«Простолюдины — не люди».

Эту мысль Ван Пин слышал уже не впервые: так говорил Чэнь Хаоянь, так говорил Сюй Бинчжэн, почти каждый чиновник уезда Лунсин, от мала до велика, твердил то же самое.

Однако всё это время он не принимал те слова всерьёз. В конце концов, в феодальном обществе столь бесчеловечное отношение встречалось повсеместно и считалось делом самым обыкновенным. К тому же среди чиновников находились и те, кто сочувствовал простолюдинам, вроде Линь Шэна или Лю Е, так что Ван Пин просто списывал всё на произвол властей.

Но теперь Шоучун прямо сказал ему: «Простолюдины и вправду не люди. Они лишь призраки прежней династии, которая перед гибелью силой удержала их в этом мире».

«Оттого и появилось разделение на тех, кто внутри городских стен, и тех, кто снаружи».

«Городские жители, благородные ли, подлые, богатые или бедные, все родились уже после падения прежней династии — либо вовсе ведут свой род от повстанческого войска, поднявшего тогда мятеж».

Шоучун с насмешкой добавил: «А потому для Дашунь лишь горожане — добропорядочные люди, а простолюдины за стенами — ядовитое наследие прежней династии. Их положено выжимать досуха, и поделом им, если сдохнут».

«Какая нелепость».

Когда слова затихли, Ван Пин хранил молчание, а Шоучун продолжал, словно сам с собой: «Знаю, хороший ученик, в твоём сердце всё ещё есть сомнения».

«Ведь даже если всё обстоит так, как я говорю, и простолюдины — всего лишь призраки прежней династии, выращенное ими зерно и произведённые вещи вполне осязаемы и реальны. Если от них избавиться, налоговые сборы двора неизбежно резко сократятся. С этой точки зрения двору следовало бы хорошо с ними обращаться».

Проще говоря — вычерпывать озеро досуха ради рыбы, только с расчётом на будущее.

Притеснять простолюдинов — не страшно, однако уничтожить всех простолюдинов на землях целого уезда, как поступила Гоцзыцзянь в Лунсине, — всё равно что вырыть могилу самому себе.

Ведь если все простолюдины перемрут, кто станет платить подати?

Кто будет растить хлеб? Кто пойдёт в батраки?

В следующий миг Шоучун сам же и ответил: «Ответ прост: простолюдинов невозможно перебить до конца... Даже если перебить всех под корень, они появятся вновь».

От этих слов Ван Пина словно озарило.

«Простолюдины... могут воскресать?!»

Шоучун кивнул: «Срок тому — шестидесятилетний цикл. За шестьдесят лет все простолюдины вымирают подчистую, а затем колесо времени совершает оборот, и они возрождаются заново».

«Поэтому Гоцзыцзянь всё рассчитала заранее. Перебив на этот раз всех простолюдинов уезда Лунсин, они объявят о снижении налогов, чтобы утихомирить после великой смуты добропорядочных горожан. А когда простолюдины за стенами воскреснут, налоги вернут на прежний уровень. Так они и божественное оружие починят, и силы народа не подорвут».

«В Гоцзыцзянь это называют решением, выгодным для обеих сторон». Тут Ван Пин был настолько ошеломлён, что не мог вымолвить ни слова. Лишь немного погодя он совладал с чувствами и взглянул на Шоучуна: «Так вот почему ты помогаешь без разбору истреблять простолюдинов?»

«Верно».

Шоучун холодно усмехнулся: «Всё равно они будут воскресать снова и снова. Раз так, почему бы не пожертвовать малой частью ради большего результата? Оно того стоит».

«А почему бы тебе самому не пожертвовать собой?» — парировал Ван Пин.

Шоучун ответил без малейших колебаний: «С чего ты взял, что я не жертвовал? И разве я не говорил тебе, хороший ученик? Я ведь и сам вышел из простолюдинов!»

«Вот только в отличие от прочих простолюдинов мне досталась милость Бодхисаттвы Лиянь, а потому и срок моего воскрешения куда короче».

«Прочим требуется шестьдесят лет, и после каждого воскрешения они начисто забывают о прошлой жизни».

«Я же иной. После смерти мне нужно всего шесть дней, чтобы вновь пробудиться, и память моя остаётся нетронутой... Потому-то я и смог тогда приметить твоё воскрешение».

Тут Шоучун пристально посмотрел на Ван Пина: «Я думал, хороший ученик, ты такой же, как я, — родом из простолюдинов, случайно удостоившийся милости некоего великого праведника. И никак не ожидал, что у тебя иной способ».

«Впрочем, годы, когда ты был простолюдином, наверняка не прошли даром, и всё сказанное мною ты должен прекрасно понимать. Ты служил двору соглядатаем, а двор столкнул тебя в канаву. Единственный путь для нас, простолюдинов, отстоять свои права — поднять мятеж».

Ван Пин, разумеется, понимал.

Ведь всё было в точности так, как сказал Шоучун: в своей первой жизни он был соглядатаем двора, но двор вероломно расправился с ним, и этот должок он помнил до сих пор.

«Они не считают нас за людей, так с чего нам печься об их жизнях?»

«Мы изначально несовместимы, как огонь и вода».

«Либо они погибнут, либо сгинем мы».

Голос Шоучуна звучал глухо, и в его глубоких глазах невозможно было прочесть мысли: «Раз так, чем позволять им выжимать из нас соки до самой смерти, почему бы не подняться на борьбу?»

«Мы ведь всё равно воскреснем».

«Сколько бы жизней ни сгинуло, всё это лишь морок, не стоит и... В конце концов, бунт — это не званый обед, разве бывает восстание без пролития крови?»

Ван Пин нахмурился и тяжело произнёс: «Столько речей ради одного: тебе нужна моя помощь?»

— Хороший ученик и вправду всё схватывает на лету!

Шоучун слегка улыбнулся: «Ты и сам сказал, что необычный человек, стоящий за Гоцзыцзянь, чрезвычайно силен. В таком положении мне просто необходимо привлекать союзников».

«Допустим».

Ван Пин кивнул, но даже не подумал подняться. Сидя на месте, он молча смотрел на Шоучуна снизу вверх, и во взгляде его без слов читалось: «А мне-то что с этого?»

«Без награды мне трудно будет взяться за дело».

От такого отношения у Шоучуна нервно дёрнулся уголок глаза, но поделать он ничего не мог и лишь процедил вполголоса: «Когда дело выгорит, все обращённые из простолюдинов демонические владыки достанутся тебе».

Ван Пин моргнул: «И всё?»

Шоучун вскипел от злости: «Десятки тысяч простолюдинов целого уезда, обращённые в демонических владык! Их можно вплавить в божественное оружие, укрепив его основу! Неужели тебе мало столь щедрой добычи?!»

Ван Пин решительно покачал головой: «Добыча хороша, да риск непомерен. Поступив так, я предам своего хозяина. Когда с меня спросят за содеянное, я непременно погибну. И какой мне тогда прок от этих демонических владык, сколько бы их там ни было?»

«За это можешь не беспокоиться».

Шоучун усмехнулся: «Пока ты остаёшься здесь, никто с тебя не спросит... По крайней мере, насколько мне известно, те необычные люди, что могли бы призвать тебя к ответу, сюда попросту не спустятся».

«К тому же разве на тебя не положила глаз Палата императорских почитаемых мастеров?»

«Укроешься там, когда всё кончится, и будешь в безопасности».

Услышав это, Ван Пин едва не прыснул со смеху.

Как ни крути, выгоду дают то простолюдины, то Палата императорских почитаемых мастеров — сам же ты не тратишь ни гроша!

Приходилось признать: пусть сам Ван Пин выбивал выгоду довольно бесстыдно, но Шоучун с его воздушными замками и щедростью за чужой счёт ни в чём ему не уступал.

Не дав Ван Пину вставить слова, Шоучун взмахнул рукавом: «На этом всё».

«По правде говоря, союз с тобой нужен лишь для того, чтобы по возможности увеличить шансы на успех. Каков бы ни был твой выбор, наши замыслы не изменятся ни на йоту».

Ван Пин вскинул бровь: «С чего такая уверенность?»

Шоучун холодно осклабился: «Потому что... Поднебесная уже давно стонет под гнётом Дашунь».

«Что ж, дабы доказать искренность своих намерений, я покажу тебе кое-что». Шоучун запустил руку за пазуху и благоговейно, точно бесценное сокровище, извлёк изящную статуэтку.

Статуэтка изображала пречистую женщину с ликом, исполненным сострадания.

Бодхисаттва Лиянь.

Фигурка бодхисаттвы была ослепительно белой, чистой и незапятнанной мирской пылью, однако лотосовый трон под ней пламенел кровавой краснотой — густой, точно вымазанный настоящей кровью.

«Что это?» — нахмурился Ван Пин.

«Хороший вопрос».

Шоучун сложил пальцы в магическую печать и снял бодхисаттву с трона. В тот же миг из алого подножия брызнул ослепительный багряный свет.

«Это... наша решимость».

Едва затихли его слова, как вокруг поднялся оглушительный, всепоглощающий вой.

Лишь теперь Ван Пин разглядел: внутри алого трона таилось не что иное, как десятки тысяч душ, до предела пропитанных ци обиды и скверны!

Оказавшись посреди бушующего вихря душ, Ван Пин тотчас применил технику «Погоня за душой» для самозащиты, отсекая любые сторонние влияния.

Однако вскоре он заметил неладное: несущиеся души вовсе не нападали. Напротив, они добровольно распахнули свои чувства и восприятие, отказавшись от всякой защиты. В таком состоянии Ван Пин не только не подвергался их воздействию, но и мог единой мыслью решать их участь.

К чему всё это?

С этим вопросом Ван Пин попробовал коснуться одной из душ, и в то же мгновение по возникшей связи в его море сознания хлынул поток чужих воспоминаний.

Эта душа при жизни родилась в деревне Сяхэцунь, в обычной крестьянской семье.

Он был не по годам смышлёным ребёнком: сызмальства познал, что такое нищета, понимал, как тяжко родителям, и часто помогал управляться по хозяйству.

Однажды он увидел в деревне странствующего торговца, прибывшего из уездного города скупать зерно. Такие купцы наведывались каждый сезон: скупали хлеб и везли на продажу на загородный рынок у городских стен. Мальчишка тогда завидовал торговцу всей душой — казалось, в его кошеле никогда не переведутся монеты.

Да и одежду тот носил из добротной, красивой ткани.

Порой купец доставал вкусные кунжутные конфеты и бросал сбежавшейся ребятне. Мальчику тоже посчастливилось урвать одну, и эту сладость во рту он помнил до сих пор.

Тогда он невольно подумал: «Я сделаю так, чтобы отец с матерью тоже носили такие наряды, чтобы братья и сёстры тоже ели такие вкусные конфеты, а вся наша семья перебралась в уездный город!»

Он и впрямь был толковым малым.

Поставив цель, он принялся за дело: сначала бегал на посылках у торговцев, потом пошёл в ученики при купеческой гильдии, скопил первый капитал и открыл собственное дело...

Он хлебнул немало лиха.

Но чем упорнее он трудился, чем больше невзгод переносил, тем отчётливее чувствовал неладное: на пути вверх словно выросла глухая стена, не дававшая подняться выше.

Сколько бы раз он ни бросался на неё, пытаясь пробить проход, каждый раз лишь разбивал себе лоб в кровь.

То не везло.

То пакостили завистники.

То подводил расчёт.

Невзгоды сыпались одна за другой... Но он не сдавался. И наконец, когда ему уже было под сорок, он преуспел и сколотил немалое состояние.

«Я купил дом в уездном городе!»

«Наконец-то я смогу перевезти родителей, братьев и сестёр с их детьми... В будущем все они смогут стать добропорядочными горожанами!»

Он свято верил: стоит приложить ещё немного сил, и рано или поздно та неприступная стена окажется у него под ногами.

Грохот!

В то же мгновение ци обиды и скверны в душе взметнулась бурей. Из самых глубин памяти безудержным потоком хлынула ярость — её с лихвой хватало, чтобы взрастить демонического владыку.

Следом в памяти проступил приговор: «Странствующий торговец из рода Чэнь повинен в злоумышленной скупке зерна и очищенного железа. Наказание: сорок ударов палками, конфискация всех припасённых товаров и штраф в тысячу лянов серебра с уплатой в уездную управу в течение десяти дней».

В одночасье всё рухнуло, словно он внезапно пробудился от долгого сна.

Вымышленные обвинения легли на него тяжким бременем: только что купленную усадьбу отобрали, навесили неподъёмный долг и тем самым загнали в тупик.

Ван Пин бесстрастно наблюдал за происходящим и лишь покачал головой: «...Этого мало».

Разорение и гибель семьи ужасны и действительно порождают ци обиды и скверны, но чтобы взрастить демонического владыку, такой силы всё ещё было мало.

Образы памяти сменились вновь.

Это была... история того, что произошло с простолюдином уже после смерти. Взгляд теперь был со стороны — должно быть, эту сцену Шоучун открыл его душе уже после того, как забрал её.

Перед ним стояли двое чиновников.

Их одеяния были весьма примечательны — с золотым шитьём; явно не служащие уездной управы. В руках они держали бумагу и кисти, что-то старательно записывая.

«Деревня Сяхэцунь, род Чэнь».

«Сметлив в торговле. По сравнению с прошлой записью нажил ещё большее богатство, да и конфискованного имущества тоже больше. Стоит внести его в список особого надзора».

«Занесено в книгу. Подождём ещё двадцать лет, когда завершится шестидесятилетний цикл. Как только он возродится, прикажем уездной управе тайно посодействовать ему, дабы он быстрее разбогател».

«А потом... снова всё отберём!»

Оба чиновника переглянулись и довольно усмехнулись: «Надо признать, лишь благодаря усердию этих простолюдинов дыру в казённых расходах двора в этом году удалось хоть как-то закрыть».

«И славно: раз помер, меньше ртов кормить придётся».

«А то ведь доживи эти простолюдины до естественной кончины, страшно подумать, сколько зерна на них перевели бы впустую. Вот где был бы истинный грех!»

«Так что пусть уж и дальше мрут на здоровье».

«Верно, всё равно новые нарастут... Вот она, настоящая людская жертва».

Воспоминание со звоном разлетелось вдребезги.

Ван Пин открыл глаза. Перед его взором бесчисленные души, окутанные клубящейся ци обиды и скверны, перекрывая друг друга, пронзительно выли, и вой их сливался в одно-единственное слово: «УБИТЬ——!!!»