Глава 11. Слово апостола

Оцепенение держало меня едва ли дольше пары секунд.

Потом что-то во мне переломилось — не страх исчез, страх остался, тяжёлый и липкий, оседающий где-то под рёбрами, — но поверх него начала подниматься ярость, куда более знакомая, куда более моя, чем этот животный ужас, парализовавший тело.

Он посмел прийти за мной.

Кем бы он ни был, откуда бы ни явился, каким бы искажённым он ни казался в моих глазах сквозь пелену вихрящихся листьев, — он посмел прийти сюда, в мой парк, к моей скамейке, будто я был мелкой дичью, которую можно выследить и загнать. Да кем он вообще себя возомнил? Я был королём задолго до того, как этот мир вообще узнал о моём существовании, — а этот человек в белом плаще шёл ко мне так, будто я был обязанной явкой, будто моя судьба принадлежала ему по умолчанию.

Вся моя жизнь была историей о том, что люди приходят ко мне, а не я — к ним. Девушки, друзья, даже отец в те редкие моменты, когда ему требовалось моё расположение, — все они в конечном счёте оказывались просителями в той или иной форме. А теперь этот незнакомец шагал через парк с уверенностью человека, забирающего то, что принадлежит ему по праву, — и сама эта уверенность казалась мне куда более оскорбительной, чем любая прямая угроза.

Я начал вставать.

Ноги дрожали, но я заставлял их держать вес, опираясь на скамейку, поднимаясь дюйм за дюймом, чувствуя, как левый глаз разгорается всё ярче, заливая моё зрение фиолетовым маревом по краям, будто сама ярость находила выход именно там, в этой светящейся ране.

Трещины отступали.

Все до единой — те немногие, что ещё оставались в пределах видимости, — сжимались, отдалялись, будто хотели оказаться как можно дальше от происходящего. Ещё вчера они смеялись надо мной, играли, дразнили; сегодня они вели себя как звери, почуявшие грозу, — прятались, отказывались участвовать.

Мужчина шёл прямо на нас.

Его шаги были размеренными, неторопливыми, будто у него не было ни малейшего сомнения в исходе этой встречи, будто спешить ему было попросту не для чего. Каждый шаг подминал под собой опавшие листья с сухим, почти музыкальным хрустом, и этот звук, монотонный и неумолимый, казался мне страшнее любого крика.

Я всё ещё не мог толком разглядеть его лицо — взгляд соскальзывал с его черт, будто они были смазаны, размыты, нарочно недоступны фокусировке, — но одну деталь я всё-таки успел зафиксировать, и она пугала едва ли не сильнее самой неспособности разглядеть его. Он был высоким. Не просто высоким — исполинским. Сам я не был низким, сто восемьдесят четыре сантиметра, достаточно, чтобы смотреть на большинство людей чуть свысока, — но этот человек возвышался надо мной так, что мне пришлось бы задирать голову, будто он был выше двух метров, будто сама природа сделала для него исключение.

Лиза рядом со мной дрожала крупной, неконтролируемой дрожью, судорожно вцепившись в мой рукав, и я слышал, как её дыхание срывается на что-то похожее на подавленные всхлипы. Она не произносила ни слова — просто стояла, вжавшись в меня всем телом, будто моя близость могла хоть немного её защитить, хотя в этот момент я сам едва ли годился на роль защитника кого бы то ни было.

Мужчина рассмеялся.

Смех был низким, тягучим, лишённым какой-либо весёлости в привычном понимании, — смех человека, наблюдающего за забавным, но давно предсказуемым зрелищем.

Что-то во мне решило раньше, чем я успел это обдумать: его нужно атаковать первым.

Не защищаться — нападать. Первым, пока он ещё не дошёл, пока преимущество внезапности ещё принадлежало мне, а не ему. Я стиснул зубы, концентрируясь на глазу, на этом жаре, разгорающемся внутри глазницы, вкладывая в эту концентрацию всю ярость, всё унижение последних дней, всё желание доказать — себе, ему, всему этому городу, — что со мной нельзя обращаться, как с добычей.

Боль ударила резко, разрывая веко изнутри.

Я почувствовал, как кожа вокруг глаза расходится — не полностью, лёгкой трещиной вниз по щеке, — и фиолетовый свет хлынул наружу уже не только из зрачка, а из самого разреза, стекая по коже, как что-то среднее между кровью и сиянием.

Я увидел, как одна из трещин, менее пугливая, чем остальные, качнулась ко мне.

Мужчина был уже почти вплотную.

Я оттолкнул Лизу — резко, без предупреждения, чувствуя, как её пальцы соскальзывают с моего рукава, — и рванулся к трещине, ныряя в неё всем телом, как ныряют в воду с обрыва, не успевая додумать, разумно ли это.

Внутри было неспокойно.

Дымчатая копия реальности дрожала, тряслась, будто сама структура этого пространства не выдерживала моего присутствия, — трещина явно хотела вытолкнуть меня обратно немедленно, и я чувствовал это давление всем телом, вибрацию, нарастающую с каждой долей секунды. Дымчатые силуэты скамеек и деревьев расплывались и снова обретали форму, будто пространство вокруг меня само не могло решить, оставаться цельным или рассыпаться. Один раз пол под ногами будто просел, и я на мгновение почувствовал невесомость, прежде чем что-то вновь подхватило меня и вернуло на твёрдую, дрожащую поверхность.

Но я не собирался ждать, пока меня выбросит наугад. Я побежал — вперёд, к тому дымчатому силуэту, что повторял место, где секунду назад стоял мужчина в плаще, — потому что выходить самостоятельно я так и не научился, а значит, оставалось только одно: оказаться в нужной точке и ждать, пока трещина сама выплюнет меня обратно.

Она сделала это резко, без предупреждения.

Я вывалился в реальность примерно в тридцати сантиметрах от мужчины и, не давая себе времени опомниться, замахнулся кулаком, целясь ему сбоку в скулу.

Он перехватил мою руку раньше, чем удар достиг цели.

Хватка была абсолютной — не человеческой хваткой, не той силой, что можно натренировать в спортзале, а чем-то, что просто останавливало движение, будто моя рука наткнулась на бетонную стену. А в следующее мгновение его свободная ладонь обрушилась на мою левую щёку — пощёчина, но такая, что я на долю секунды забыл, как вообще звучит слово «боль» применительно к чему-либо, испытанному мной раньше.

Это было похоже на удар раскалённой плетью.

Жар прошёл сквозь кожу, сквозь мышцы, будто под кожей вспыхнул огонь, оставляя после себя не онемение, а сплошную, вибрирующую агонию. Я слышал собственный пульс в ушах, оглушительный, срывающийся, и на мгновение мир перед глазами подёрнулся белой пеленой, сквозь которую с трудом пробивался фиолетовый отблеск моего собственного свечения. Ноги подкосились, и я упал на колени, всё ещё удерживаемый его хваткой за запястье, не в силах даже вскрикнуть достаточно громко, чтобы это соответствовало силе боли.

Трещины вокруг подступили ближе, дрожащие, кричащие голосами, которые я уже слышал раньше.

«Беги. Беги в нас. Беги».

Но рука мужчины держала меня мёртвой хваткой, не позволяя даже дотянуться до ближайшей.

— Ну же, Маг, — произнёс он, и в его голосе явственно слышался акцент, тяжёлый, чужой, каждое слово выговаривалось с той чрезмерной чёткостью, с которой говорят люди, для которых русский — не родной язык, но выученный слишком хорошо, чтобы звучать естественно. — Зачем нападать? Я пришёл с миром.

Его руки были затянуты в перчатки — чёрные, как смоль, кожаные, без единой морщинки на идеально подогнанной коже.

Я наконец пересилил себя и посмотрел ему в лицо.

Черты были угловатыми, резкими, будто вырубленными из камня чуть более грубым инструментом, чем требовалось для симметрии. Каштановые волосы, аккуратно уложенные, небольшая, но ухоженная борода, подстриженная с той педантичностью, которая выдавала человека, привыкшего контролировать каждую деталь собственной внешности. На вид ему было около тридцати пяти, но у глаз уже залегли первые морщины, а в бороде и на висках пробивалась ранняя седина — будто время касалось его выборочно, оставляя отметки там, где само считало нужным.

Хуже всего были глаза. Не цвет, не форма — само выражение в них, спокойное, оценивающее, лишённое даже намёка на злобу или ненависть, с которой я мог бы хоть как-то смириться. Он смотрел на меня так, как смотрят на образец под микроскопом, — с профессиональным интересом человека, который уже знает результат исследования и просто дожидается формальностей, чтобы записать его в отчёт. Это было унизительнее любой открытой угрозы. Я был не врагом для него. Я был пунктом в списке.

И тут в него врезалась сумка.

Лиза, всё ещё дрожащая, но уже не парализованная, замахнулась своей сумкой и швырнула её мужчине в грудь, выкрикивая что-то про полицию — что она уже позвонила, что сейчас сюда приедут, — и бросилась вперёд, пытаясь оттолкнуть его от меня голыми руками, будто это могло что-то изменить против существа, только что откинувшего меня одной пощёчиной.

Я никогда не видел её такой. Ни разу — ни в школе, ни за все годы, что я её знал, — она не выглядела способной на подобное безрассудство, на этот отчаянный, лишённый всякой стратегии бросок навстречу тому, что явно превосходило её силой в тысячи раз. Что-то в этом было почти невыносимо трогательным, и я ненавидел себя за то, что заметил это даже сейчас, посреди собственного унижения и боли.

Мужчина даже не пошатнулся.

Он лишь чуть повернул голову в её сторону, сделал короткий, небрежный взмах свободной рукой и произнёс тихо, почти скучающе:

— Поспи, девочка.

Лиза осела на землю мгновенно, будто из неё выдернули кости, — не упала резко, а именно осела, плавно, как марионетка, которой перерезали нити.

— Не убивай меня! — закричал я, дёргаясь в его хватке, чувствуя, как унижение от собственного крика смешивается с чистым, животным ужасом. — Я ничего не знаю, слышишь? Ничего! Я даже не понимаю, что со мной произошло!

Слова вырывались из меня раньше, чем я успевал их обдумать, лишённые всякого достоинства, всякой попытки сохранить лицо, — и где-то на самом дне сознания, куда страх ещё не успел добраться полностью, часть меня содрогалась от отвращения к самому себе. Так не должен был звучать король. Так скулят побитые собаки, а не люди, отмеченные силой, способной перевернуть мир. Но тело действовало быстрее гордости, и я ничего не мог с этим поделать.

Мужчина рассмеялся снова — тем же низким, тягучим смехом.

— Я пришёл сюда из-за слов апостола, — сказал он, и слово это повисло в воздухе между нами, незнакомое, но каким-то образом сразу тяжёлое смыслом, который я пока не мог до конца ухватить. — Но не думал, что Маг окажется настолько слабаком.

Апостол.

Я никогда не слышал этого слова применительно к тем, кто стоял за всем произошедшим со мной, — но что-то внутри меня немедленно узнало его, будто оно всегда лежало на дне сознания, дожидаясь имени. Значит, я был прав ещё в парке, сидя на скамейке с картой в руках, — за отбором действительно стояла организация, система, у которой были не только правила, но и названия для собственных участников. И этот человек в белом плаще, судя по всему, был одним из тех, кто выполнял их поручения, — не старик и не старуха сами по себе, а кто-то, действующий по их слову.

Что-то внутри меня взорвалось от этих слов — не страх, а ярость, чистая, унизительная, требовавшая выхода немедленно.

Трещины вокруг вспыхнули разом, искрясь фиолетовыми разрядами, потрескивая, как оголённые провода под напряжением, реагируя на мою злость с той же готовностью, с которой реагировали всегда.

Но мужчина лишь прижал ладонь в чёрной перчатке к моему лбу.

— Тише, — сказал он спокойно, почти ласково, будто утешал ребёнка после кошмара. — Спи.

Я пытался сопротивляться — не физически, физически я уже был сломлен, — а где-то внутри, в той последней, упрямой части сознания, что отказывалась сдаваться даже перед лицом абсолютного поражения. Я цеплялся за ярость, за унижение, за образ самого себя, каким я всегда себя видел, — но всё это рассыпалось, как песок сквозь пальцы, стоило теплу от его ладони проникнуть глубже, куда-то за пределы кожи, туда, где начиналась воля.

Последним, что я успел подумать, было то, что короли не должны засыпать по чужому приказу.

Тьма накрыла меня раньше, чем я успел додумать эту мысль до конца.