Уже ближе к вечеру в огромной палате поместья Иззортов воцарилась та особенная, почти священная тишина, которая бывает только в военных госпиталях после тяжелого, кровавого дня.

Это не было умиротворяющее спокойствие долгожданного отдыха. Это была тишина выжидающая, липкая и густая, словно свежий кисель. Реальность вокруг будто замерла, прислушиваясь к каждому хриплому выдоху, шуршанию бинтов и неровному, рваному стуку сердец тех немногих, кому сегодня посчастливилось не остаться на замерзшем поле боя навсегда.

Я сидел на высоком матрасе, до бешенства долго пытаясь найти хотя бы одну анатомически возможную позу, в которой сломанные ребра не пронзало бы тупой, изнуряющей болью. Опираться на жесткие, накрахмаленные подушки было крайне сомнительным удовольствием, но лежать плашмя казалось еще хуже — в таком положении я чувствовал себя совершенно беспомощным куском мяса, ожидающим обуха.

В прохладном воздухе палаты витал знакомый до тошноты, въевшийся в саму ткань занавесок коктейль запахов: едкий медицинский антисептик, горький дух сушеных алхимических трав и сладковатый, приторно-липкий аромат свежих восстанавливающих настоек.

Кто-то из младшего обслуживающего персонала оставил на тумбочке из темного ореха несколько закрытых глиняных склянок и тарелку. Я молча смотрел на них, и в моем гудящем от истощения затылке ритмично пульсировала одна и та же лихорадочная мысль:

«Мы вылезли. Черт возьми, мы снова вылезли из самой задницы...»

Дверь распахнулась без малейшего предупреждения. Без предварительного стука, без вежливого, аккуратного проскальзывания — она буквально влетела внутрь палаты с оглушительным треском, с силой ударившись об латунный ограничитель у стены.

Рин.

Она не шла — она буквально чеканила каждый шаг по паркету, словно всё еще была закованная в свои тяжелые боевые доспехи, хотя сейчас на ней была простая, довольно помятая дорожная одежда. Её обычно свежее лицо казалось совсем бледным, полотняным, а губы были сжаты в сухую, почти белую линию.

Я даже не успел толком раскрыть рот для какого-нибудь ироничного приветствия, как в лицо мне прямо-таки влетела её ладонь. Я лишь уловил короткий свист рассекаемого воздуха, и тут же ощутил резкий, хлесткий, ослепительный удар по левой щеке.

ХЛЫСЬ!

Звук звонкой пощечины гулким эхом отразился от высоких голых стен палаты. Голову с дикой силой мотнуло вправо, и вспышка острой боли в мышцах шеи на краткое мгновение затмила собой даже привычное, въедливое нытье в развороченной грудной клетке.

— Это тебе за то, что ты снова решил поиграть в бессмертного героя, ублюдок! — её голос был холодным, как арктический лед на вершинах Альп, но в самой глубине этих чеканящих фразировок я четко услышал мелкую, едва заметную, рвущуюся дрожь. — За то, что не оставил себе ни единого шанса на нормальное отступление! За то, что заставил нас всех сидеть в той чертовой пещере и просто смотреть, как ты медленно dying... как ты умираешь у нас на глазах!

Я очень медленно, с трудом сглатывая скопившуюся слюну, повернул голову обратно. Щеку пекло так, будто к ней приложили кусок раскаленного угля. Я осторожно коснулся горящей кожи тыльной стороной дрожащей ладони и снизу вверх посмотрел на Рин. В моем единственном открытом глазу не было ни капли злости — только тяжелая, свинцовая, беспросветная усталость.

— Знаешь... — прохрипел я, с трудом прочищая забитое мокротой горло, — в книгах или дешёвых романах в такие трогательные моменты обычно плачут, падают на колени и обнимаются. Но ты, как всегда, верна себе. Могла бы хоть для приличного вида сначала начать со слов, Рин. Я сейчас, если честно, ощущаю себя как редкая фарфоровая ваза, которую после падения с третьего этажа склеили самым дешёвым канцелярским клеем. Ещё один такой твой пламенный «привет» — и я просто рассыплюсь на куски прямо на эти простыни.

Рин молча скрестила руки на груди. Её пальцы впились в собственные предплечья через ткань кофты с такой дикой силой, что костяшки пальцев мгновенно побелели. Она стояла абсолютно неподвижно над моей койкой, глядя на меня сверху вниз своим привычным, колючим, пронизывающим взглядом.

— Ты не ваза. Ты конченый идиот, Эрис, — отрезала она без тени сочувствия. — Ты хоть своим скудным умом понимаешь, что если бы вызванные Ввилом лекари и наемники опоздали хотя бы на какие-то вшивые пять минут... я бы сейчас стояла не в этой палате? Я бы стояла у твого погребального костра и смотрела, как горит твоя туша!

Я честно попытался улыбнуться, хотя это невинное движение губ тут же отозвалось острой резью где-то в глубине поврежденного левого легкого.

— Ну... как видишь, я всё еще здесь. И всё еще успешно порчу тебе настроение одним своим паршивым присутствием. Значит, мы живы. А это уже чертовски неплохой результат для такого паршивого, уродского дня.

Мои сухие, ироничные слова подействовали на неё странным образом. Рин на секунду крепко зажмурилась, со свистом выдыхая прохладный воздух сквозь сжатые зубы, и отвернулась к высокому панорамному окну, за которым альпийское небо уже стремительно окрашивалось в тяжелые, чернильно-фиолетовые тона заката.

Опасное напряжение в её тонких плечах чуть спало, но прежняя сталь в голосе никуда не делась:

— Завтра утром придут мастера жизни из главного корпуса. Проведут финальное сращивание твоих костей и мана-каналов, — она говорила теперь тише, не поворачивая головы и упрямо уставившись на угасающий закат. — До их прихода тебе категорически запрещено даже пытаться принять вертикальное положение. Даже не дергайся. Если я хоть от кого-то узнаю, что ты выполнял попытки выползти в коридор... я лично вернусь сюда и привяжу тебя к этой койке ремнями.

— Вообще не сомневаюсь, что это доставит тебе огромное человеческое удовольствие, — не удержался от легкой усмешки я.

Она коротко, сухо хмыкнула, и это был, пожалуй, первый звук, хоть отдаленно похожий на её привычную, язвительную манеру общения.

— Кстати, о твоих великих подвигах, — Рин сделала паузу, и в её тоне появились новые, странные нотки. — Мне тут Ввил по дороге в госпиталь в весьма ярких красках расписывал ваш финал. Сказал, что когда спала твоя «форма», ты смотрел на эту свою Ванессу так... будто кроме неё в этом сраном мире вообще больше ничего не осталось. Сказал, что даже когда из тебя жизнь капля за каплей уходила, ты от неё глаз оторвать не мог.

Я приподнял бровь, почувствовав, как по забинтованной спине внезапно пробежал липкий холодок.

— И как же именно... по версии нашего обычно крайне молчаливого и болтливого не к месту друга, я на неё смотрел?

Рин медленно повернулась ко мне всем корпусом. В её потемневших глазах на мгновение мелькнула очень опасная, колючая искра.

— Слишком внимательно, Эрис. Слишком... жадно, я бы выразилась. Как будто ты не спасать её прибежал, а забирать какую-то свою личную собственность. И с таким нескрываемым восхищением, от которого его чуть не тошнило.

Она сделала выразительную паузу, явно наслаждаясь тем, как я мгновенно замялся и потерял весь свой ироничный настрой. Я уставился в высокий белый потолок, с особым интересом делая вид, что изучаю тонкую сеть микротрещин на старой штукатурке.

Внутри, где-то под ложечкой, кольнуло странное, абсолютно нетипичное чувство. Ревность? Черт возьми, от строгой и сдержанной Рин это звучало не просто дико — это звучало почти сюрреалистично.

«Никс... эй, Никс, ты слышишь это дерьмо?» — мысленно позвал я, надеясь на её привычный, язвительный комментарий в своей голове.

В ответ была лишь звенящая, ледяная тишина. Внутри моего сознания было абсолютно пусто, темно и холодно. Моя верная спутница молчала, истратив абсолютно все свои ментальные и духовные силы на то, чтобы просто удержать мою ускользающую душу в избитом теле во время того безнадежного боя. Это её полное отсутствие ощущалось внутри как настоящая ампутация конечности.

— Она была... чертовски крутой в тот момент, Рин, — ответил я наконец, стараясь, чтобы мой прокуренный и сорванный голос звучал максимально нейтрально и не дрожал. — Это был просто шок. Видеть, как кадетка выдает силу легендарных предков... любой бы на моем месте охренел.

— Ну конечно. Просто шок, — Рин бросила на меня последний, долгий, тяжелый взгляд, в котором странным образом смешались глухое облегчение и какая-то далекая, горькая решимость. — Не делай так больше. Никогда. Слышишь меня?

Она резко развернулась на каблуках и вышла из палаты так же стремительно, как и ворвалась. Массивная дубовая дверь закрылась с негромким, сухим щелчком, оставив меня один на один с наступающими сумерками.

Поздно вечером. Часов около десяти.

Огромная палата окончательно утонула в густом, вязком полумраке. Маленький магический светильник, закрепленный на стене у изголовья, едва теплился, отбрасывая на потолок длинные, причудливо дрожащие тени.

За закрытым окном горное поместье и близлежащий городок жили своей обычной ночной жизнью: с улицы периодически доносились глухие крики ночных патрульных, чей-то далекий, захмелевший смех и ровный, убаюкивающий шум горного ветра в кронах вековых сосен.

Я сидел, плотно прислонившись спиной к прохладной каменной стене, и медленно, почти механически жевал сочные дольки свежего яблока. Кто-то из слуг — скорее всего, одна из молодых и жалостливых послушниц поместья — аккуратно почистила его от кожицы и нарезала на аккуратные ломтики, оставив тарелку на тумбе.

Вкус фрукта казался мне чем-то невероятным. После бесконечного, тошнотворного послевкусия железа, жженой плоти и гари во рту, эта прохладная свежесть и сладость ощущались как высшее благо. Каждый проглоченный кусочек был для меня самым наглядным физическим доказательством того, что я всё еще существую в этом мире.

Тихий, едва слышный скрип дверных петель заставил меня замереть с долькой в руке.

Шаги в коридоре были практически бесшумными, осторожными, но я почему-то сразу узнал этот рваный, слегка неровный ритм.

— Ванесса...? — выдохнул я в полумрак, делая подсознательную попытку приподняться навстречу.

Ребра тут же ответили яростным, садистским протестом, и я невольно громко зашипел сквозь зубы.

— Какого черта?! Тебе же врачи прописали строжайший постельный режим!

В комнату медленно вошла она.

Поддерживаемая под локоть своим седым, бессменным дворецким, Ванесса сейчас выглядела лишь бледной тенью самой себя. Смертельно бледная, с большими тёмными синяками под глазами, усыпанная бинтами, проглядывающими из-под простой шелковой сорочки, наброшенной прямо поверх больничных повязок. Но её взгляд... о, в её взгляде всё так же неугасимо горело то самое привычное, нечеловеческое упрямство, которое способно сворачивать горы.

Старый дворецкий выглядел так, словно только что в одиночку проиграл тяжелейшую дипломатическую войну всей своей жизни.

— Простите за вторжение, господин Эрис, — старик виновато и глубоко склонил свою седую голову. — Госпожа была... крайне, чрезвычайно убедительна в своем непреодолимом желании навестить вас лично. И поверьте, немедленная угроза моего увольнения без пособия была самым мягким и безобидным из её аргументов.

Ванесса с трудом сделала еще пару шагов по паркету, её тонкие ноги в мягких тапочках заметно дрожали от невыносимого физического истощения. Не удержав равновесие на последнем шаге, она буквально рухнула на край моей койки, тяжело и прерывисто дыша.

— Эй! Осторожнее, сумасшедшая! — выкрикнул я, инстинктивно подхватывая её за худые плечи здоровой рукой, чтобы она просто не соскользнула на холодный пол. — Ты же сейчас все свои свежие швы к чертям собачьим сорвешь!

Она полностью проигнорировала мое искреннее возмущение. Ванесса просто молча придвинулась ближе к моему боку, практически полностью навалившись своим худым плечом на мою руку. От её волос и кожи пахло лавандовой водой, дорогой мазью и запекшейся кровью — странное, тревожное и пьянящее сочетание.

— Ты что вообще вытворяешь, безумная лисица? — тихо прошептал я, стараясь даже не шевелиться, чтобы случайно не причинить ей новой боли.

Ванесса с абсолютно невозмутимым видом протянула свою бледную, дрожащую ручку к фарфоровой тарелке у меня на коленях и спокойно взяла одну из яблочных долек. Она посмотрела на фрукт с таким видом, словно увидела его в первый раз в жизни.

— А что... мне уже и яблок в моем собственном семейном доме не полагается? — спросила она, и в её тихом, сорванном голосе, несмотря на дикую слабость, привычно прорезались властные, барские нотки.

— Вообще-то, это мои яблоки. Их мне принесли. И вообще-то, мне было чертовски больно, когда ты так «грациозно» приземлилась мне прямо на ноги!

Она медленно подняла на меня свои огромные, темные глаза. В их глубине не было и тени ни раскаяния, ни смущения.

— Потерпишь, оборванец. Ты у нас сильный, я своими глазами видела.

С этими словами она окончательно и беззаботно устроилась рядом со мной на койке, прижавшись к моему здоровому боку так плотно, будто пыталась физически слиться со мной в одно единое целое.

Я буквально замер, боясь сделать даже вдох. Живое, сухое тепло её тела постепенно просачивалось сквозь тонкую ткань сорочки и бинты, медленно разгоняя липкий больничный холод.

— Ты сейчас серьезно? — я окончательно опешил от такой наглости. — Мы в госпитале. Твой личный дворецкий стоит прямо в двух шагах от нас.

— Он ничего не видит, — отрезала она, не торопясь откусывая кусочек сладкого яблока. — Это моя законная награда. За первое место в рейде. За то, что я выжила. И за то... что ты, идиот, пришел за мной.

Я медленно перевел растерянный взгляд на седого дворецкого. Старик едва заметно, уголочками губ улыбнулся — и в этой его тихой улыбке было столько глубокого понимания, многолетней мудрости и какой-то светлой грусти, что мне стало окончательно неловко. Он еще раз официально поклонился нам обоим и бесшумно выскользнул в коридор, плотно притворив за собой тяжелую дверь.

Щёлк.

Мы остались абсолютно одни в маленьком, теплом круглом пятне золотистого света от стенного светильника.

— Ты ведь понимаешь... что уже завтра утром об этом инциденте будет шептаться абсолютно весь служебный персонал поместья? — нарушил я нависшую тишину.

— Пусть шепчутся, — Ванесса устало закрыла глаза и с тихим выдохом положила свою тяжелую голову мне прямо на здоровое плечо. — Мне абсолютно всё равно. Когда ты там, в этой проклятой снежной пыли, лежал весь в крови и не дышал... я вдруг очень четко поняла, что мнение какого-то там персонала — это самая ничтожная и бессмысленная вещь во всей нашей вселенной.

Я очень хотел найти какие-то подходящие слова, отшутиться в своей привычной манере, чтобы разрядить эту непривычно интимную обстановку, но все фразы банально застряли в пересохшем горле.

Я просто физически ощущал, как её рваное дыхание постепенно выравнивается, становится глубоким и спокойным. Эта гордая, недоступная аристократка засыпала прямо так — сидя на краю моей койки, крепко вцепившись своими тонкими пальцами в мой больничный рукав.

Я аккуратно откинул затылок назад на жесткую подушку и прикрыл глаза.

Сломанные ребра всё еще выли от тупой боли, щека после хлесткой пощечины Рин ощутимо пульсировала, а в глубине сознания было непривычно пусто и одиноко без голоса Никс. Но живое, доверчивое тепло плеча Ванессы сейчас легко перевешивало весь этот ад.

Мир за эти толстыми каменными стенами мог рушиться, Бездна могла готовить новые прорывы, а враги — плести очередные заговоры. Но прямо сейчас, в этой маленькой, полутемной палате, всё впервые за долгое время было абсолютно правильно.

Наша жизнь продолжалась. И на вкус она была точь-в-точь как это сладкое, нарезанное аккуратными дольками яблоко.