Глава 3. Жёлтое отродье в моём сером мире

Парк был куском серого картона, вырезанным из более крупного куска серого картона, называемого Москвой.

Я пришёл туда потому, что не знал, куда ещё идти. Общежитие было слишком маленьким, слишком тесным, слишком полным других людей, которые смотрели на мой глаз, как на чёртов маяк. Улицы были пусты в утреннее время, но люди, которых я встречал, останавливались, как будто сбитые, и смотрели на фиолетовый свет, исходящий из моей глазницы.

Мне нужно было пространство. Мне нужно было одиночество. Мне нужна была возможность подумать.

Парк казался мёртвым. Деревья были голые, скамейки были мокрые, трава была чёрной от грязи и влаги. Единственной живой вещью в этом пейзаже был я и мой светящийся глаз, который отражался в лужах и выглядел как неживой объект, как что-то механическое, как что-то, что было имплантировано в мою плоть.

Я прошёл по главной аллее, и мой взгляд упал на две скамейки, где сидели два старых мужика и играли в карты.

Они выглядели как живые мумии — морщинистые, худые, как будто время высосало из них всё соки жизни, оставив только кожу и кости. Они играли в дурака, судя по разложенным картам, и казалось, что они делали это уже столетие, что они будут делать это и в следующую вечность.

Я посмотрел на них и почувствовал отвращение.

— Два старых дурака играют в дурака, — сказал я в слух, не пытаясь скрыть презрение. — Как смело.

Один из них поднял голову. Его глаза были белыми, как будто катаракта отняла у него способность видеть, но он всё ещё смотрел прямо на меня.

— Можно и повежливее, молодой человек, — сказал он хриплым голосом.

Второй мужик согласился:

— Да уж, совсем молодёжь уважение к старикам не проявляет...

Я прошёл мимо них, не остановившись, не ответив, не обращая внимания на их замечания. Они были ничем. Они были обломками, оставшимися после того, как жизнь прошла сквозь них, не оставляя ничего, кроме игры в карты и обид на молодёжь.

Я сел на скамейку в стороне от них, под старым дубом, который выглядел так, как будто он видел войны и революции и остался безразличен ко всему.

И я начал думать.

Что-то произошло со мной на мосту. Что-то, что я не могу объяснить с помощью логики, науки или здравого смысла. Что-то, что нарушает все законы физики, которые я знал. Старик коснулся моего лица, и теперь я светлячок с фиолетовым огнём в глазу.

Но почему?

Это не было случайностью. Случайности не появляются из воздуха, не носят длинные плащи, не знают твоей ситуации и не рассекают твои глаза со знанием дела. Это была отметка. Это было назначение. Это было что-то намеренное, что-то целеустремлённое.

Если это отметка, то отмечивший должен быть особенным.

Это логика. Король не служит придворным. Король служит тому, кто выше, чем король. И если я был отмечен, то отметивший — это не простой человек, это не просто сумасшедший старик с плащом, это что-то другое. Это что-то больше.

Мне нужно было узнать, что именно.

Но я не мог просто пойти и спросить его. Я не знал, где его найти, и даже если бы знал, я не был достаточно сильным, чтобы противостоять ему. Мой глаз светился, но это не означало, что я был силён. Это означало, что я был отмечен, что я был выбран, но к чему?

Если это была отметка выбора, то, возможно, это была отметка, которая давала мне силу. Или возможность. Или предназначение.

Я вспомнил слова старика на мосту: «Покуда в жилах тлеет уголь жизни — ты движешься. В этом и есть суть».

Движение. Это было ключевым словом. Я был отмечен, чтобы двигаться, чтобы искать, чтобы что-то делать. Но что?

И потом меня осенило.

Если старик был особенным, то он не мог быть один. Не мог быть единственным. Потому что даже боги не одиноки, потому что даже демоны имеют слуг, потому что даже король нуждается в дворце, чтобы жить.

Старик нашёл меня, потому что я был отмечен, потому что я был предназначен для чего-то. И это «что-то» было связано с другими, такими же как я. С другими отмеченными.

Если я смогу их найти...

Если я смогу их найти, то я смогу заставить их служить мне. Я смогу создать свою собственную армию, своё собственное королевство, восстановить мой трон, но уже из пепла старого мира, из этого серого, мёртвого города.

Я был королём. И короля вернуть на трон не могут обычные крестьяне. Нужны избранные, нужна армия, нужны необычные союзники.

И тогда я услышал голос.

— Лёша? Ты ли это? — раздалось за спиной.

Голос был светлый, звонкий, почти пищащий от радости и удивления одновременно. Голос человека, который думал, что он никогда больше не встретит кого-то, и вдруг встретил.

Я не сразу поднял голову. Я считал, что кто-то ошибся в адресе, что это голос был направлен кому-то другому, кому-то, кто был достоин такой радости.

— Естественно, я, — ответил я пренебрежительно, почти под нос. — Ведь я такой один.

И только потом я поднял взгляд.

Передо мной стояла девушка в сарафане, который был слишком лёгким для апреля, и в соломенной шляпке, как будто она пришла из другого времени, из другого мира, из другой жизни. Её волосы были светлыми, золотистыми, и в этом сером мире они выглядели как факел, как свеча, как последняя надежда.

И я узнал её.

Лиза Маркова.

Самая надоедливая из всех девушек в моём городе. Не потому, что она была уродлива или скучна, а потому, что она отказывалась быть такой же как другие. Другие девушки видели меня, и их мозги отключались. Они становились безличными, безвольными, готовыми делать всё, что я велю. Но эта Лиза была другой.

Лиза смела спорить со мной.

Лиза смела говорила, что я не такой плохой, что я просто потерялся, что мне просто нужна была правильная девушка, которая бы показала мне правильный путь. Лиза пыталась исправить МЕНЯ, как если бы я был поломанной игрушкой, которую нужно разобрать и собрать заново.

Это было немыслимо!

Я издевался над ней на глазах у всех, чтобы показать, что она глупа, что её попытки «исправить» меня — это смешно, что я на голову выше и лучше. Я говорил ей жестокие вещи, и она плакала, но потом приходила ко мне и говорила, что она меня прощает, что она знает, что я не такой на самом деле.

Это сводило меня с ума.

Не потому что я чувствовал вину, нет. Вина — это эмоция для слабых. Нет, потому что я не мог понять, как можно быть настолько глупым, настолько наивным, настолько... другим.

Она была единственной девушкой, которую я не мог сломать. Которая не поддавалась моей красоте, моему обаянию, моему контролю. Которая продолжала верить в какой-то лучший мир, в какого-то лучшего меня, а я уже был лучшим.

Я её ненавидел за это.

И теперь она стояла передо мной, в парке, в этом мёртвом сером мире, и улыбалась, как если бы мы были старыми друзьями, которые не виделись уже целую вечность.

Но когда я посмотрел в её глаза, я увидел, что там не было страха.

Вокруг меня все смотрели с ужасом, с отвращением, с ненавистью. Люди отпрыгивали от моего светящегося глаза, как будто я был заразен, как будто я был чумой. Но Лиза просто смотрела, и в её взгляде была только та же наивность, та же глупость, которую я помнил со школы.

Это выбесило меня. Она снова выбивалась из моей картины мира.

— Что тебе от меня надо? — спросил я, и в моём голосе была ледяная вежливость, которая была ледяной ненавистью.

Но Лиза не заметила или не обратила внимания.

Она села рядом со мной на скамейку и начала говорить. Говорить, как будто последние года и всё, что произошло между нами, было стёрто из истории. Говорить, как если бы мы действительно были старыми друзьями.

— Давно не виделись! — сказала она, и в её голосе была радость. — Как дела? Что с тобой случилось? Ты выглядишь... усталым.

Она не сказала ничего о моём глазе. Она прямо смотрела на него, но не комментировала, не спрашивала, не показывала страх или отвращение.

Это было невыносимо.

Это было больнее, чем если бы она осмелилась спросить, чем если бы она попыталась заявить, что я был монстром. Её игнорирование было хуже, чем признание. Её продолжение разговора, как будто ничего не изменилось, как будто я всё ещё был красивым, как будто моё падение не было полным, — это было оскорблением.

Я хотел уйти. Я хотел встать и уйти, оставить её в одиночестве на этой скамейке, позволить ей понять, что она была ничем для меня, что её присутствие было раздражающим, что я её ненавижу.

Но я не ушёл.

Вместо этого я просто сидел и слушал её болтовню о её университете, о её занятиях по философии, о какой-то собаке, которую она спасла. Она говорила много, слишком много, как раньше, и я знал, что она делает это потому, что было неловко, потому что я молчал, потому что я создавал пространство, которое нужно было заполнить.

И я слушал её.

Не потому что мне было интересно. Не потому что я вдруг решил, что она была не такой плохой. Нет. Я слушал её, потому что в этом сером мире, в этой мёртвой Москве, в этой бесконечной пустоте, она была единственной, кто был цветным.

Не цветным в моём смысле. Не в смысле моего фиолетового глаза, который светил, как маяк отчаяния. Нет. Она была цветной в смысле жёлтого, в смысле тепла, в смысле жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

Она была как отражение того, кем я был раньше. Как эхо времени, когда я был молодым, когда я был красивым, когда я был счастливым, или, по крайней мере, когда я думал, что я был счастливым.

Её голос был жёлтым.

Её улыбка была жёлтой.

Её наивность была жёлтой.

И это сводило меня с ума.

Потому что я не мог её ненавидеть так же, как я ненавидел всех остальных. Потому что она не давала мне повода её ненавидеть. Потому что она не смотрела на меня с ужасом, как все остальные. Потому что она просто говорила, просто сидела, просто была, и этого было достаточно.

Я хотел сказать ей что-то жестокое. Я хотел найти способ причинить ей боль, как я причинял боль другим. Я хотел доказать себе, что я всё ещё король, что я всё ещё могу контролировать, что я всё ещё имею власть.

Но слова не приходили на ум.

Вместо этого я просто сидел рядом с жёлтой девушкой в сером мире и слушал, как она говорила о своей жизни, о своих мечтах, о том, как она верит в добро и в людей, которые пытаются быть лучше.

И где-то глубоко внутри, там, куда я сам не смог достичь, там, где хранилась та часть меня, которая была молодой, прежде чем я стал королём, прежде чем я научился использовать людей, прежде чем я понял, что красота — это оружие — там, в той части, я знал, что я не могу её уничтожить.

Потому что если я её уничтожу, я уничтожу последнюю нить, которая связывала меня с человеком, которым я был когда-то.

И я не был готов это сделать.

Хотя я не был готов и признать это самому себе.