Назад Том 1 · Глава 109

Чужой остановился в двух шагах и остановился правильно.

С двух шагов боец не достаёт без переступа, и всякий, кто ходит по этому двору, держит это расстояние не думая, как не думая обходят мокрый настил. Держат его хозяйские люди, держит повар, держат ставящие, когда идут мимо щита к бочке, и никто из них про это расстояние не сказал бы ни слова, если бы спросили: живёт оно у них в ногах, и голова его не знает. Выучивается оно за месяц, на чужой беде: кто-нибудь подходит близко, боец дёргается, и после про это рассказывают неделю. Чужие его не держат вовсе, потому что и не знают, и подходят вплотную, и после удивляются, отчего на них так посмотрели.

Чужой встал в двух шагах.

Стоял он прямо, рук не прятал и не показывал, и смотрел в лицо, и в лице у него не было ни того выражения, с каким подходят к бойцу, ни того, с каким подходят к вещи.

С двух шагов человека читают иначе, чем с помоста, и Штопаный прочёл за две секунды то, чего десять месяцев не видел с двадцати.

Руки чистые, ногти целые, костяшки гладкие, и на ладонях ни одного места, какое даёт весло, лопата или верёвка. Таких рук на этом дворе нет ни у кого, включая Галла: у Галла руки писарские, но пальцы сбиты, потому что в молодости он что-то ими делал. Платье дорожное и хорошее, и хорошее оно тем, чего в нём не видно: ни одной вещи, которую пришлось бы беречь. Ростом он Штопаному до брови, в плечах узок, и весу в нём пудов на пять меньше.

И стоял он неправильно.

Человек, который никогда не дрался, при бойце переминается, ставит ноги вместе и держит вес на пятках, и делает это не думая. Этот стоял ровно, вес держал посередине и за две минуты не переступил ни разу, и стоял он так не от выучки: выученный стоит красиво, а этот стоял просто удобно. Так стоят те, кому случалось долго ждать не садясь.

Первое, что сделал Штопаный, было не смотреть на него.

Он посмотрел поверх и левее, на бочку. Галл стоял у бочки и смотрел сюда, и человек его стоял на два шага позади, и оба они видели всё, и никто из них не двинулся.

Стало быть, дозволено.

И разговор у бочки уже был и кончился так, что Галл после него отпустил чужого через круг, а сам остался стоять. Вещей, о которых говорят у бочки перед тем, как подойти к бойцу, немного, и все они про цену.

Штопаный опустил взгляд обратно и приготовился слушать про цену.

Чужой сказал число.

«Тысяча четыреста семь».

Потом стал ждать, как ждёт человек, положивший на стол первую гирю и глядящий, куда пойдёт коромысло.

Штопаный стоял и не отвечал.

Число было верное, и число было общее.

Его читали вслух у бочки четвёртого дня, при тридцати человеках, и слышали его все, кто стоял. Книгу выносят первого числа и читают три строки на человека, и делают это для ставящих, а бойцы слушают заодно: ставящему надо знать, сколько за человеком стоит и сколько тому платят, ибо по этому он и прикидывает, станет ли тот беречься. Оттого деньги на этом дворе открыты, как погода. Всякий знает про соседа, с чем тот вошёл и сколько стоит нынче, и никто этого не стыдится, и в разговоре у навеса чужие строки поминают между делом, как поминают цену на рыбу.

Чужой не сказал ничего запретного.

Сказал он то, что мог бы сказать всякий, стоявший у бочки четвёртого дня. Только всякий, стоявший у бочки четвёртого дня, не подошёл бы после этого через круг и не сказал бы этого ему в лицо.

«Вошёл ты с девятьюстами».

Тут Штопаный посмотрел на него.

Девятьсот стоят в первой строке, которую читают вместе с прочими, и тайны тут тоже нет. Но девятьсот читают первого числа скороговоркой. Ставящему довольно знать, сколько нынче и сколько содержания, и с чем человек вошёл пять лет назад, того не слушает никто.

Чужой держал доску девять минут.

За девять минут первую строку можно прочесть, сличить с нынешней и посмотреть, что между ними лежит.

«Читали книгу», сказал Штопаный.

Слова эти он выговорил ровно и негромко, и вышло у него лучше, чем выходит обыкновенно, потому что говорил он не в спину и не через двор.

«Читал».

«Зачем».

Вопрос этот был у него четвёртым с весны, и три из четырёх пришлись на двое последних суток.

Спрашивать тут не принято и не выгодно. Кто спрашивает, тот признаётся, что чего-то не знает. На этом дворе не знать значит стоить дешевле. Он держал это правило пять лет и сломал его весною у бочки, спросив мальчишку про его строку, и с тех пор проверял себя всякий раз, не вошло ли это в привычку. До вчерашнего дня проверка сходилась: один вопрос за полгода на привычку не тянул.

Вчера он спросил дважды. Нынче спросил на третьей фразе.

«Мне подали доску», сказал чужой. «Я посмотрел».

Ни оправдания, ни лишнего слова, ни того короткого смешка, каким люди прикрывают неловкость. Он ответил на вопрос и замолчал.

Потом он стал говорить и заговорил числами.

«Содержание у тебя сорок девять. В иные месяцы пятьдесят два. Пишут тебе шесть за выход, выходов восемь».

Он не смотрел в сторону бочки и не понижал голоса, и это Штопаный отметил третьим.

«Сорок восемь против сорока девяти. Строка растёт на одну в месяц».

Тут у Штопаного стало холодно в затылке, и он разобрал, отчего, прежде чем оно сошло.

Так говорит человек, стоящий перед той же доской, что и ты, и с той же стороны.

Числа эти лежат в книге порознь и в разных её местах: содержание справа, выходы слева, а шести за выход не написано вовсе, и его выводят, поделив. Свести их вместе может всякий, кто умеет делить. Свести их вместе и увидеть, что сорок восемь против сорока девяти есть приговор, может тот, кто заранее знает, что ищет.

Пять лет он думал, что такого человека нет.

Чужой между тем продолжал и делал это, глядя мимо, как считают в уме.

«Тысяча четыреста семь на шесть даёт двести тридцать четыре выхода. Двести тридцать четыре при восьми в месяц дают двадцать девять месяцев. Двадцать девять месяцев при сорока девяти дают тысячу четыреста двадцать одну монету».

Он посмотрел на Штопаного.

«Больше, чем ты должен нынче».

Штопаный смотрел в круг и складывал разницу.

В апреле у него вышло двести тридцать три выхода, и двадцать девять месяцев, и тысяча четыреста двадцать одна монета. Он вёл тот счёт ночью у стены и проверял его трижды, и нарочно искал в нём ошибку, и не нашёл, и с того дня не пересчитывал ни разу.

Между апрелем и ноябрём прошло семь первых чисел.

Строка выросла на семь, с тысячи четырёхсот до тысячи четырёхсот семи, и семь монет при шести за выход дают выход с небольшим, и оттого у чужого вышло двести тридцать четыре там, где у него вышло двести тридцать три.

Разошлись они на единицу. Так и должно было выйти.

«Двести тридцать три», сказал Штопаный.

«Что».

«В апреле было двести тридцать три».

Чужой помолчал две секунды и после коротко кивнул, как кивают, приняв поправку.

«Тысяча четыреста тогда».

«Тысяча четыреста».

«Сходится».

На этом слове он и остановился, и в этом была вся вещь.

Он не спросил, откуда боец умеет делить, и не сказал, что удивлён. Он не сказал, что это хорошо, и не сказал, что это ужасно, и не посмотрел на него тем взглядом, каким смотрят на говорящую собаку.

Он принял поправку и пошёл дальше.

За пять лет со Штопаным говорили сотни раз, и всякий говоривший держал в голове одну из двух вещей: либо что перед ним боец, либо что перед ним кабальный. Третьего не бывало. Нынче перед ним стоял человек, который держал в голове третье: его, Штопаного, собственное число.

«Ты отдаёшь круги», сказал чужой.

«Отдаю».

«С какого времени?»

«С весны».

«Прежде ты брал коротко».

Штопаный не ответил.

«Я смотрел в феврале. Ты взял человека на второй минуте и не отдал ничего. Нынче ты вёл шесть и отдал скулу, и отдал её сам, и выбрал куда».

Сказал ровно, без всякого нажима, как про сорок восемь и сорок девять.

«Круг стоит дней».

Вот тут он и перешёл.

Слово «дни» в этом дворе говорят про работу и про погоду. Про то, о чём он сказал, не говорят вовсе. Этого нельзя.

Считать чужой остаток вслух непотребно, и учат этому прежде счёта.

Ребёнок в низовьях выучивает семь поверок раньше, чем считать до десяти, и всякую из них он потом помнит до старости, как помнят колыбельную: смысла в ней не разбирают, и слова стоят целиком. Доля меряется один раз, на восьмой день, при свидетелях, и объявляется вслух, и другого раза не бывает никогда, и в этом весь чин. Сказать человеку, сколько ему осталось, значит взяться мерить его второй раз, своей рукой и без чина, а мерить второй раз нельзя ни ребёнку, ни жрецу, ни государю. Знают это все, и бабы у корыт знают, и дворовые, которые не умеют писать своего имени, и всякий из них объяснить этого не сумеет. На слух отличит сразу.

Наказания после смерти в этой вере нет вовсе.

Детей тут пугают тем, что пропадёшь ни за что, и слова эти говорят негромко, и от них стихают, и так оно и передаётся из поколения в поколение помимо всякого жреца. Штопаный слышал их последний раз тринадцати лет, от матери, и матери его нет седьмой год, и слова остались.


Историю про такого человека на дворе рассказывают года три, и рассказывают её приезжие, всякий раз по-разному.

Сходятся все в немногом. Живёт где-то наверху человек, который бьётся на поединках за деньги и всех убивает, и таких на всю империю семеро, и он один из семерых не на службе, и державе он не подчиняется, потому что взять его нельзя: возьмёшь одного из семи, а седьмой части взамен не купишь нигде. Число убитых в рассказах ходит от двадцати до сорока, и всякий рассказчик прибавляет своё. Имя ему дают Руф, и имя это единственное, что не меняется.

И будто бы он знает свой остаток с точностью до месяца и говорит о нём при посторонних.

Рассказывают про него как про порченого, и слушают со вкусом, как про уродство, и всякий раз кто-нибудь в конце сплёвывает и говорит, что такому лучше бы уж помереть, и прочие соглашаются, и на этом история кончается. Штопаный слушал её четырежды, стоя у щита, и не сказал ничего ни разу, и всякий раз считал про себя, во сколько человеку обходится минута полной крепи, если он умеет считать месяцами, и выходило у него, что тот считает грубее, чем он сам.


Он ведёт свой остаток пятый год.

Ведёт он его всякий день, ночью у стены, и знает его точнее, чем Руф из приезжих рассказов, потому что считает не по месяцам, а по выходам, и всякий выход у него записан в той книге, которой нет. За пять лет он не сказал об этом ни единому человеку и не собирался.

Нынче у него спросили.

«Сколько стоит выход?»

Штопаный молчал долго, и долго тут значит секунд восемь.

За эти восемь секунд он успел разобрать три вещи, и разбирал он их не подряд, а разом, как разбирают, когда дело идёт быстро.

Первое: Галл у бочки. Он стоит в двадцати шагах и слышать не может, и по губам с двадцати шагов не читают, и, стало быть, сказанное тут останется тут, если чужой не станет пересказывать.

Второе: чужой не станет пересказывать. Вывел это Штопаный не из доверия, которого у него нет, а из того, что пересказывать некому и незачем: человек, которому нужно было бы рассказать, стоит у бочки и в этот разговор не вошёл.

Третье: сказанное нельзя будет забрать.

Четвёртое он додумать не успел, и позже, у стены, разобрал, что четвёртого и не было. Было хотение, и таких вещей он в счёт не берёт.

«Пять по низу», сказал он. «Восемнадцать по верху».

Чужой не переспросил.

«Восемь выходов».

«Восемь».

«Сорок в месяц по низу».

«Сорок».

Он сказал это и остановился, потому что дальше стояла последняя вещь, а её он ещё не говорил вслух никогда.

Четвёртого дня, первого числа, он слушал у щита, как читают его три строки, и все три были деньгами. Деньги читают при тридцати человеках. Второй столбец не читает никто, и в книге его нет, и, кроме него, нет его нигде.

«В месяце тридцать», сказал Штопаный.

Чужой не сделал ничего.

Он не отшатнулся, не отвёл глаз, не сказал «господи» и не сказал «этого не может быть». Он не посмотрел на его лицо, отыскивая там того, кому осталось мало. Стоял он в двух шагах, и лицо у него было такое же, как минуту назад, когда говорили про сорок восемь против сорока девяти.

Он постоял секунды три и задал один вопрос.

«С весны сорок или раньше?»

Штопаный помедлил: вопрос был верный.

Не «как ты живёшь», не «отчего тебя не лечат» и не «неужто тридцать». Спрашивал он про то, когда переменилась скорость, и спросить такое может только тот, кто понял, что она переменилась.

Прежде было пятнадцать в месяц.

Пятнадцать держались четыре года: он жил один день из двух, и половину можно носить. Сорок стало с первого числа, когда двор прибавил выходы и запретил ему брать коротко, и с того дня второй столбец пошёл быстрее первого, и в мае он свёл это до конца и получил то, что получил.

«С весны», сказал он. «Прежде было пятнадцать».

Чужой кивнул и замолчал на полминуты.

Молчал он не затем, чтобы подобрать слово. Штопаный это видел: человек, который ищет слово, смотрит в сторону и чуть шевелит губами, а этот стоял и смотрел в утоптанный песок, и глаза у него шли слева направо и обратно, и так смотрят те, кто читает по памяти.

Он считал.

За полминуты можно сосчитать многое, и Штопаный не стал угадывать, что именно, потому что чужой счёт не угадаешь: считают все по-разному, а сходятся редко.

И тут он понял, что стоит и ждёт.

Он стоял у щита, где стоит пятый год, перед человеком моложе себя на три года, и ждал, что тот скажет, и ждал этого так, как ждут результата счёта, сделанного другим.

Пять лет он считал один.

Всё, что у него есть, он вывел сам, ночами, у стены, без бумаги, без единого слова и без единого человека, который сказал бы ему, что тут сходится, а тут нет. Проверять он приучился по три раза: проверять приходится трижды тому, кого не проверяет никто. За пять лет он нашёл у себя четыре ошибки, и все четыре нашёл сам, и на всякую ушло от недели до месяца, и всё это время он жил по неверному числу и не знал об этом. Считать одному ненадёжно и медленно. Считать одному означает, что всякая твоя ошибка живёт столько же, сколько ты, и умирает вместе с тобою, и никто не узнает, что она была.

Нынче кто-то считал рядом.

Он разобрал за собою это ожидание и не стал его гасить, и это было ново тоже.

Прежде всякое хотение он взвешивал и почти всякое отбрасывал, ибо стоят они дорого: они сбивают счёт, как сбивает его чужая рука в столбце. Нынче он оставил его стоять и отметил, во сколько оно ему обойдётся, если чужой сейчас уйдёт.

Обошлось бы недорого. Он умеет.

И всё же это был первый раз за пять лет, когда он что-то оставил стоять, не назначив цены вперёд.

Чужой поднял глаза.

Он всё ещё ничего не сказал о том, чего от него ждут: ни про Целое, ни про то, что так нельзя, ни про то, что он чем-нибудь поможет. За весь разговор он не произнёс ни одного слова из тех, какими люди обкладывают чужую беду, и Штопаный за пять лет наслушался их довольно, чтобы знать их наизусть и заранее.

Говорил он числами, и всё, сказанное им за вечер, можно было проверить.

Из всех, кто говорил с ним на этом дворе, он был первый, кто говорил не с бойцом и не с кабальным.

Штопаный сосчитал и своё.

За вечер он сказал тридцать три слова, и это больше, чем он сказал на этом дворе за весь прошлый год. Прежде он держал это в десятке слов на месяц и считал такой расход разумным.

Тридцать три за вечер дают месячный расход за час с небольшим.

Разумным он его считать перестал не нынче.

Перестал он весною, у бочки, когда спросил мальчишку про строку и получил восемьсот семьдесят четыре, и с весны всё, что он делал молча, стало делаться дороже.

Чего хочет этот человек, он не знал по-прежнему.

Он перебрал за вечер всё, чем на этом дворе бывают чужие, и всякое перебрал дважды.

Покупатель книгу девять минут не читает: ему довольно трёх строк, и читает он их справа, в нынешнем месяце. Сманивающий не говорит о содержании вовсе, ибо содержание платит дом, а сманивающему надо знать выработку. Ведомственный не садится на платное место по три, не ходит с одним стариком и не платит своих денег, а приходит днём, с бумагой, и говорит с хозяином в пристройке. Ставящий к щиту не подходит никогда: подойдя, он объявляет всему двору, на кого поставил, и цену себе испортит сам.

Остаётся тот, кому нужно что-то, чего Штопаный назвать не умеет.

И это хуже всех прочих, ибо неназванного нельзя оценить, а неоценённое нельзя ни отдать, ни удержать, и человек с таким в руках стоит и ждёт, покуда ему скажут, сколько с него.