Переговорная на тридцатом этаже была слишком светлой. Солнце било в панорамные окна, отражалось от стеклянного стола, слепило глаза. Мику сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на своё отражение в столешнице — бледное, размытое, искажённое глянцем. Ей казалось, что она сидит здесь уже час, хотя часы над дверью показывали всего одиннадцать минут.

Исида-сан говорил. Его рот открывался и закрывался, слова сыпались дробью — «спонсоры», «репутация», «восемь тысяч зрителей», «прямая трансляция». Рядом с ним сидела женщина из юридического — Мику забыла её имя через секунду после того, как их познакомили, — и старый седой мужчина с лицом человека, который улыбается только когда подписывает контракты. Он молчал. Женщина что-то записывала в блокноте тонкой серебристой ручкой. Буквы были ровные, как строй солдатиков.

Исида-сан выдохнул и замолчал. В переговорной повисла тишина. Кондиционер гудел где-то под потолком. За окном, далеко внизу, Токио жил своей жизнью — крошечные машины ползли по крошечным улицам, и Мику на мгновение представила, как выглядит со стороны: три фигурки за стеклянным столом, одна напротив трёх, и солнце бьёт всем в глаза одинаково.

— Мы приняли решение, — сказал мужчина, и голос у него был плоский, без интонаций. — Пять дней отдыха. Никаких записей, интервью, публичных появлений.

Мику подняла голову.

— Это наказание?

Мужчина улыбнулся — коротко, одними губами.

— Это забота.

Слово повисло в воздухе.

«Забота. Словно дезинфекция».

Когда она вышла в коридор, Исида догнал её у лифта. Вид у него был не начальственный — уставший, с тенями под глазами и галстуком, сбившимся набок.

— Мику, — сказал он. В этот раз ощущалось чуть больше тепла, чем обычно. — Хорошо отдохни. Я серьёзно.

Она посмотрела на него. Что-то в его лице дрогнуло — то ли вина, то ли беспокойство, или просто усталость.

— Я вас поняла, — сказала она.

Двери лифта закрылись.

Первый день отдыха начался с тишины.

Мику проснулась в девять — будильник не звонил, телефон молчал, никто не требовал её присутствия. Она лежала под одеялом и смотрела в потолок. Белый. Ровный. С маленькой трещиной в углу, которую она раньше не замечала. Трещина была похожа на букву «S» или на змею, ползущую вверх.

Она подняла руку, повертела ею в воздухе.

«И что делать. Раньше сидела один-два дня без работы, терпела, и снова выходила. А теперь что».

Выдохнула. Опустила руку.

Села на кровати. Посмотрела на телефон — ни одного уведомления. Никаких пропущенных. В расписании на сегодня значилось пустое место — прямоугольник без букв, цифр, указаний.

Она прошла на кухню. Открыла холодильник — долго смотрела на яйца, сыр, овощи. Она не знала, что приготовить. Овсянка по утрам была частью расписания, как и чай, как и крем для лица.

Она достала яйца. Сыр. Хлеб. Сделала омлет — кривой, подгоревший по краям, совсем не такой, как на картинках. Села есть. Омлет был солёным и жирным. Она не чувствовала вкуса. Просто жевала, смотрела на пустую стену напротив.

Встала. Прошла в гостиную. Включила телевизор.

На экране шло ток-шоу. Обсуждали её срыв. Переключила. Реклама энергетика — её лицо, её голос, её улыбка на банке. Переключила. Музыкальный канал — клип «World is Mine». Год назад. Может, два.

На экране танцевала Miku.

Она смотрела на себя. На ту, которая улыбалась и танцевала, которая не ошибалась, которая никогда не останавливалась посреди песни.

«I'm the #1 princess in the world

Notice me! Hey! Heeey!»

Она резко посмотрела на экран. Встала. Почти бегом подошла к телевизору и с усилием выдернула шнур из розетки.

Экран погас. В комнате стало тихо. Мику выдохнула так, словно только что закончила строить дом.

Она стояла и смотрела на чёрный прямоугольник. Потом села на диван и закрыла глаза.

На второй день она вышла из дома.

Стены квартиры стали слишком знакомыми, и трещина на потолке больше не казалась буквой «S» — теперь она напоминала знак доллара.

Токио встретил её солнцем и ветром. Она шла по улице, засунув руки в карманы, и смотрела на людей. Мужчина с портфелем бежал к метро. Две школьницы ели онигири на ходу и смеялись. Женщина с коляской разговаривала по телефону. Никто не смотрел на Мику. Никто не кричал «Мику-тян!». Она была просто девушкой в джинсах и лёгкой куртке. И от этого было приятно — как будто она надела одежду по размеру.

Она зашла в кофейню — маленькую, с деревянными столами и запахом корицы. За стойкой стояла бариста с разноцветными прядями в волосах.

— Здравствуйте! Что будете? Выбирайте, что нравится.

Мику посмотрела на меню. Чёрный кофе. Латте. Капучино. Какао.

«А что мне вообще нравится?»

— Какао, пожалуйста.

Села у окна. Чашка была горячей, с шапкой взбитых сливок сверху. Она поднесла её к губам и сделала глоток. Вкус был незнакомым: сладким, густым, с горчинкой шоколада. Сделала ещё глоток. Ещё.

«Нравится ли мне это?»

Она не знала. Просто пила.

Она допила какао, вышла и пошла в парк. Села на скамейку. Голуби клевали крошки у её ног. Старушка в синем платке кормила их булкой, отрывая маленькие кусочки. Пробежал парень с пуделем — пудель обнюхал её туфлю.

— Извините... он у меня с прибабахом, — сказал парень.

— Ничего.

Они молча смотрели друг на друга.

— А можно… его погладить? — сказала Мику неуверенно.

— А? Да, конечно. Он не кусается.

— Спасибо.

Мику встала со скамейки, присела на корточки и начала гладить пуделя. Сначала неловко. Раз, второй. Пудель стал играться с ней. Мику засмеялась — коротко, удивлённо, как будто не ожидала от себя этого звука. Парень неловко стоял в стороне. Троица просидела так минут пять, пока парень не сказал, что ему пора. Они попрощались, и Мику села обратно на скамейку.

«Было весело».

Она сидела так долго, думая о разном, и смотрела, как движется мир.

На четвёртый день она зашла в супермаркет у дома — кончилось молоко. У полки со сладостями стояла Асами — та самая девочка со студии, с длинными тёмными волосами, всё в той же мятой футболке. Она хмурилась, выбирая между двумя упаковками печенья, и вид у неё был такой сосредоточенный, будто от этого выбора зависела судьба вселенной. Она напоминала ту собаку и фонарный столб.

— Асами, — сказала Мику.

Асами вздрогнула. Повернулась. Узнала её — глаза расширились.

— Хацунэ-сан… я… я просто… — Она поклонилась, чуть не уронив корзину. Печенье покачнулось, но удержалось.

— Не надо кланяться, — сказала Мику. — Я просто за молоком.

— Я слышала про концерт. Как вы?

Мику хотела сказать «нормально». Но остановилась. «Нормально» — это слово, которое она говорила всем. Исиде, Танаке-сан, Тето. Это слово ничего не значило.

— Не обычно, — сказала она. — Но, кажется, лучше, чем было.

Асами моргнула. Видимо, она не ожидала такого ответа.

— Меня взяли на запись, — сказала она тихо. — Сольную. Я теперь дебютантка.

— Молодец. Я знала, что ты справишься.

— Я… после той записи я много думала. О вас. О том, что вы сказали. Что в одиннадцать лет вы тоже ревели. Я думала: если она смогла, то и я смогу. Я так и сказала себе: «Она смогла, и я смогу». И смогла! Спасибо вам!

Мику смотрела на неё. Хрупкая. С корзиной. С печеньем, которое она выбирала так серьёзно, будто это было самое важное решение в её жизни. И вдруг Мику почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое. Как будто цепь, которую она носила с одиннадцати лет, не исчезла, но стала легче. Потому что кто-то другой, такая же испуганная девочка, использовал эту цепь как ступеньку.

— Ты справишься, — сказала Мику.

Асами улыбнулась, снова поклонилась и убежала к кассе.

Мику стояла у полки с молоком и смотрела ей вслед. Потом взяла молоко и пошла к кассе. И только на улице заметила, что улыбается.

Пятый день был воскресеньем. Завтра ей возвращаться.

Она проснулась рано — по привычке. Но не встала сразу. Лежала, слушая, как дождь за окном переходит в тишину. Потом встала, накинула халат и прошла в гостиную.

Села за фортепиано. Откинула крышку.

Поставила пальцы на клавиши — и не нажала. Просто держала их над холодным пластиком. Чувствовала, как воздух проходит между кожей и клавишами. Ничего не играла. Просто сидела и смотрела на свои пальцы.

Она не знала, сколько прошло времени. Убрала руки. Подошла к окну. Токио просыпался — серый, мокрый, без дождя. Она смотрела, как мужчина с портфелем перепрыгивает через лужу. Как две школьницы бегут к остановке. Как старушка выгуливает пуделя.

Она смотрела на них и чувствовала, что внутри что-то пульсирует. Что-то тихое.

Отошла от окна. Взяла тюленя со стола. Сжала в ладони — он был мягким. Посмотрела на него.

— Завтра на работу, — сказала она. — Но, кажется…

Замолчала. Не договорила. Не хотела произносить это вслух.

Просто убрала тюленя на место.

Прошла в спальню. Легла на кровать. Закрыла глаза.

Завтра будет новый день.