Глава 2: Предыстория. Часть 2
(Шесть часов спустя, племя Пепельного Клыка)
Шесть часов потребовалось победившим воинам племени Пепельного Клыка, чтобы пригнать всех захваченных невольниц в свою деревню. Повозки согнали к самому центру лагеря, установив в каких-то десятках метров от пиршественного костра.
Внутри уцелевшие женщины племени Синего Мороза молча жались друг к другу. Их глаза покраснели, лица осунулись, а мороз пробирал до костей сквозь тонюсенькую одежду, пока налётчики Пепельного Клыка предавались веселью по ту сторону решётки.
В ту ночь их никто не покормил.
Никто не обмолвился словом утешения.
Шли часы, а пленницы так и оставались брошенными на произвол судьбы.
— Воды… Хочу пить…
Одна из женщин непрестанно молила о помощи, пока к клетке наконец не подошёл мужчина с треснувшей деревянной миской, полной мутной воды — той самой грязной миской, которую Ривен позже увидит перед свиньями и охотничьими псами. Протолкнув её в щель под прутьями, мужчина тихо рассмеялся:
— Радуйтесь, что живыми вы стоите дороже, чем мёртвыми… Иначе мы бы даже пойло для скота на вас не переводили.
И всё же, как бы отвратительно то ни было, женщины всё равно пили.
Они пили, потому что жажда не знает гордости, а горе не мешает телу требовать воды, даже когда душа просит смерти.
Ривен помнил, как дрожащие руки его матери потянулись к миске только после того, как она дала напиться другим. Её губы пересохли, глаза распухли от слёз, пока Лира прижималась к её боку и бесшумно дрожала.
Именно тогда появились собаки.
Сначала Ривен слышал только лай за пределами клетки… резкий, голодный и азартный, от которого по коже бежали мурашки. А затем он увидел, как мужчины Пепельного Клыка волокут по снегу тела — кто за ноги, кто за руки. За ними тянулись тёмные следы, танцующие языки пламени в кострах окрашивали округу в алый цвет, отчего мертвецы казались ещё менее похожими на людей.
Тела принадлежали павшим воинам племени Синего Мороза.
Мужчинам, что стояли плечом к плечу с Торреном.
Мужчинам, что охотились вместе с ним.
Мужчинам, чьих имён Ривен не знал до конца, но всё равно узнавал их лица по тем тихим вечерам у очага, когда старейшины говорили вполголоса и делали вид, будто дети слишком малы, чтобы распознать страх в голосе взрослого мужчины.
Теперь они стали мясом.
БРОСОК!
СТУК!
Стоило телам упасть на землю, как псы тут же бросились на них. Зубы впивались глубоко в плоть, челюсти смыкались намертво, а тела псов дёргались, когда они с силой рвали её на части, утягивая всё, что удавалось заграбастать, пока другие врезались в них, яростно огрызаясь и сражаясь за тот же кусок.
Один пёс упёрся лапами и рванул изо всех сил, пока что-то не поддалось. Он попятился назад, когда другой уже метнулся к нему; клацая зубами, они вырывали друг у друга добычу и взрывались резкими, неистовыми вспышками рычания, меся снег под лапами.
Вокруг громко хохотали мужчины, выкрикивая подбадривания и ликуя, пока перед их глазами разворачивалось сущее безумие.
Женщины внутри клетки всё видели.
Именно этого они и добивались.
Очевидно это стало быстро: налётчики вовсе не пытались скрыть кровавый пир и даже подтаскивали трупы ближе, когда свет костра становился слишком тусклым. Они хотели, чтобы пленницы в деталях рассмотрели, во что превратились мужчины, не сумевшие их защитить, надеясь, что горе въестся им в самые кости до того, как начнётся следующий этап их жизни.
Некоторые женщины сломались мгновенно.
Одна пожилая женщина билась о прутья до тех пор, пока по её лбу не потекла кровь. Она вновь и вновь выкрикивала имя мужа, пока её голос не сорвался на хриплый, беспомощный клёкот. Другая сжалась в комок и кусала собственное запястье, чтобы не зарыдать слишком громко, пока её взгляд застыл на оторванной руке, которую один из псов волок по снегу.
Алира не делала ни того, ни другого.
Она сидела неподвижно, держа Ривена на руках и крепко прижимая Лиру к боку. Всё её тело сотрясала мелкая, непрерывная дрожь, а лицо застыло в том жутком состоянии между скорбью и оцепенением — выражение, присущее человеку, который уже выплеснул слишком много криков и понял, что боль продолжает терзать даже тогда, когда голос угасает.
Ривен запомнил ту самую секунду, когда его мать осознала, что тело Торрена находится среди них.
Сам он тогда ещё не мог этого осознать, однако увидел всё по её лицу: её глаза внезапно расширились и замерли, будто весь мир сжался в одну невыносимую точку где-то за прутьями, а секундой позже её рука метнулась, закрывая глаза Лиры, пока она сильнее прижимала девочку к себе, хотя было уже слишком поздно.
Лира увидела достаточно, и после этого неудержимо зарыдала.
Хнык.
Плач.
— Мама, это кошмар? Мне… страшно. Я… я хочу проснуться.
Всхлип.
— Где папа? Где Дарен?
Хнык.
— Это ведь просто кошмар, правда? Минерва наказывает меня за то, что я стащила еду с тарелки Дарена, пока он не смотрел?
Всхлип.
— Это мне наказание за то, что я была непослушной? Клянусь, я больше никогда-никогда не буду шалить, мама. Прошу… разбуди меня…
Лира бормотала эти слова, плача не как человек, оглушённый шумом или смятением, а скорее как тот, кто осознал уродливую, жестокую реальность, представшую перед ней. Именно в этот миг её детская невинность разбилась навсегда.
Она всё спрашивала, где её отец?
Где Дарен?
Или почему псы перед ними пожирают людей? Алира же не могла ответить ничего, кроме как прижать её ближе и поцеловать в макушку губами, не перестающими дрожать.
Однако если она видела лишь псов, Ривен замечал не только зверей…
Он видел и мужчин.
Большинство воинов Пепельного Клыка, казалось, вполне устраивало то, что псы и скот пожирают всё, что осталось от мертвецов Синего Мороза — то ли они находили это мясо мерзким, то ли в них ещё теплилась крошечная тень табу. Но среди них находились и те, в ком не промелькнуло ни малейшего сомнения: эти мужчины присели перед телами с ножами в руках, срезая полосы плоти с той же будничной сосредоточенностью, с какой мясник разделывает тушу животного.
Они смеялись.
Смеялись, срезая плоть с привычной лёгкостью, и перебивали друг друга, указывая на куски, которые считали помягче, сочнее или достойнее быть взятыми первыми, словно выбирали отруба у скотины, а не у тех, кто ещё недавно был живыми людьми.
Один из них постучал по кости плашмя ножа и заметил, что мозг внутри — настоящая ценность. Он с уверенностью рассуждал о том, как тот укрепляет тело и помогает человеку пережить долгие зимы, а другой кивал и добавлял, что грех отдавать такое зверью, когда всё можно выварить и съесть как следует.
Они говорили об этом как о знании, переданном предками.
Как о чём-то обычном.
Как о чём-то заслуженном.
Один победно поднял кусок над головой и выкрикнул, что голод уравнивает всех тварей, а другой ответил, что мужчины Синего Мороза, должно быть, жестковаты от мороза и им потребуется больше времени на огне. В итоге вся шайка зашлась со смеху и понесла срезанную плоть обратно к своим хижинам — будто то, что они держали в руках, не принадлежало когда-то отцам, братьям и сыновьям.
Ривен запомнил и их лица.
Он помнил, что у одного тянулся шрам от ожога с уха до самой шеи.
Помнил, что другой носил ожерелья из зубов, которые тихо пощёлкивали при каждом шаге.
Помнил, как третий слизал кровь со своего большого пальца, усмехаясь в сторону клетки, будто подстрекая женщин взбунтоваться.
В этом и заключалась истинная жестокость его дара.
Мир не позволял ему отвести взгляд.
Даже когда мать уткнула его лицо в своё плечо, даже когда её пальцы пытались укрыть его и Лиру от зрелища за прутьями, всё увиденное застывало внутри с той остротой, которую не способны сгладить года. И, быть может, именно поэтому первая ночь в племени Пепельного Клыка в сознании Ривена так и не закончилась.
Она просто осталась там… событием, которому предстояло глубоко искалечить его душу по мере взросления.
Перевод и редактура: Potters