— Нет-нет, всё в порядке, какая ещё невежливость? Эх, именно поэтому подобные формальности меня и тяготят.

Пока Уэйн недовольно ворчал, Ноа вновь повернулся к Корделии и, вопросительно приподняв подбородок, спросил:

— Зачем вы спустились? Проголодались?

— Нет, я уже собиралась подняться…

В этот самый момент её желудок громко заурчал.

В гостиной повисло странное молчание. Лица обоих мужчин почти одновременно дрогнули, и Корделия, моментально залившись краской, поспешно замотала головой.

— Нет! Это вовсе не то, что вы подумали…!

— А я-то гадал, почему у вас был такой взгляд, будто вы разыскиваете корм, но, оказывается, вы просто проголодались. Странно, неужели здешние люди не кормят вас вовремя?

Ноа произнёс это насмешливо-мягким, тягучим голосом, и Уэйн не удержался от смешка, хотя тут же поспешно прикрыл рот ладонью.

Однако было уже поздно: Корделия всё прекрасно услышала и от стыда готова была умереть на месте. Ей стало невыносимо неловко, но Ноа совершенно не походил на тех добросердечных людей, которые из жалости стали бы щадить столь тонкие чувства. 

Напротив, стоило ему увидеть перед собой что-нибудь мягкое и беззащитное, как у него, похоже, немедленно возникало желание как следует это помять, потыкать пальцем и измучить, вместо того чтобы спокойно оставить в покое.

— Поскольку нашему младенцу уже целых двадцать лет, корма ему, должно быть, требуется особенно много. Впрочем, вы ещё растёте, поэтому завтра я велю повару давать вам побольше кашки.

— Я вовсе не младенец…

— Вот как, значит, вы не младенец?

Казалось, его сладко-ласковый, почти тающий голос уже не мог прозвучать ещё более зловеще, однако красные глаза Ноа, блестевшие подобно глазам акулы, почуявшей кровь, засияли от такого искреннего удовольствия, что окончательно обескураженная Корделия незаметно отвела взгляд.

«Какой же он злой, да ещё и характер у него совершенно ненормальный».

Проглотив недовольство, она прикусила нижнюю губу, отчего маленький подбородок сморщился и стал похож на грецкий орех. Разумеется, Ноа не оставил без внимания и это, немедленно подвергнув её очередной мягкой насмешке.

— Вы плачете? Неужели вам стало так обидно из-за того, что я назвал вас младенцем?

— Нет, я вовсе не плачу…

— А мне показалось, что вы только что обругали меня глазами.

Стоило Корделии лишь немного поворчать про себя, как он с невозмутимой вежливостью тут же обратил на это внимание. Каким бы несносным ни был этот мужчина, проницательности ему и вправду было не занимать. 

Хотя за свою жизнь Корделия перенесла столько издевательств, что давно должна была перестать остро на них реагировать, именно его поддразнивания почему-то раздражали её гораздо сильнее.

«Так и хочется его ударить, но я ведь всё равно не смогу с ним справиться, к тому же он мой кредитор. И всё же ничего не могу поделать с тем, как сильно он меня раздражает».

В конце концов Корделия опустила глаза и всё-таки решилась на робкое сопротивление.

— А вот и нет.

— Почему вы всё время повторяете одно и то же отрицание? Неужели других слов вы не знаете?

— Нет!.. То есть это неправда.

Когда она изо всех сил попыталась выразить ту же мысль другими словами, Уэйн уже едва ли не катался по полу от смеха. Корделия издала долгий вздох, потому что от злости её светлое лицо пошло красными и синеватыми пятнами, а складочки на упрямо сжатом подбородке стали ещё заметнее. 

Впрочем, теперь она гораздо больше походила на девушку своего возраста, чем прежде, когда почти постоянно сохраняла безжизненное выражение лица.

«Так всё-таки гораздо лучше, ведь теперь она выглядит живой».

Ноа продолжал посмеиваться с видом последнего негодяя, однако, заметив, как маленькое лицо Корделии становится всё более жалобным и вот-вот готово сморщиться от слёз, тихо усмехнулся и едва заметно провёл большим пальцем по её подбородку. Прикосновение было коротким и почти небрежным, но всё же странным образом напоминало попытку утешить.

Уэйн, который как раз вытирал выступившие от смеха слёзы, заметил этот жест и удивлённо задержал дыхание, однако большая ладонь уже успела отстраниться. Сама же Корделия решила, что Ноа попросту обращается с ней как с собакой.

— Придётся накормить нашу маленькую госпожу, а затем уложить её спать. Я распоряжусь, чтобы принесли что-нибудь для перекуса.

Подбородком указав растерянно стоявшему Уэйну сходить за едой, Ноа велел Корделии следовать за ним и первым направился прочь.

Она лишь снова тяжело вздохнула, поскольку прекрасно понимала, что право отказываться в этом доме принадлежало вовсе не ей. Понуро и медленно плетясь следом за Ноа, Корделия напоминала маленького пингвинёнка, которого против воли куда-то уводили.

Оставшись в одиночестве, Уэйн недоумённо склонил голову, никак не в силах понять, какие именно отношения связывают этих двоих. Ноа даже не предложил Корделии руку, как полагалось при сопровождении благородной дамы, поэтому любовная связь между ними казалась маловероятной, однако в недавнем поведении брата присутствовало нечто едва заметное, странное и совершенно неуловимое.

Разобраться в происходящем было невозможно.

По словам Джан, сэр Ноа Тюдор, который на первый взгляд казался военным до мозга костей, на самом деле был невероятным книгочеем. Впрочем, трудно было представить, чтобы известный коллекционер произведений искусства и человек, занимавшийся финансовым делом, совершенно не обладал учёностью.

Корделия была глубоко впечатлена огромным количеством книг, плотно заполнявших стеллажи его кабинета. Библиотека поместья и без того оказалась великолепной, однако среди хранившихся здесь изданий встречалось куда больше редкостей: давно вышедшие из печати произведения, первые издания знаменитой классики, книги с иллюстрациями и множество других ценностей, которые едва ли можно было встретить в обычном собрании.

За стеклом витрин хранились выцветшие от времени кожаные переплёты старинных книг, рукописи на пергаменте и папирусе, исписанные изящным почерком, а также обладавшие долгой историей печатные формы для гравюр, которым скорее подобало находиться в музее, чем в частном кабинете.

Наиболее неожиданными для Корделии оказались медицинские труды, занимавшие одну из полок. Как выяснилось, во время обучения в военной академии сэр Ноа Тюдор специализировался на военной медицине. 

Образ благородного врача, посвятившего себя заботе о пациентах, настолько не сочетался в её воображении с этим мужчиной, одержимым денежными играми, что Корделия невольно решила: смена выбранного поприща определённо пошла ему на пользу.

Ей хотелось рассмотреть всё подробнее, однако, заметив помещённые в банки с формалином образцы растений и лягушек, Корделия почувствовала себя неуютно и поспешно отвернулась.

По всему кабинету были искусно расставлены прекрасные изделия из фарфора и другие произведения искусства, которые уже с первого взгляда поражали своей необычностью, поэтому комната Ноа Тюдора скорее напоминала изысканную художественную галерею в Катише, чем обычное рабочее помещение.

Пока Корделия с широко распахнутыми глазами торопливо рассматривала всё вокруг, Ноа, уже собиравшийся налить себе виски, на мгновение остановился и едва заметно улыбнулся.

— Смотрите, как бы у вас глаза не разбежались.

— Здесь невероятно красиво… Всё это принадлежит вам, сэр Тюдор?

Корделия, чьи щёки теперь порозовели уже совсем по другой причине, задала вопрос с застенчивым любопытством. Сделав глоток виски, Ноа коротко кивнул, и она восхищённо сглотнула, вновь устремив на коллекцию сияющий взгляд, отчего стала ещё больше походить на маленького ребёнка. Впрочем, если ей только исполнилось двадцать, то ребёнком её, пожалуй, ещё вполне можно было считать.

Даже если принимать в расчёт кузенов, из всех членов семьи старше Ноа были лишь трое братьев, причём Исаак являлся его близнецом и считался старшим скорее формально, тогда как все остальные приходились Ноа младшими. Поэтому Корделия, которая была моложе даже их, в его глазах действительно выглядела почти ребёнком.

Ноа, по собственному признанию питавший необычайно сильную любовь к семье, неожиданно поддался приступу великодушия и произнёс:

— Если захотите, можете снова приходить сюда и рассматривать коллекцию. Однако прикасаться разрешается только к книгам, а всё остальное следует лишь смотреть.

— Вы действительно позволите мне приходить сюда? Большое вам спасибо!

Получив совершенно неожиданное разрешение, Корделия распахнула и без того большие глаза ещё шире, а от искреннего восторга в них даже выступили слёзы. Совсем недавно она смотрела на Ноа так, будто мысленно кричала: «Я вас ненавижу!», а теперь те же влажные глаза сияли неподдельной благодарностью и радостью.

На мгновение Ноа почувствовал себя нелепым юнцом, самодовольно расправившим плечи от восторженной похвалы ребёнка, и, недовольный самим собой, вновь поднёс стакан к губам.

Поскольку он больше ничего не говорил, Корделия осторожно опустилась на диван напротив хозяина кабинета, который по-прежнему стоял, прислонившись к письменному столу. Некоторое время тишину нарушал лишь мерный звон льда, перекатывавшегося в стакане.

Сладковатый, насыщенный аромат виски защекотал Корделии нос. Охваченная непонятным напряжением, она принялась теребить ногти, а взгляд тем временем невольно скользнул к хрустальному стакану, медленно вращавшемуся в длинных пальцах Ноа, и янтарному напитку, плескавшемуся внутри.

«После того как отец растратил всё состояние дедушки, он пил только дешёвый ром. Интересно, если напиться таким дорогим напитком, человек становится хотя бы немного менее жестоким? Может быть, начинает вести себя сдержаннее и изображать благовоспитанность?»

Представив эту нелепую картину, Корделия едва заметно улыбнулась.

«Впрочем, алкоголь остаётся алкоголем, и какая между ними может быть разница?»

Неожиданно стакан, в котором оставалось больше половины виски, со звонким стуком опустился на стол. Удивлённый взгляд Корделии проследил за пальцами, без малейшего сожаления выпустившими хрусталь, затем поднялся выше и встретился с непроницаемыми глазами Ноа.

Слегка склонив голову набок, мужчина заговорил:

— Ну так как вам жилось всё это время?

Вопрос прозвучал как спокойное, мягкое приветствие, которым обмениваются люди, впервые заговорившие друг с другом после нескольких дней разлуки. Взгляд Ноа оставался невозмутимым, голос — ровным и непринуждённым, однако Корделия, продолжая смотреть ему в глаза, почему-то ощутила странное беспокойство и начала ногтем царапать внутреннюю сторону ладони.

— Мне было очень хорошо… Все здесь прекрасно ко мне относятся.

— Прекрасно относятся? Хотя вас даже не кормят?

Его вопрос сопровождался тихим смешком, почти ласкающим слух, и на первый взгляд мог показаться очередной шуткой, однако прежней лёгкости в нём уже не чувствовалось. Уловив в голосе Ноа едва заметное недовольство, Корделия поспешно принялась оправдывать слуг, пока его глаза постепенно сужались.

— Я говорю правду! Все обо мне прекрасно заботятся и каждый день готовят завтрак, обед, ужин, закуски и даже устраивают чаепития! Клянусь, за всю свою жизнь я ещё никогда не чувствовала себя настолько спокойно, поэтому…

— Поэтому что?

— Пожалуйста, не ругайте их.

От одной мысли о том, что доброй Джан и остальным слугам придётся выслушивать упрёки из-за неё, у Корделии болезненно сжался желудок.

Ноа долго смотрел в её умоляющие глаза, а затем неторопливо провёл ладонью по волосам и едва заметно приподнял уголки губ.

— Вы, мисс Корделия, на удивление умело пользуетесь своими глазными яблоками.

— Что вы имеете в виду?

Хотя Ноа уже велел ей не переспрашивать, во время разговора с этим человеком избежать подобных вопросов было практически невозможно. Он с такой естественностью употреблял выражения, выходившие за всякие рамки здравого смысла, будто это было для него столь же привычно, как дышать, поэтому Корделии постоянно приходилось уточнять, правильно ли она вообще его услышала.

Несколько раз беззвучно открыв рот, она заметила устремлённый на неё взгляд и тут же плотно сомкнула губы. Однако неприкрытый интерес Ноа оказался настолько тягостным, что Корделия невольно прикрыла ладонью один глаз.

Мужчина насмешливо фыркнул.

— Думаете, если прикроете глаз, я больше его не увижу?

«Всё равно это моё».

«Этот человек и правда выражается совершенно непонятно».