Обратный рейс был ранним. Мику сидела у иллюминатора и смотрела, как крыло самолёта рассекает облака — белые, плотные, похожие на взбитые сливки. Тето спала в соседнем кресле, натянув на глаза маску с надписью «БУДУ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ». Танака-сан остался в Осаке — у него разболелась спина, и Мику настояла, чтобы он взял выходной.

В Токио их встретил серый дождь. Мелкий, противный — не ливень, а водяная пыль, которая оседала на волосах и одежде. Ассистентка Накамура ждала у выхода.

— С возвращением, Хацунэ-сан! Как съездили?

— Хорошо. Концерт прошёл нормально.

В офисе её ждали три вещи: расписание на неделю, стопка писем от фанатов и срочный запрос от менеджера — какой-то журнал хотел интервью. «Они пришлют журналиста к трём, — написала Накамура в записке. — Это важно. Будь готова к неудобным вопросам».

Мику перечитала последнюю фразу дважды. «Неудобные вопросы». Она не знала, какие вопросы бывают неудобными. Ей всегда говорили, что отвечать. Она всегда знала правильный ответ.

В три часа в переговорную вошёл мужчина лет сорока, с седыми висками и потёртым кожаным портфелем. Он сел напротив, достал блокнот и перьевую ручку — настоящую, с металлическим пером. Диктофона у него не было.

— Хацунэ-сан, спасибо, что согласились. Меня зовут Мацумото. Журнал «Ongaku Quarterly». Мы делаем большой материал о японской поп-сцене, и вы — центральная фигура.

— Приятно познакомиться. Спрашивайте.

Первые вопросы были стандартными: о новом альбоме, о туре, о сотрудничестве с западными артистами. Мику отвечала на автомате — теми же фразами, что и всегда. «Мы много экспериментируем». «Пока рано говорить о деталях». «Я благодарна своим поклонникам».

Мацумото кивал и записывал. А потом вдруг отложил ручку.

— Хацунэ-сан, можно вопрос не по протоколу?

— Конечно.

— Вы на сцене с семи лет. Дебют в четырнадцать. Сейчас вам шестнадцать, и вы — самая узнаваемая певица страны. Девять лет без перерыва. — Он помолчал. — Вы устали?

Мику улыбнулась — автоматически, как на автограф-сессии.

— Я люблю свою работу. Когда ты делаешь то, что любишь, усталость не чувствуется.

Мацумото посмотрел на неё. Что-то в его лице изменилось — как будто он услышал не ответ, а его отсутствие.

— Тогда другой вопрос. Ваш репертуар — это песни, написанные разными композиторами. Что для вас важно в песне, которую вы поёте? Что должно быть в тексте, чтобы вы захотели его спеть?

Мику открыла рот — и замерла.

— Честность, — сказала она. — Чтобы песня была честной.

— То есть вы ищете то, что резонирует с вами лично?

— Да.

— А что резонирует с вами лично?

Мику поправила волосы. Она смотрела на перьевую ручку. «Rolling Girl». Чужие слова. Чужой смысл. Порядок, в котором их нужно петь. Она знала эту песню наизусть — каждую ноту, каждую паузу, каждый вдох. Но она не знала, что в ней резонирует. Она вообще не знала, резонирует ли что-то.

— Разное. Зависит от песни.

Мацумото записал что-то в блокнот. Перо скрипнуло по бумаге. Потом он поднял глаза.

— Последний вопрос, Хацунэ-сан. Кто вы, когда не на сцене? Когда нет камер, фанатов, микрофона. Кто вы для себя самой?

В переговорной стало тихо. Кондиционер гудел под потолком. За окном шуршал дождь. Мику смотрела на перьевую ручку Мацумото, и та вдруг показалась ей острой — как игла.

— Я... — Она запнулась. — Я та же, что и на сцене. Просто без микрофона.

Мацумото закрыл блокнот. Убрал ручку в портфель.

— Спасибо за честность, — сказал он. — Это было познавательно.

Он сказал «честность» так, будто это слово означало что-то другое.

Когда он ушёл, Мику ещё долго сидела в переговорной. На столе осталась салфетка с кругами. Рядом лежал колпачок от перьевой ручки — Мацумото забыл его, когда убирал ручку в портфель.

Она смотрела на колпачок.

Ей семь лет, и она сидит на высоком вращающемся стуле. Стул пахнет чем-то незнакомым — не домом, не школой, не улицей. В руках — ручка и колпачок. Взрослые говорят долго. Мама кивает. Папа молчит. Женщина в сером костюме листает бумаги и иногда поглядывает на Мику — оценивающе, как смотрят на вещь в витрине.

— «Спой что-нибудь».

Мику запела. Она не помнила, что именно, — какая-то песенка из телевизора. Голос у неё был тонкий, но чистый, и она брала высокие ноты без страха, потому что не знала, что их надо бояться.

Когда она допела, женщина в сером долго молчала. Потом повернулась к родителям и сказала:

— «Мы берём её».

Мику не поняла, что это значит. Она смотрела на стул — на то, как он медленно вращается, если оттолкнуться ногой. Она хотела покрутиться, но мама положила руку ей на плечо и сжала — легонько, но твёрдо. «Сиди смирно».

Она перевела взгляд на салфетку. Пять кругов. Как пять возрастов. Семь, девять, одиннадцать, тринадцать, шестнадцать. Она провела пальцем по краю — от внешнего круга к центру.

В девять она попросила собаку. Отец сказал «у тебя гастроли» и даже не поднял глаз от газеты. Она развернулась и ушла в свою комнату. Больше она не просила.

В одиннадцать она записала «Rolling Girl». Звукорежиссёр сказал: «Талант». Менеджер сказал: «Будущий хит». Она стояла в студии, смотрела на своё имя в титрах демо-записи и пыталась понять, что чувствует. Ей сказали, что это гордость. Она кивнула. Она не знала, что такое гордость. Но ей сказали — значит, так и было.

В тринадцать она сидела на подоконнике перед первым большим концертом. За окном горел Токио. В комнате пахло лаком для волос и утюгом — костюмерша гладила платье. Она не волновалась. Ей запретили.

Был ещё один концерт. Не первый — второй или третий. Она стояла на сцене, пела «World is Mine», и зал качался в такт. Светящиеся палочки, крики, море лиц. Она скользила по ним взглядом — не фокусируясь, просто потому что так учили: «Смотри в зал, но не на кого-то конкретно».

И вдруг взгляд зацепился.

В середине зала, ряду в десятом, стоял человек. Руки скрещены на груди. Он не подпевал, не махал палочкой, не улыбался. Просто стоял и смотрел. Она не видела его лица — только силуэт, тёмный на фоне светящихся огней.

Он стоял так всю песню. А потом, когда она допела и зал взорвался аплодисментами, он опустил руки, развернулся и пошёл к выходу. Не оборачиваясь.

Она запомнила его спину.

В четырнадцать она стала брендом. Её лицо появилось на билбордах, на упаковках чипсов, на рекламе энергетиков. Её голос звучал из каждого утюга. Фанаты писали ей письма, в которых признавались в любви, просили совета, рассказывали о своей боли. Они видели в ней то, что хотели видеть: подругу, богиню, сестру, спасительницу.

Вечером она открывала плейлист и нажимала play. Играл трек. Она не подпевала, не качала головой — сидела и смотрела в окно. Когда трек кончался, она не могла вспомнить мелодию.

Со временем она заметила, что не чувствует вкуса еды. Овсянка по утрам — без сахара, без масла, ровно двести граммов. Она не могла сказать, нравится ей или нет. Просто ела.

Примерно тогда же она заметила, что перестала видеть сны. Или сны были, но она не могла их запомнить. Каждое утро она просыпалась с чистым листом в голове.

И теперь, сидя в переговорной, она смотрела на дождь за окном и на салфетку с кругами. Пять кругов. Семь, девять, одиннадцать, тринадцать, шестнадцать.

Дверь приоткрылась.

— Хацунэ-сан? — Накамура заглянула в щель. — Простите, что беспокою. На сегодня всё. Завтра у вас выходной. Может, вас отвезти домой?

— Да. Спасибо.

Она встала. Задержалась у стола, глядя на салфетку. Круги расходились от центра — пять штук.

Она скомкала салфетку и бросила в урну. На этот раз — мимо.

Салфетка упала на пол и осталась лежать там, белая на сером ковре. Мику посмотрела на неё. Перешагнула и пошла к двери.