Глава 20. Первая кровь

Я продолжал падать — бесконечно, без опоры, без единого ориентира, — как вдруг ощутил нечто предельно ясное среди всей этой размытости.

Я упал на твёрдую поверхность, ощутив под ладонями что-то, отдалённо напоминающее камень, — холодное, шершавое, безусловно реальное посреди всей этой неопределённости.

Пространство вокруг было мне незнакомо — абсолютно пустое, лишённое каких-либо очертаний, форм, ориентиров, настолько однородное, что я не мог понять, где верх, а где низ, стою я или лежу, огромно ли это место или крошечно. Я попробовал сделать шаг, но не почувствовал разницы между движением и неподвижностью — будто сама концепция расстояния здесь переставала иметь значение. Ни единого звука не нарушало тишину — не той приглушённой, ватной тишины, к которой я уже привык внутри собственного кармана, а абсолютной, режущей своей полнотой пустоты, от которой хотелось закричать просто ради того, чтобы услышать хоть что-то, помимо собственного пульса.

И тут со свистом, разорвавшим эту тишину пополам, в паре метров передо мной раскрылась трещина.

С другой стороны отчётливо виднелось моё собственное карманное пространство — знакомые дымчатые очертания, фиолетовый полумрак, та вязкая, живая пустота, которую я уже успел изучить за последние дни. Оно казалось почти уютным на фоне этой абсолютной, ничем не заполненной пустоты вокруг меня — единственным узнаваемым островком в океане неизвестности.

Я потянулся к ней инстинктивно, всем телом, не раздумывая, — так тянется утопающий к обломку, единственному, что способно удержать его на плаву, — но в тот же миг увидел внутри трещины ту самую фигуру.

Существо с дымной головой и улыбкой без глаз, льющей фиолетовый свет, — то самое, что я видел в кошмаре сразу после того, как немец усыпил меня в парке, то самое, что бросилось на меня тогда с распахнутой в улыбке пастью, заставив проснуться с криком.

Только сейчас его лицо не улыбалось.

Оно смотрело на меня с явной, почти человеческой грустью — гримасой, которую я меньше всего ожидал увидеть на лице этого создания, — и, заметив меня, медленно, почти скорбно покачало головой из стороны в сторону, будто предостерегая от чего-то, что я сам ещё не мог осознать. В этом жесте не было угрозы — было что-то куда более тревожное, похожее на сожаление существа, которое видит неизбежное и не может его предотвратить.

Пространство вокруг стремительно заполнялось фиолетовой дымкой, густеющей с каждой долей секунды, а затем раздался жуткий, оглушительный хлопок — и всё вокруг схлопнулось, будто мир этот никогда и не существовал.

Я открыл глаза, с трудом осознавая происходящее.

Я всё ещё лежал на полу закусочной — в той же луже собственной крови, среди того же грохота выстрелов и криков, — будто в потустороннем пространстве я не провёл ни секунды. Я попытался прикинуть, сколько времени прошло на самом деле, — но не успел додумать эту мысль до конца, потому что заметил нечто новое.

Несколько трещин, что были ближе всего ко мне, вдруг начали трястись, раскрываться шире обычного, и из них повалил густой фиолетовый дым.

А через мгновение эти трещины с влажным, скрипящим звуком вонзились прямо в мою рану.

Ощущение было настолько чуждым, что на секунду я забыл даже про боль от самого ранения, — что-то холодное и одновременно живое проникало внутрь моего тела, растекаясь по краям раны, будто десятки крошечных, ледяных нитей вплетались в разорванную плоть, скрепляя её изнутри. Это не было похоже ни на один вид медицинской помощи, что я мог себе представить, — скорее на то, как паук штопает порванную паутину, торопливо, но с абсолютной, нечеловеческой точностью.

Я почувствовал, как что-то внутри живота — не физическое, а скорее ощущаемое на каком-то ином, более глубоком уровне — начало сдерживать саму рану, стягивать разошедшуюся плоть, немного облегчая невыносимое доселе давление. Боль не исчезла полностью, но притупилась достаточно, чтобы сознание начало возвращаться ко мне рывками, урывками, но неуклонно.

Никто из бандитов, судя по всему, не заметил этого маленького выступления трещин — все взгляды были прикованы к Гектору, к его пляшущему двойному пламени, которое к этому моменту разрослось настолько, что отбрасывало на стены закусочной пляшущие, гигантские тени, делавшие всё происходящее похожим на какой-то первобытный, жестокий ритуал.

Я начал вставать под свист пуль, рассекающих воздух надо мной, чувствуя, как каждый мускул тела протестует против самого движения, а мой глаз затрещал с той же интенсивностью, что во время моей первой стычки с Гектором в парке.

Я открыл одну из трещин — по-настоящему, осознанно, впервые применяя силу не в панике, а с ясной, холодной целью, — и раскрыл её прямо перед собой, широким, растянутым пологом, перекрывающим траекторию всех летящих в меня и в Гектора пуль. Металл впивался в фиолетовую поверхность разлома и исчезал без следа, будто пространство внутри просто поглощало его, растворяя в собственной вязкой пустоте. Каждая пуля, входя в разлом, издавала короткий, чмокающий звук, будто камень, брошенный в глубокий колодец, — и я, помимо собственной воли, начал считать эти звуки, находя в этом странное, отвлечённое успокоение посреди хаоса.

Спустя пару секунд у бандитов закончились патроны, и в наступившей паузе я молниеносно прыгнул в трещину.

И тут же понял: моё пространство изменилось.

Оно стало меньше. Не просто меньше — сжалось едва ли не вдвое по сравнению с тем, что я помнил, а сама субстанция вокруг выглядела так, будто из неё что-то безвозвратно вытянули, вычерпали, оставив на её месте что-то более скудное, менее насыщенное, чем прежде. Дымчатые стены, обычно плотные и осязаемые, теперь казались полупрозрачными, истончёнными, будто ткань, которую слишком долго носили и стирали. Возможно, поглощённые пули забрали больше, чем просто собственную траекторию, — возможно, у этого пространства, как и у всего остального в моей новой жизни, был предел, за которым начиналась настоящая цена.

Раздумывать над этим не было времени. Я быстро прикинул точку, куда мне нужно было попасть, взвесив в голове расстояние и позицию ближайшего противника, и шагнул туда сквозь дрожащую, истончившуюся плоть кармана.

Трещина выбросила меня точно за спину одного из бандитов.

Я выхватил нож из его же руки — тем самым движением, которому меня когда-то никто не учил, но которое пришло само собой, с пугающей естественностью, — и всадил лезвие ему в предплечье.

Я сделал это не колеблясь, зная, что подобная рана не убьёт, — лишь выведет его из строя на достаточное время, лишит возможности держать оружие, даст мне и Гектору лишние секунды форы. Но бандит, взревев от боли, развернулся быстрее, чем я ожидал, и выстрелил мне в плечо.

Резкая, обжигающая боль прошила руку, но в тот же миг случилось нечто иное, куда более пугающее, чем сама рана.

Моя собственная рука, та самая, что держала нож, вдруг перестала слушаться меня.

Я не решал наносить следующий удар — решение будто приняли за меня, где-то в промежутке между моей волей и моими мышцами, в той крошечной щели, которую я никогда прежде не замечал и не мог себе представить занятой кем-то, кроме меня самого, — и в одно мгновение лезвие вошло бандиту прямо в сердце.

Я смотрел на собственную ладонь, сжимающую окровавленную рукоять, с той же растерянностью, с которой смотрел бы на чужую конечность, случайно приросшую к моему телу. Пальцы разжались сами, без моего участия, выпуская нож, и я почувствовал, как где-то на периферии сознания — там же, где обитали трещины, — промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Не моё собственное. Чужое.

Гектор в это время выжигал всё вокруг — бандиты, охваченные пламенем, кричали в агонии, метались между перевёрнутыми столиками, пытаясь сбить огонь, который, судя по всему, не собирался гаснуть от простых человеческих усилий. Я видел, как один из них бросился на пол, катаясь в отчаянной попытке потушить пламя, пожирающее его одежду, но огонь Гектора вёл себя не так, как обычный огонь, — не гас от недостатка кислорода, не слабел от контакта с полом, а продолжал гореть с той же неумолимой яростью, будто питался чем-то, помимо самой материи.

Сам Гектор стоял в центре этого хаоса неподвижно, спокойно, будто дирижёр посреди оркестра, исполняющего симфонию боли, — и в этом спокойствии было что-то куда более пугающее, чем в самом пламени.

Я развернулся к главному бандиту — тому, с золотыми зубами, — и увидел, что его прикрывают ещё пятеро крепких мужчин, выстроившихся плотным полукругом.

Из-за их спин донёсся его голос.

— Если не прекратите, — произнёс он по-английски с тем же ленивым, невозмутимым спокойствием, с которым говорил с самого начала, — девка лишится головы.

Меня захлестнула ярость такой чистоты, какой я не испытывал даже в момент, когда узнал про шрам на собственном лице.

Мало того что они посмели покуситься на единственную нить, связывающую меня с прежней жизнью, — они ещё и ранили моё тело, моё безупречное, драгоценное тело, которое я так старательно оберегал даже посреди всего этого безумия. Два оскорбления сразу, наложившиеся друг на друга, слились в единый, ослепляющий гнев, вытесняющий из головы всё, кроме одного простого, первобытного желания.

И тогда я услышал голос.

Не снаружи — внутри собственной головы, отчётливый, почти интимный в своей близости, будто кто-то наклонился к самому моему уху и прошептал прямо в барабанную перепонку.

«Убьём их всех. Давай же».

Я не успел даже толком осмыслить эту мысль, отбросить её или впустить сознательно, — потому что в этот момент увидел Лизу.

Она лежала в дверном проёме подсобки, из которой ранее вышел главный бандит, — неподвижная, залитая кровью, слишком много крови для человека, которого просто оглушили и связали. Её волосы разметались по грязному полу, одна рука была вывернута под неестественным углом, и на долю секунды мне показалось, что она уже не дышит.

Что-то внутри меня переключилось — резко, необратимо, будто сработал невидимый рубильник, отделяющий последние остатки сомнения от чистой, беспримесной решимости.

— Да, — сказал я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Согласен.

Трещины рядом со мной раскрылись со смехом — тем самым, дразнящим, знакомым смехом, который я слышал с самого начала, только теперь в нём звучало нескрываемое, хищное удовлетворение, будто они наконец дождались момента, когда я перестану сопротивляться их природе, — и я нырнул внутрь, не тратя ни секунды на раздумья.

Трещина выбросила меня в самый центр кольца из пятерых охранников.

Я всадил нож прямо в грудь богатому бандиту с золотыми зубами, ощущая, как лезвие проходит сквозь ткань дорогого костюма, сквозь плоть, будто она была не прочнее бумаги. Он даже не успел удивиться — золотая улыбка застыла на его лице в гримасе, так и не завершившей своё движение до конца.

На мгновение все замерли.

Тишина, повисшая между выстрелами и криками, длилась едва ли секунду, но показалась мне растянутой на целую вечность, — момент, в котором весь мир будто затаил дыхание, оценивая масштаб произошедшего.

А затем добрая дюжина людей одновременно бросилась на меня со всех сторон.

Я не успевал считать нападавших, не успевал даже толком испугаться, — их было слишком много, а моё сжавшееся, истощённое пространство едва ли годилось для очередного прыжка.

Меня спасла только стена огня, внезапно вспыхнувшая между мной и наступающей толпой, отделившая меня от верной смерти жаром, который заставил ближайших бандитов отшатнуться с криками, роняя оружие и хватаясь за опалённые лица, отступая беспорядочной, паникующей толпой обратно к дальней стене закусочной.

Чья-то рука схватила меня за плечо — крепко, почти до боли, вырывая меня из того полубезумного состояния, в которое я успел погрузиться за последние секунды.

— Забирай девчонку из подсобки, — сказал Гектор, его голос был напряжённым, но абсолютно чётким, лишённым паники, будто он уже просчитал следующие несколько шагов вперёд, пока я всё ещё тонул в собственной ярости. — И беги. Немедленно. Я задержу их здесь, сколько смогу, но время у нас на исходе.

Он развернулся обратно к оставшимся бандитам, вскидывая руки, и пламя вокруг него взметнулось выше прежнего, отрезая нас на несколько драгоценных секунд от преследователей, которые уже перегруппировывались за завесой огня.