Назад Том 1 · Глава 100

Вода открыла реку в обе стороны.

Вниз она открыла её первой, и первая казённая баржа ушла вверх с моим докладом. Вверх по большой воде идут медленно, а сверху несёт само, и оттого на третий день после того, как первая ушла, сверху пришла вторая, и на ней лежало то, чего в низовьях не видели с осени.

Почта.

Не моя. Моего в ней было две бумаги, и обе казённые: домовый стол спрашивал, по какой воде я думаю выходить, и подтверждал прежнее содержание. Прочее шло наместничьему дому, приёмной палате, смотрителю стенки, гарнизону и приходу, и шло оно связками, а развязывали их на стенке при мне, потому что больше негде.

Четыре месяца этот город не знал ничего.

Я стоял и смотрел, как двенадцать человек разбирают то, что накопилось наверху за зиму, и как всякий из них прежде всего ищет своё, и находит, и садится читать тут же, на бочке, не отходя. Наместничий писарь читал стоя. Помощник приёмщика унёс своё за угол. Гарнизонный десятник получил одну бумагу, прочёл её, сказал вслух короткое слово и пошёл прочь, и по слову было понятно, что в бумаге отказ.


Приходский служитель пришёл ко мне вечером того же дня.

Пришёл он сам, как приходил в первый мой вечер в этом городе, и тогда он просидел у меня три четверти часа и говорил про кровлю. Нынче он сел так же и молчал дольше обыкновенного, и я его не торопил.

«Господин, вы бумаги читаете».

Я сказал, что читаю.

«Прочтите мне одну».

Я спросил, чего в ней непонятного, и он ответил честно.

«Понятно всё. Мне бы, чтобы прочёл ещё кто-нибудь».

Ходу до часовни четверть часа, и пошли мы вдвоём, и шли молча, потому что мостки после дождя скользки и говорить на них неудобно.

Часовню я увидел с поворота и остановился.

Кровля на ней была новая.

Не тростниковая. Тёс по дубовой обрешётке, внахлёст, швы просмолены, свес подрезан, по низу пущена водоотбойная доска. Работа не здешняя: тут так не кладут, потому что тут нечем. Дуба в дельте нет.

Стояла она, надо думать, недели две.

Всё это время я ходил мимо по три раза в день и видел её, и видел, что кровлю чинят, и не поднял глаз дважды ни разу. Про приход, который чинит свою кровлю, не спрашивает никто.

Я спросил, кто чинил.

«Дом Вальмонтов, господин. От своего имени. Прислали четверых плотников из Остии и лес сверху».

«Отчего?»

Он пожал плечами и ответил то, что ответил бы всякий на его месте.

«Дом держит тут откуп. Часовня стоит при его пристани. Такое делают».

Такое в самом деле делают, и делают часто, и никакого второго дна в этом нет.

Я простоял у сходней минуты две и разобрал это до конца, и разбор вышел короткий.

В первую мою неделю тут я велел выдать этому человеку восемь монет из дорожного на тростник. Писарь мой не нашёл для них графы и поставил их к припасу. Знали об этом трое: я, писарь и он. Восемь монет на тростник не помнит в низовьях больше никто, и помнить их незачем, и через год их не вспомнит и писарь.

Дом Вальмонтов прислал четверых плотников и лес, какого в дельте нет.

Из чего следует, что дом спрашивал.

Спрашивал он не у меня и не в тот день, в трёх днях пути отсюда, о человеке, с которым говорил однажды три минуты через третьи руки.

Дальше складывается само, хотя и неприятно.

Кровля починена от имени дома, открыто и при свидетелях, и починка приходских строений откупщиком считается делом обыкновенным, добрым и никому не подсудным. Приход поблагодарит письменно, письмо уйдёт в епархию и ляжет там, где лежат такие письма. Мне не послано ничего. Ни вещи, ни слова, ни поклона.

Послать мне подарок было бы подношением, и всякий, кто захотел бы, назвал бы это одним словом.

Мне показали, что меня слушали.

Кто именно это придумал, я не знаю и не узнаю.

Держатель откупа стар, и на торгах он не повернул головы за четыре дня ни разу, и человек такого устройства до тёса и водоотбойной доски не доходит: он заплатил бы тростником вдвое и был бы уверен, что сделал больше нужного. Сын его мне неизвестен вовсе. Кто-то в этом доме умеет читать людей по восьми монетам и отвечать так, чтобы ответ нельзя было предъявить.

Без всякого удовольствия я записал себе одну строку.

«В доме Вальмонтов есть человек, которого я не видел».


Реестр служитель держит в ларе под полом часовни, потому что выше сыро.

Книг три. Первая начата двадцать два года назад, когда завели приход, и почерков в ней четыре. Вторая шла девять лет. Третья идёт нынешняя, и заполнена она до середины.

Развернул он третью и показал мне разворот, не выбирая.

Строки шли одинаковые. День, имя, мать, мера. День восьмой от рождения. Имя, данное при обряде, ибо до восьмого дня имени над колыбелью не произносят. Мать, и только мать, ибо мера идёт по жиле, а жилу считают откуда считают. И мера словом: пустой, работная, и дальше вверх.

Дальше вверх в этой книге не стояло ни разу.

Я пролистал третью до начала, после вторую, после первую, и листал я их ради одного слова, и слова этого не нашёл. Двадцать два года, три книги, четыре почерка в первой, тысячи строк, и ни одной меры выше второй. Работных за все годы набралось десятка полтора, и всякого из них тут помнят по имени. Третьей не было. Будь она, её помнили бы вдвое дольше, ибо с третьей меры человека берёт держава: служба, невыезд и учёт семьи, и приходят за таким в тот же год, и уводят его из свайного городка навсегда, и городок об этом рассказывает лет двадцать.

Такова эта книга, и таков этот приход.

Приход тут завели двадцать два года назад, и в тот же год провели уездную межу, и провели её по тем берегам, какие тогда были.

Складывается это в одно. Сложил я не сразу, а после того, как сложил, посидел.

Межа и приход выросли из одной бумаги и легли по одной линии. Протоки не стоят на месте, вода за двадцать два года в одном месте отошла, в другом пришла, и полоса вдоль третьей и четвёртой проток оказалась снаружи уездной межи. Снаружи межи она оказалась и снаружи прихода. Выпала она не два раза. Выпала один: черта была одна.

Триста дворов не существуют для державы и не существуют для Церкви по одной и той же причине: виноват чертёж.


Бумага из епархии лежала между страниц.

Была она в четверть листа, писана хорошо и коротко, и требовала трёх вещей.

Первое: сверить реестр с живыми, и против всякой строки поставить, жив, умер или выбыл, а против умершего год.

Второе: донести число душ прихода на нынешний день.

Третье, и оно стояло последним: донести о тех из живущих в приходе, кто в реестре не значится.

Срок назначили двухмесячный, и вместе с бумагой шёл чистый лист для ответа, разграфлённый заранее.

Отчего это спрошено, в бумаге не стояло ни слова.


Я прочёл её дважды и на второй раз стал считать не то, что в ней написано.

Церковь своих книг не отдаёт никому, включая государя. Копии реестра во дворце нет и быть не может, и всякий, кому нужна выписка, просит её письменным требованием учреждения и ждёт, покуда в епархии один человек, ведающий всем, что уходит наружу, дойдёт до его бумаги.

Книга эта у Церкви одна такая, и второй такой нет ни у кого.

Учреждение, у которого есть такая вещь, поверяет её, когда узнало, что смотреть придут.


Осенью, в трёх переходах от моей комнаты, дважды читали объявление о переписи дара.

Оба раза читали при мне, и оба раза я слушал вполуха. Записал я тогда в своих листах, что дело это церковное, долгое и до низовий доберётся не скоро, и оставил его на том с лёгким сердцем, ибо моя мера измерена при рождении, стоит в книгах Цинерии и переписи не подлежит.

Дело это не церковное.

Церковное дело не требует, чтобы Церковь пересчитывала свою книгу к сроку. Церковное дело идёт своим ходом и своим веком, и торопить его нельзя никому, и всякий, кто пробовал, получал ответ через год. Тут назван срок в два месяца, и назван он приходу на свайном городке в самом низу державы, куда и весть-то доходит раз в полгода.

Стало быть, торопит не епархия. Наверху кто-то собрался смотреть в эту книгу, Церковь узнала об этом раньше меня и делает то, что делает всякий, кому объявили поверку.

Дальше я разобрал, чего именно она хочет, и разобрал по третьей строке бумаги.

Первые две строки скучны и понятны: живые и мёртвые, число душ. Ответ на них будет верен, и составить его нетрудно, и никому он не нужен.

Ради третьей строки бумага и писана.

«Донести о тех из живущих в приходе, кто в реестре не значится».

Спрошено это затем, чтобы получить ответ «таких нет». Сложи такие ответы со всех приходов державы, и выйдет одно: книга полна. Книгу, которая полна, нельзя заменить лучшею. Против полной книги можно выставить только другую полную книгу, а другой нет и не будет, ибо меру снимают на восьмой день, а восьмой день бывает один раз.

Вот из-за чего два месяца.

Я вернул бумагу и спросил, что он станет писать.

Спросил я это ровно, как спрашивают о работе, и он услышал именно так и не насторожился.

«По первым двум сверю. Тут дела на три недели, ходить по городкам».

«А по третьей?»

Он помолчал.

«По третьей напишу, что таких нет».

Сидели мы после этого молча, и молчание было деловое.

Я в эту минуту считал по трём столбцам, и все три он знал лучше меня.

Первый столбец: тэхи. В приходе их вокруг города неучтённое число, и в реестре нет ни одного, и быть не может. Меру у них не снимают, ибо снимать нечего: жилы у них нет вовсе. В бумаге из епархии для них нет не то что строки, для них нет и вопроса. Их не предполагали.

Второй столбец: полоса вдоль третьей и четвёртой проток. Дворов там около трёхсот. Прихода там нет, ибо нет межи, а без межи нет и епархиальной росписи. Он ходит туда раз в год по своей воле и никуда об этом не пишет. Дети, рождённые там за двадцать два года, меры не принимали ни разу, и имён при обряде им не давали, и в книгу их не вносил никто.

Третий столбец я до того вечера не считал вовсе.

«Сколько у вас в городе некрещёных мерою?»

Он посмотрел на меня и помедлил.

«Двадцать шесть за шесть лет. Может, двадцать восемь. Двоих я не знаю наверное».

Я спросил, отчего так выходит.

«Не приносят, господин».

Объяснял он недолго, ибо объяснять тут нечего, и всякий, кто тут живёт, знает это с детства.

Обряд принимают на восьмой день, и присутствие семьи обязательно, и приносить надо сюда, на сходни. От дальних свай ходу два часа водою, а лодка при семье одна, и она на лове. Восьмой день от родов приходится ровно на тот день, когда женщина ещё не встала, а мужчина должен вытащить из воды дневное, иначе они не едят.

В первой половине всё честно, и виноват в ней один только настил.

Вторая половина иная.

«А вторая половина?»

Он поглядел на дверь, хотя за дверью была вода и никого.

«Понимают, господин. Не все. Иные».

Понимают они вот что.

С меры, снятой на восьмой день, начинается запись о человеке, и после неё всё прочее приходит по нитке. Школа берёт по записи. Разнарядка добирает по записи, и признаки добора он мне сам называл по пальцам: одинокий, без службы, без родни в городе, с незакрытым церковным делом. Разряд ложится к записи. Всякая рука, которая когда-нибудь потянется к этому человеку, найдёт его по той строке, где стоят день, имя, мать и мера.

Не принесли ребёнка значит: этой строки не будет.

Стоит это дорого, и стоящие знают цену. Несочтённый не идёт в приходскую школу. Несочтённого не берут на казённое. Несочтённый не может подать прошения ни о чём и не получит разрешения ни на что, и если он умрёт, его запишут числом.

И, сверх всего, они грешат.

«Сочтись» стоит у них первой поверкой.

Явись на восьмой день, прими меру, не скрывай ребёнка. Всякий мирянин знает поверки наизусть с детства, как в империи знают восемь поверок росписи. Первая из них требует явки.

Люди на дальних сваях нарушают первую и знают, что нарушают.

Сделали они это, надо думать, не рассуждая и не вслух. Просто в свайном городке всякий видел, как приходили с бумагой и называли имя, и всякий заметил, что называли по книге, и дальше человек делает то, что делает: не несёт. Двадцать шесть семей за шесть лет сообразили без единого слова ту самую вещь, которую я всю зиму выводил на корзинах и на баржах.

Они дошли до неё раньше меня и заплатили за неё больше.

Я сидел над этим и разбирал, что мне с этим делать, и разобрал скоро, потому что делать было нечего.

Написать он может три вещи, и я перебрал все три.

Написать правду полную значит написать, что в приходе двадцать шесть или двадцать восемь живых душ вне книги, что рядом лежит полоса в триста дворов, где книги не было никогда, и что служитель знает об этом шесть лет и молчал. Ответ на такое приходит один, и приходит он не приходу. Замечание получит он. Дальше приход разберут, полосу впишут, и через год она даст хлеб по норме и отдаст людей по разнарядке, и всё это будет сделано верно и по закону.

Написать правду частичную, то есть двадцать шесть без полосы, значит сделать то же самое, только с отсрочкой: спросят, откуда взялись двадцать шесть, и дойдут.

Написать «таких нет».

Тут он и задал мне свой вопрос, и задал его тихо, глядя в стол.

«Господин. Вы бумаги читаете. Если я напишу, что таких нет, это ложь?»

Я знал ответ прежде, чем он договорил, и в этом всё дело.

Спрошено в бумаге: о тех из живущих в приходе, кто в реестре не значится. Приход есть то, что описано епархиальной росписью. Полосы в росписи нет, стало быть, живущие там живут не в приходе, и ответ про них не спрашивался. Двадцать шесть живут в приходе, и они в бумагу идут.

Ответить надо было честно, а честно выходило так: половина лжи, и как раз та, которую он назвал сам.

Я ответил иначе.

«Полоса не в приходе. Про неё вас не спрашивали».

Он поднял голову.

«А двадцать шесть?»

«Двадцать шесть в приходе».

Секунды три он молчал и считал то же, что считал бы я, и досчитал.

«Стало быть, двадцать шесть писать».

Я сказал, что двадцать шесть.

Он кивнул и заметно сделался легче. Хуже этого за весь вечер ничего не было.

Он не о полосе спрашивал. Он спрашивал, есть ли у него право не писать о ней, и человек, читающий бумаги, подтвердил ему это право верно, по букве, которую при нём же разобрал вслух.

Зимою я держал в руках войсковое донесение с выводом в три слова.

Десятник, ходивший в протоки двенадцать лет назад, тёплую золу восьмого дня записал честно, а внизу поставил «поселений не обнаружено», ибо искали поселения и не нашли. Я разобрал тогда, что ложь ветшает, потому что её опровергают, а правда, отвечающая не на тот вопрос, стоит, покуда вопрос не переменят, и переменить его некому.

Нынче я сам показал человеку, на какой вопрос ему отвечать.


Двадцать шесть он напишет. Храбрость тут ни при чём.

Двадцать шесть стоят в приходе, и всякий, кто пройдёт по свайным городкам с книгой в руках, найдёт их за неделю, и не написать их означает попасться. Полоса не найдётся никогда, потому что её не ищут и искать негде. Две половины его ответа разделяет не совесть. Одно проверяемо, другое нет.

Так считает он, и так считал бы всякий.

Так посчитал и я, за него, вслух, и управился за четверть минуты.


Уходя, я спросил про двадцать шесть последнее.

«Что с ними будет?»

«Внесут. С меры не снимешь, а внести можно всегда: приходят, меряют, пишут задним числом с оговоркой».

«И дальше?»

«И дальше всё, как у прочих», сказал он без нажима.

Двадцать шесть семей шесть лет держали своих детей вне книги.

Держали они их там ценою школы, казённого места, всякого прошения и первой поверки, и держали по единственному расчёту, какой им доступен. Расчёт этот верен. Я проверил его зимою с другого конца и вывел то же самое на корзинах, на бортах, на разнарядке и на графе, в которой мёртвый и беглый стоят одним словом.

Нынче их внесут по бумаге, которую я прочёл и растолковал. Растолковал я её верно.

Шесть лет работы двадцати шести семей кончатся оттого, что наверху кто-то собрался посмотреть в чужую книгу, а Церковь захотела показать, что книга полна.


Домой я шёл в темноте и шёл мимо часовни.

Кровля на ней в темноте не видна вовсе, и запаха смолы уже нет: две недели, дождь, ветер с воды. Стоять она будет и через двадцать лет, потому что человек в Остии, которого я не видел и о котором знаю одну строку, прочёл про восемь монет и ответил мне тёсом.

Ответ хороший, и я его понял.

Понял я и другое, и записал уже дома.

За этот вечер в низовьях переменилось ровно одно: двадцать шесть человек, которых не было в книге, в книге будут. Сделала это бумага в четверть листа. Писал её в епархии человек, который про низовья не знает ничего, а толковал её в свайной часовне я.

Ни одного дурного намерения на всём пути этой бумаги нет.

Я перебрал его дважды и не нашёл ни одного.