— План Сюй Бинчжэна провалился.

Наблюдая с помощью духовного чутья, Ван Пин вновь в этом убедился: из-за решения Линь Шэна ци обиды и скверны было ещё далеко до того, чтобы породить демонического владыку.

Однако пока здешнее построение не разрушено, усадьба рода Линь так и останется домом с привидениями. Если со временем сюда по ошибке забредёт больше людей, которые не сумеют выбраться и погибнут в заточении с горькой обидой в сердце, ци обиды и скверны снова накопится — и тогда опять возникнет риск зарождения демонического владыки.

Чтобы решить проблему раз и навсегда, требовалось разрушить построение в усадьбе.

— Необычное искусство, значит...

Ван Пин огляделся по сторонам и в конце концов остановил духовное чутьё на теле Линь Шэна:

— Вот оно. Сердце всей усадьбы, средоточие ци обиды и скверны.

Единственный способ вернуть всё в норму — полностью уничтожить тело Линь Шэна, ведь вся местная ци обиды и скверны возникла именно из-за него.

— Но... это не так-то просто.

Ван Пин слегка нахмурился. Ци обиды и скверны клубилась вокруг тела Линь Шэна, и, взращивая демонического владыку, она одновременно служила ключевым барьером, защищающим труп.

Жалкому бумажному человечку-заместителю этот барьер не пробить.

«Явиться сюда в основном теле?»

Ван Пин покачал головой: ци обиды и скверны была бесплотной, и он сильно сомневался, что боевое мастерство принесёт здесь пользу — тут могли подействовать разве что заклинания.

«Но моё совершенствование слишком низкое».

Из четырёх качеств практики первой ступени прохождения небесной кары он освоил лишь «единение духовного чутья и мысли» и «истинное тело без изъяна», а к «Цикличному Дыханию» до сих пор не знал, как подступиться.

А о «заимствовании ци для проявления закона» и вовсе говорить не приходилось.

Поэтому, примени он даже «Захват духа», с высокой вероятностью не удалось бы поколебать ци обиды и скверны в усадьбе, не говоря уже о том, чтобы уничтожить укрытое ею тело...

— ...Хм?

В следующее мгновение Ван Пин опустил взгляд на лежащее прямо перед ним тело Линь Шэна, а затем обернулся и посмотрел на вложенную в ножны саблю «ласточкино перо», которая прежде служила засовом.

Судебное дело Линь Шэна Ван Пин прочитал ещё до прихода сюда, и там как раз упоминалась эта сабля «ласточкино перо». Род Линь в уезде Лунсин из поколения в поколение служил ловчими, а их предок, как говорили, был мирским учеником храма Шэньлун; этот клинок по имени «Чичжэн» ему подарил храмовый монах-воин.

Должно быть, именно ею Линь Шэн вырезал те слова в комнате.

Судя по почерку, это несомненно был драгоценный клинок, изготовленный из превосходных материалов и режущий железо как масло... Подумав об этом, Ван Пин с осторожностью протянул к нему руку.

«Канон великого спокойствия!»

В то же мгновение сабля «ласточкино перо» исчезла из руки Ван Пина, а в морге величественный том раскрыл новую страницу.

Четвёртый свиток!

— ...Воля Небес.

Ван Пин вздохнул с чувством и, повернувшись, направился к телу посреди комнаты. Легко положив ладонь на плечо Линь Шэна, он мысленно произнёс:

«Канон великого спокойствия, произведи расчёт».

В следующий миг из глубин пустоты снизошла несравненная мощь и, не встретив преграды в ци обиды и скверны, мгновенно исчезла вместе с телом Линь Шэна.

Следом и сознание Ван Пина погрузилось в морг; его взгляд упал на величественный том, где на новорождённом свитке вспыхнул слабый свет.

Одна за другой начали возникать картины.

В них он увидел статного юношу, который упражнялся с клинком и копьём в просторном дворе усадьбы; судя по лицу, то был юный Линь Шэн.

В знойный полдень пот катил с него градом, но дух его оставался бодрым и неутомимым.

А позади него стоял мужчина средних лет с суровым лицом — должно быть, его отец, — время от времени дававший указания и исправлявший движения Линь Шэна.

Спустя долгое время мужчина глухо произнёс:

— Ладно, передохни.

Не успели отзвучать слова, как Линь Шэн плюхнулся на землю и, тяжело дыша, с надеждой посмотрел на мужчину:

— Отец, теперь можно потрогать?

— Вот ведь сорванец...

Мужчина не знал, смеяться ему или покачать головой, но отстегнул от пояса саблю и бросил её в руки Линь Шэну:

— Держи. Только осторожно: она досталась от твоего прадеда. Волос на лету сечёт, железо как масло режет — чистейшей воды обычное оружие высшего разряда.

— Спасибо, отец! — воскликнул Линь Шэн, сияя от счастья и прижимая к себе саблю.

Мужчина, войдя во вкус разговора, продолжил:

— В своё время твой прадед вынес этот драгоценный клинок из храма Шэньлун буддийской школы.

— В те годы мирских учеников, кому даровали такую саблю, было совсем немного.

— Твой прадед по боевому мастерству клинку на самом деле не соответствовал, однако его наставник счёл, что нрав у него прямой и несгибаемый, а в сердце живёт стремление блюсти правду.

— Потому и даровал её в порядке исключения.

— Оттого сабля и носит имя «Чичжэн»: в нём заложено пожелание, чтобы владелец клинка вовек мог «блюсти правду и хранить долг», не сворачивая с пути.

— Я знаю! — тут же вскинул руку юный Линь Шэн и с воодушевлением выпалил: — Это родовой завет нашего рода Линь, я видел эти слова в родовом храме!

— Верно.

Мужчина едва заметно кивнул:

— Так этот клинок и родовой завет передавались из поколения в поколение. Жаль только, боевым мастерством твой отец не вышел, да и унаследовать внутреннюю силу нам было не от кого.

— А ведь судя по выделке «Чичжэна», он мог бы стать не просто обычным оружием: из него вышло бы и отточенное оружие, и даже именитое сокровище.

Договорив, отец с тоской вздохнул. Увидев это, Линь Шэн ударил себя в грудь и звонко воскликнул:

— Отец, не переживай! Я обязательно буду усердно упражняться, стану самым сильным ловчим во всём уездном городе, прославлю имя «Чичжэна» и сделаю его именитым сокровищем!

— Что ж, буду ждать с нетерпением.

Мужчина с улыбкой потрепал Линь Шэна по голове и повёл его в дом. Отец и сын шли плечом к плечу, и на этом картина застыла.

В следующее мгновение картина сменилась.

То был родовой храм. Среди поминальных табличек прибавилась ещё одна, а Линь Шэн в траурном одеянии, с саблей на поясе, тяжело бил перед ней земные поклоны.

Отец погиб при исполнении службы.

Причиной тому была облава на разбойников: уездные управы округа Чанлэ вывели объединённые силы, намереваясь сокрушить главного разбойника округа, но попали в его ловушку и потерпели сокрушительное поражение.

По правилам уездной управы Линь Шэн занял место отца, был зачислен ловчим и вместе с тем принял родовую саблю «Чичжэн».

Тогда он твёрдо решил не посрамить родовой завет «блюсти правду и хранить долг».

Однако действительность сразу же нанесла ему сокрушительный удар.

— Убийство невинных ради наград, резня селян за стенами города... Человеческая жизнь — дело величайшей важности, и это, по-твоему, пустяк?!

— Похоже, ты кое в чём заблуждаешься.

В видении Ван Пин увидел пылающий Цяньцунь и стоящего перед Линь Шэном Чэнь Хаояня:

— «Человеческая жизнь — дело величайшей важности» относится к тем, кто живёт в уездном городе: к знатным родам, к учёным мужам. А те простолюдины за городскими стенами... разве они люди?

Идеал и явь в этот миг яростно столкнулись.

После нескольких дней терзаний Линь Шэн выбрал борьбу: он попытался донести через голову начальства и рассказать уездному начальнику Сюй Бинчжэну о деяниях главного ловчего Чэнь Хаояня.

...Результат был очевиден.

Разбирательство, отстранение, вынужденное безделье дома — едва вступивший на службу юноша за считанные месяцы пережил взлёт и падение, до конца разглядев истинный облик уезда Лунсин.

И тогда он невольно задался вопросом:

— Неужели и отец был таким же?

Сам он прослужил ловчим всего несколько месяцев, а уже хлебнул столько грязи. Отец нёс эту службу больше десяти лет — сколько же он повидал и в скольких мерзостях участвовал сам?

Неужели родовой завет «Чичжэна» — лишь пустой звук?

И в этот самый миг пришёл Сюй Бинчжэн.

А следом началось всё то, что уже успел выяснить Ван Пин: Линь Шэну внедрили необычное искусство, превратив его в рассадник демонического владыки, и он оказался обречён бороться с голодом и людоедством.

— Благодетель, вам незачем так себя мучить...

Из видения донёсся голос Ли Аня.

— Я себя не мучаю.

Ван Пин впервые по-настоящему услышал голос Линь Шэна: слабый, молодой и приглушённый от сдерживаемой боли:

— Я просто держусь.

— С тем, что случилось с Пан Юэ, уже ничего не поделать.

— Но тебя ещё можно спасти. Пусть ты и убил человека, вина лежит не на тебе, а на том, кто всё это подстроил. Ты должен изо всех сил стараться выжить.

— Но ведь нам отсюда не выбраться!

Голос Ли Аня срывался от отчаяния:

— Еда всё равно закончится, и смерть — лишь вопрос времени! Если так, то почему бы не сделать хоть что-то, от чего станет легче?!

Увидев эту сцену, Ван Пин всё понял: факты действительно слегка расходились с рассказом Ли Аня. Возможно, тот и впрямь люто ненавидел мошенника Пан Юэ, но вряд ли обладал смелостью убить человека. За нож он взялся скорее от осознания безвыходности, махнув на всё рукой.

Именно такого исхода и добивался Сюй Бинчжэн.

И в этот миг Ли Ань на самом деле хотел спросить и высказать вовсе не эти надрывные слова, а нечто гораздо более простое и чистое:

«Зачем держаться?»

Какова причина даже в безвыходном положении держаться за свои принципы и не опускать руки?

— Нет никакой причины.

В видении Линь Шэн тихо отозвался:

— Я ловчий уезда Лунсин. Я надел эту казённую одежду, и если даже я не стану отстаивать всеобщую справедливость в Поднебесной, то кто же станет её соблюдать?

Но как бы то ни было, непоправимое уже случилось: он лишь избежал худшего шага, но не смог предотвратить беду с самого начала.

«Блюсти правду и хранить долг»... Прости, отец, я разочаровал тебя...

На этом видение с грохотом рассыпалось.

Ван Пин пришёл в себя, стоя перед четвёртым свитком; каждая черта, каждая линия письмён на нём была словно высечена резцом и топором — в точности тем же почерком, что у Линь Шэна.

«Свиток четвёртый: Мужество благородного мужа»

«Где пребывает долг — там не склоняются перед властью, не оглядываются на выгоду; даже если целая страна выступит против них, они не изменят своей позиции, презирая смерть, твёрдо блюдя долг и не сгибаясь — вот в чём состоит мужество благородного мужа!»

Действие этого свитка было предельно простым и ясным.

— Использовать этот свиток я смогу лишь тогда, когда мои поступки согласуются с правилом «блюсти правду и хранить долг».

— А после того как свиток активирован, любая рана, кроме решающей смертельной, не сможет прервать моих действий и никак не повлияет на моё состояние.

Что же такое решающая смертельная рана?

По меркам «Мужества благородного мужа» это разнесённая голова — иными словами, пока ему не размозжат башку, убить его невозможно.

И при этом он непрерывно пребывает на пике сил!

В следующее мгновение мир закружился.

Сознание Ван Пина вернулось из морга, и почти одновременно, лишившись своего средоточия — тела Линь Шэна, — ци обиды и скверны в усадьбе рассеялась.

Солнечный свет пробил тучи и упал во двор.

— Грохот!

Дом с привидениями в тот же миг разрушился.

.............

С отступлением обиды и скверны прежде наглухо запертая усадьба рода Линь лишилась чудесных свойств, а опечатывающие полосы с бесовскими каракулями, наклеенные на её ворота, опали на землю.

Ван Пин вышел из усадьбы, а Ли Ань следовал за ним. Отвыкнув от давно не виденного солнца, он сперва невольно прикрыл лицо рукой, но в следующее мгновение спохватился, опустил руку и всем телом подставился под солнечные лучи; когда же он пришёл в себя, по щекам его уже катились слёзы.

— Живи как следует.

Ван Пин похлопал его по плечу:

— Как бы то ни было, твою жизнь Линь Шэн спас ценой собственной. Жить дальше — это и есть лучшая благодарность ему.

— Я понимаю... — всхлипывая, кивнул Ли Ань.

Однако, приглядевшись к Ли Аню — исхудавшему, с землистым лицом, но в остальном невредимому, — Ван Пин вдруг нахмурился, и в голове у него шевельнулось сомнение:

— Погоди... а что ты всё это время ел?

Людей из других комнат пожрал Линь Шэн, других припасов в усадьбе не было — выходит, даже избежав расправы, Ли Ань должен был умереть от голода!

На миг Ван Пин едва не поддался тревожному порыву.

Однако на его вопрос Ли Ань не выказал ничего подозрительного, а лишь озадаченно посмотрел на него:

— Я не знаю... Я спрашивал у благодетеля,

но он мне ничего не ответил.

Хоть я ничего в рот не брал, сил невесть откуда хватало, да и голода я не чуял... Может, судьба у меня крепкая, а может, я раньше привык голодать?

«Быть такого не может».

Ван Пин покачал головой и снова посмотрел на усадьбу рода Линь. По мере того как обида и скверна рассеивались, его духовное чутьё уже мало-помалу улавливало скрытую здесь сокровенную суть.

«Плоть — основа, а положение зависит от силы».

«Сильный может по своей воле поглощать плоть и кровь слабого, тем самым укрепляя собственное тело, причём со временем такое поглощение может происходить даже на расстоянии».

В этот миг Ван Пин осознал всё коварство замысла Сюй Бинчжэна, и на лице его проступило неприкрытое отвращение: ведь по таким правилам Линь Шэну стоило в самый последний миг лишь на мгновение допустить мысль о людоедстве, и он без малейшего труда на расстоянии пожрал бы плоть и кровь Ли Аня, окончательно пав во тьму.

«К счастью, Линь Шэн, похоже, тоже это разгадал».

«Потому-то он и заперся в комнате, перебив себе руки и ноги... Ну конечно! Он сам лишил себя боевого мастерства, сбросив себя с места сильнейшего!»

После этого «сильнейшим» в усадьбе сделался Ли Ань.

«А Ли Ань всякий раз, когда ощущал голод и, вспоминая о людоедстве Линь Шэна, невольно думал о чём-то подобном, на расстоянии поглощал плоть и кровь Линь Шэна!»

Вот почему он остался в живых.

Линь Шэн без ведома пленника частица за частицей отдавал ему собственную плоть и кровь, и лишь благодаря этому тот смог выжить без капли воды и крошки хлеба!

— ...Вот оно что.

Помолчав немного, Ван Пин махнул рукой и посмотрел на Ли Аня:

— Не думал, что ты настолько вынослив. Раз уж так вышло, вернёшься домой — отъешься вволю.

Эту тайну Линь Шэн не раскрыл до самой смерти.

И раз так, Ван Пин, разумеется, не стал болтать лишнего: незачем взваливать непосильное бремя на плечи Ли Аня, едва вырвавшегося из лап смерти.

«Впрочем, если подумать... так вот каково необычное искусство Дашуня?»

В душе Ван Пина поднималось одно лишь омерзение.

Ведь по сравнению с заклинаниями секты бессмертных необычные искусства Дашуня, пусть и обладали чудесными способностями, по сути оставались жестокими, первобытными и кровожадными, да ещё и малоэффективными.

Взять простейший пример: то же самое пожирание людей у его «Вора, крадущего жизнь» выглядело куда изящнее — ни капли крови за весь процесс, да ещё и с эффектом бессмертного сияния в придачу.

Вслед за тем Ван Пин велел бумажному человечку-заместителю проводить Ли Аня до дома.

А в уездной управе настоящее тело Ван Пина открыло глаза и шумно выдохнуло; за один только вдох и выдох в нём слились воедино и были постигнуты до конца целых тринадцать оружейных законов.

«Жёсткий цигун тринадцати заступников»!

Ощущая бурлящую в теле божественную силу ваджры и глядя на вновь засиявшее в морге «Обещание на вес золота», Ван Пин довольно усмехнулся.

— Наконец-то расплатился!

«Мой талант гения кредита вернулся!»

— «Истинное тело без изъяна» ускоряет постижение боевого мастерства сильнее, чем я думал. Использовать свойства для бессмертных в боевых искусствах — поистине удар из высшего измерения.

Ван Пин оценивал своё состояние, прикидывая всё в уме.

Из трёх намеченных ранее целей две уже были достигнуты.

Однако ожидаемая смертельная опасность так и не дала о себе знать, из-за чего он невольно усомнился, не пугался ли он каждого шороха и не проявил ли излишнюю осторожность.

— Совершенно никаких зацепок...

Размышляя об этом, Ван Пин машинально потянулся почесать затылок — но ладонь над шеей лишь рассекла пустоту, ничего не нащупав.

— ...А?

В следующий миг всё закружилось.

Взгляд с высоты стремительно рухнул вниз и потонул во тьме, мысли Ван Пина оборвались, и лишь эхо глухого стука, словно оземь брякнулось что-то тяжёлое, прозвучало в ушах:

— Бух!