Глава 15. Контракт

Женщина стояла на трибуне, воздвигнутой посреди раскалённой утренней площади, и лица её было не разглядеть — только рыжие, почти багровые волосы, заплетённые в тугие косы, свисающие вдоль спины на добрых полметра, различимые издалека даже сквозь марево индийской жары. Позади неё возвышалось какое-то временное сооружение из бамбука и ткани, наспех сколоченное, но украшенное с почти религиозной тщательностью — гирляндами цветов, лентами, десятками маленьких масляных ламп, чьё пламя дрожало даже в неподвижном, раскалённом воздухе.

Перед ней на коленях стояли десятки людей.

Ряд за рядом, плотно, плечом к плечу, склонив головы, они замерли в молчаливом, почти механическом ожидании, пока женщина не воздала руки к небу и не заговорила голосом, разносившимся над площадью с той силой, которую не могли объяснить обычные лёгкие.

— Сам Будда Сиддхартха благословил нас! — провозгласила она. — Мы избранные и должны нести нашу веру в массы! О, благослови же нас, небо!

Толпа откликнулась низким, слитным гулом — не аплодисментами, не криками восторга, а чем-то средним, похожим на молитвенный отклик, произносимый сотнями голосов одновременно, будто заранее отрепетированный, но при этом абсолютно искренний.

И если бы кто-то из случайных прохожих осмелился подойти ближе, если бы кто-то заглянул в лица этих коленопреклонённых людей, он увидел бы то, что осталось незамеченным для всех остальных, слишком поглощённых собственным благоговением, чтобы обратить внимание друг на друга.

Их глаза были полностью красными.

Не покрасневшими от слёз или усталости — залитыми ровным, глубоким багрянцем от края до края радужки, лишёнными белков, лишёнными зрачков, различимых обычным взглядом. И каждый рот на этой площади беззвучно шевелился, снова и снова повторяя слова женщины, будто молитва эта никогда не прекращалась, длилась не первый час и не первый день. Никто из них не моргал. Никто не шевелился, кроме этого едва заметного, синхронного движения губ, будто все они разом превратились в один-единственный организм с сотней ртов и одним общим дыханием.

Я пришёл в себя от звука собственного имени, выкрикнутого голосом, полным неподдельного ужаса.

Пространство вокруг меня рухнуло в тот же миг — плотная, желеобразная субстанция кармана осыпалась, расползлась, будто карточный домик, выбитый из-под собственного основания, — и в следующую секунду я снова оказался в реальном мире, на коленях, на влажной от утренней росы траве парка.

Повешенный лежал неподалёку, тяжело дыша, приходя в себя после произошедшего с той же одышкой, с какой отдышивается человек, только что переживший нечто, чего он никак не ожидал пережить.

Лиза стояла надо мной.

— Лёша, — сказала она, всё ещё дрожащим голосом, но уже с ноткой облегчения. — Приди в себя, пожалуйста.

Голова раскалывалась — не метафорически, а буквально, будто кто-то методично забивал клин между полушариями моего мозга, и с каждым ударом сердца боль отдавалась новой волной где-то за левым глазом. Я оттолкнул её протянутую руку, отмахиваясь скорее рефлекторно, чем осознанно, и заставил себя подняться на ноги, покачиваясь, но всё же удерживая равновесие.

— Спасибо, — пробормотал я себе под нос.

Слово вырвалось прежде, чем я успел его обдумать, и удивило нас обоих в равной степени — Лиза замерла, будто не веря собственным ушам, а я сам почувствовал странную, непривычную неловкость от того, что произнёс это вслух. Но, как ни странно, само слово казалось само собой разумеющимся, будто отрицать его смысл было бы попросту нечестно даже перед самим собой.

В голове моей стремительно прокручивались события последних минут — трещины, требующие крови, металл в руке, желеобразный пол, засасывающий Повешенного, — и из всего этого хаоса выкристаллизовывалась одна ясная, холодная мысль.

Единственное, что у меня осталось, — это Лиза.

Я мог бы солгать себе, что это открытие меня растрогало, — но на деле оно прозвучало во мне куда более сухо, куда более расчётливо, чем любое подобие благодарности. Терять её было невыгодно. Непозволительно с чисто стратегической точки зрения. Если я потеряю и её, я потеряю последнюю нить, связывающую меня с прежним, королевским прошлым, — а без этой нити я рисковал окончательно раствориться в том существе, каким чуть не стал минуту назад внутри кармана, в том безликом, дымном создании из моего сна, тянущемся ко мне с распахнутой в улыбке пастью.

Я обязан был взойти на новый трон, и лишь после этого смогу отбросить эту вещь, эту привязанность, за ненадобностью, точно так же, как отбросил бы любого другого, кто перестал приносить пользу. А до тех пор она останется моим якорем — полезным инструментом в ситуациях, подобных этой, тем единственным, что удерживает меня по эту сторону человечности, пусть и по причинам, которые я не собирался озвучивать даже самому себе слишком громко.

Повешенный, сидя на траве, вдруг рассмеялся.

— Теперь понимаю, — сказал он, отдышавшись, — зачем меня послали именно к Магу.

— Какого чёрта ты такой довольный? — спросил я резко. — Ты вообще собираешься благодарить меня за то, что я спас тебе жизнь?

— Я, безусловно, благодарен, — ответил он спокойно, поднимаясь на ноги и отряхивая плащ от травы. — Этой девушке. Тебе — не особенно. Тебе повезло с партнёршей, Маг. Советую беречь её во время наших будущих совместных миссий.

Меня напрягли сразу две вещи в этой фразе.

— Почему партнёрша? — спросил я. — И какие ещё, к чёрту, совместные миссии?

— Я приношу извинения за метку на твоём лице, — сказал Повешенный, чуть склонив голову, хотя в его тоне не прозвучало ни капли настоящего раскаяния. — Не ожидал, что она окажется настолько важна для тебя. Но нам суждено работать вместе. Так сказали карты.

— Я не верю в бредни про карты, — ответил я. — И в любой момент могу тебя убить, огненный, и мне за это ничего не будет.

Повешенный цокнул языком, глядя на меня с тем же снисходительным весельем, с каким смотрят на ребёнка, уверенного, что он придумал нечто оригинальное.

— Ты, кажется, не понимаешь, что происходит, если не следовать замыслу апостолов, — сказал он. — Если мы начнём играть друг с другом в эти игры, апостолы могут забрать силу так же легко, как её даровали. И тогда ты, потерявший всё, окончательно совершишь то, что не довёл до конца на мосту, — только на этот раз в разы более жалко, чем прежде.

Ярость вспыхнула во мне мгновенно — но следом за ней пришло куда более унизительное осознание: возразить было нечем. Формулировка была абсолютно, беспощадно логичной. Я сам построил бы точно такую же угрозу, окажись я на его месте, — методичную, спокойную, лишённую всякой театральности, потому что театральность в угрозах нужна только тем, кто не уверен в собственной правоте.

— Я не готов союзничать с человеком, который меня ранил и отнял последнюю ценную для меня вещь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал.

— Ты потерял не всё, — сказал Повешенный, бросив многозначительный взгляд в сторону Лизы. — К тому же, среди двадцати двух должен быть избранный со способностями к исцелению. Я помогу тебе найти его и исправить твой шрам.

Я не особенно верил этим словам — слишком уж удобным, слишком точно подогнанным под то единственное, что могло заставить меня согласиться, это выглядело, — но спорить дальше не было сил — не сейчас, не имея ни малейшего представления, как снова взять под контроль собственные разломы, которые всего минуту назад чуть не превратили меня в убийцу. Я промолчал, что в данной ситуации было равнозначно согласию, и Повешенный, судя по едва заметной усмешке, прекрасно это понимал.

Повешенный, будто прочитав мои мысли, прервал паузу новым вопросом.

— Ты ещё не заключил контракт со своей силой? — спросил он.

— Контракт? — переспросил я, чувствуя, как внутри просыпается настороженность, смешанная с той же голодной любопытностью, что толкнула меня когда-то вглядываться в трещины на скамейке, не отводя взгляда.

— Каждая сила — это второе «я» человека, пробуждённое апостолами, — пояснил он терпеливо, как объясняют элементарную вещь непонятливому студенту. — С этим вторым «я» можно заключить контракт, чтобы вернуть себе большую часть собственных возможностей.

Я невольно подумал о существе из сна — о дымной фигуре без глаз, с улыбкой, льющейся фиолетовым светом. Было ли это оно? Моё второе «я», ожидающее, когда я наберусь смелости заговорить с ним напрямую, а не бежать в ужасе, стоило ему броситься мне навстречу?

— И что значит «контракт»? Что эта сущность потребует взамен?

— У всех по-разному, — сказал Повешенный, пожав плечами с той же небрежностью, с какой говорил обо всём остальном. — Но цена, как правило, не требует немедленных действий. Она копится. Проявляется позже, когда меньше всего этого ждёшь.

Это не звучало обнадёживающе, но и не звучало как прямой отказ — скорее как предупреждение от человека, который сам уже заплатил свою цену и знал, каково это.

— И как мне его заключить? — спросил я.

— Пока ты не готов к такой силе, — ответил он, качнув головой. — Я расскажу об этом позже. После того как мы встретимся с Императором.

— Это будет нескоро, — сказал я. — У нас нет денег на поездку в Китай.

— У меня есть сбережения, — сказал Повешенный, слегка пожав плечами, будто речь шла о сущей мелочи. — Копил на пенсию, но после всех этих событий, полагаю, воспользуюсь ими сейчас. Прежняя жизнь прокурора мало годится для существа, способного поджигать сигареты пальцем, так что откладывать больше не для чего. Я готов профинансировать поездку.

Меня царапнула лёгкая горечь в его голосе, мелькнувшая на долю секунды под привычной невозмутимостью, — первый признак того, что за всей этой ледяной уверенностью скрывался человек, который тоже когда-то потерял целую жизнь, пусть и не признавался в этом так же откровенно, как я.

Он протянул руку в чёрной перчатке, явно ожидая рукопожатия в знак согласия.

— Я не собираюсь жать твою огненную руку, — сказал я. — Не горю желанием обжечься снова.

Повешенного это искренне рассмешило.

— Я подарю тебе такие же перчатки, — сказал он, отсмеявшись. — Тогда в следующий раз тебе не придётся бояться пожимать мне руку.

Договорить он не успел — нас прервала Лиза, вставшая между нами с телефоном в вытянутой руке, её лицо было бледным, а пальцы, держащие экран, слегка дрожали.

— Нам нужно действовать быстрее, — сказала она, и в голосе её звучала настоящая тревога, куда более острая, чем обычная её взволнованность. — Смотрите.

Она развернула экран к нам, показывая заголовок новости о том, что в Индии стремительно набирает популярность новое религиозное движение — какая-то женщина-проповедница, вокруг которой уже собрались, если верить статье, сотни последователей за считаные дни. Я и Повешенный переглянулись, не понимая, чем именно это должно нас встревожить, — статья выглядела скорее курьёзом, чем угрозой, одной из тех бесчисленных историй о новых культах, что периодически всплывают в новостной ленте и тонут в ней же через неделю.

— Нет же, ниже! — сказала она, пролистывая страницу вниз нетерпеливым, почти лихорадочным движением пальца.

Под первым заголовком обнаружился второй, набранный крупным, тревожным шрифтом: в провинции Шэньси, в Китае, произошло мощное землетрясение — в районе древних курганов, где когда-то нашли терракотовую армию.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок узнавания. Слишком удобное совпадение, слишком точное попадание в самое сердце страны, куда мы направлялись в поисках Императора, чтобы списать это на случайность.