду, и всё, что делалось на том утоптанном месте, делалось так же, как позавчера меня брали двумя пальцами: точно, коротко и с полным знанием того, что именно делается.
Спектакль этот кто-то поставил.
Поставил его не Клавдий и не конвойный у ворот. Поставили его те, кто завёл бригадную норму и бригадный хлеб, и завели они их, я думаю, из бережливости и для простоты счёта, и ни один из них не приезжал сюда смотреть, что из этого вышло.
Шли мы до забоя сорок минут.
Дорога идёт от ворот вправо и вверх, вдоль проволоки, а после забирает круче и выходит на отвалы, и с середины подъёма видно всё, что внизу. Зона отсюда читается как чертёж: два ряда строений, тропы между ними, малое белое пятно посреди двора, где мы стояли. Сверху отвалы рябые: порода лежит серым, а между породой стоит натоптанный снег, и рябизна эта тянется на треть версты. Позади и правее, у леса, под общей низкой крышей, из четырёх труб шёл дым, и шёл он густо, гуще, чем из бараков, и труб я насчитал именно четыре.
Кайло я нёс на плече, как несли прочие, и через двадцать минут переложил его на другое, и другим плечом донёс до места.
Кайло весит восемь фунтов.
Восемь фунтов на сорок минут дороги не значат ничего, и знает это всякий, кто носил хоть раз. Я донёс и не уронил, и был этим доволен, и довольство своё отметил и записал сюда нарочно, чтобы после прочесть.
Панс шёл в последнем ряду и шёл сам, и дважды его брали под локоть, и оба раза он руку стряхивал.
Последнее про себя, и коротко.
Я видел его ноги в бане. Я насчитал семнадцать человек с чёрным выше сустава и был доволен тем, как ловко у меня сошлось с прежним счётом. Потом он вышел к комиссии и не показал правую, и я стоял в той же очереди и видел, как он заходит, и понял, что он станет делать, и понял это прежде, чем он вошёл.
Сказать я мог лекарю. Сказать я мог нарядчику. Сказать я мог самому Пансу, и на это ушло бы четыре слова.
Я не сказал ничего и ничего не сказал по той же причине, по какой не сказал Руллу про его бумагу.
Всякий раз, когда я тут молчу, у меня находится приличный довод, и всякий раз довод этот верный.
За два дня я насчитал их два.