Назад Том 1 · Глава 70

Фердинанд заметил тонкую желтую дымку, поднимавшуюся от нее, и не в первый раз с тех пор, как она синхронизировалась с разумом Трауквала, задался вопросом, стоит ли ему вмешиваться. Потеря контроля при чтении чужого разума сама по себе была болезненной для жертвы, но не обязательно для Розмайн, если она успевала восстановить контроль достаточно быстро. Хотя во время первого урока он не стал рисковать здоровьем Дамуэля, здоровье Трауквала его не особо заботило. В конце концов, у того было предостаточно времени на восстановление.

Но как раз в тот момент, когда он решил, что она причиняет ему слишком много боли и чувство раскаяния лишь помешает её состоянию, она сама разорвала связь. Он не упустил из виду дыхательные упражнения, с помощью которых она пыталась успокоиться. И хотя это, казалось, помогало ей справиться с маной, всё её тело по-прежнему было заметно напряжено.

Трауквал определенно вывел её из себя. Может, дело в очищении?

Он дал ей несколько мгновений, чтобы она пришла в себя, прежде чем заговорить с ней.

— Розмайн, ты хочешь погрузиться снова или на сегодня закончим? — беспристрастно осведомился он.

Он заметил, что она вздрогнула от его голоса, но это не было дрожью страха. Это была, совершенно очевидно, дрожь гнева.

Неужели Трауквал заставил её изменить мнение о нём? Обычно её гнев был мимолётным, и его можно было унять с помощью книг. С ним справляться куда проще, чем со страхом.

— Я бы хотела отправиться в зал восполнения основания, Фердинанд, — произнесла она явно напряженным голосом.

Он гордился тем, насколько рассудительной она оставалась, несмотря на гнев. Она попросила способ выплеснуть эмоции, и у него не было причин ей отказывать.

— Разумеется, Розмайн, — ответил он.

Сняв с её головы обруч и передав его Юстоксу, он предложил ей руку, чтобы проводить её из Белой Башни.

— Экхарт, пожалуйста, проследи за уборкой здесь, — распорядился он.

Фердинанд удивился тому, какой тяжелой стала Розмайн под его рукой. Она буквально кипела от негодования, и хотя она мастерски скрывала это за своей маской, Фердинанду пришлось признать очевидное.

Каждый её шаг казался самым элегантным движением, которое он когда-либо видел. Она едва не выбивала его руку из сустава тем, насколько непоколебимым и напряженным было её тело в этот момент.

Но она без колебаний взяла его под руку, так что не было похоже, будто она злится на него. Фердинанд был полон желания узнать, какие именно новые знания привели её в такое неистовство. После посвящения маны.


— Фердинанд, можно мне войти одной? — в её голосе всё ещё звучало явное напряжение.

Хотя он полагал, что эта просьба продиктована лишь желанием побыть в одиночестве, пока она наверняка будет справляться с эмоциями вместе с маной, он задался вопросом: не рискует ли она слишком сильно истощить себя, если он позволит ей это сделать.

— В другой раз, Розмайн, — сказал он, и она еще сильнее надавила на его руку, выражая свое недовольство. Стоит приглядывать за ней.

— Я не желаю слышать о том, что это будет выглядеть непристойно, Фердинанд. Вы сами настояли на том, чтобы быть здесь, — заявила она с явным гневом в голосе, принимая позу для молитвы на своем символе богини ветра.

Фердинанд же прислонился к одной из стен, намереваясь убедиться, что она остановится в подходящий момент.

— О, можешь не обращать на меня внимание. Я здесь лишь для того, чтобы убедиться, что ты не истощишь себя слишком сильно в порыве гнева, — прокомментировал он с излишней детальностью, которую ей так нравилось слышать, на что в ответ лишь мрачно усмехнулась.

— Да-да, как хотите, — ответила она довольно грубо, но он не стал делать ей замечание.

Позже он спросит её, в чем дело. И тогда она сможет извиниться сама.

Её мана текла на редкость красиво, пока она молилась, но голос при этом не становился менее гневным. Напротив, у него сложилось впечатление, что с каждым новым циклом она становится всё более возбужденной.

— Да что с вами не так?! — внезапно выкрикнула она, направляя ману, на что Фердинанд лишь вскинул бровь.

Она что, внезапно обратилась к нему?

— Насколько я знаю, вы создали эту страну, этот мир, а потом просто позволяете подобному случаться?! — продолжала она, отчего Фердинанд нахмурился.

Неужели её гнев был направлен на Богов? Как неожиданно.

— Неужели вам совсем не важны ваши дети?! — обвинила она их, и Фердинанд решил, что лучше вмешаться.

Он подошел к ней и убрал её руки с ковра, за что удостоился весьма яростного взгляда.

— Розмайн, никаких богохульств, хорошо? — предостерег он, но она лишь презрительно фыркнула и повалилась спиной на ковер, заливаясь безумным смехом.

Это было совсем не похоже на её прошлую истерику. Она что, сходит с ума? Или просто окончательно потеряла терпение?

— Как вы можете оставаться таким спокойным, глядя на всё это, Фердинанд? — спросила она, не открывая глаз, когда смех утих.

Он не был уверен, что именно она имела в виду, но прежде чем он успел попросить её пояснить, она внезапно открыла глаза и бросила на него косой взгляд.

— Почему вы просто не сожгли всё дотла? Почему не устроили [кровавый карнавал]? — спросила она, и теперь настала его очередь смеяться.

Что же такого показал ей Трауквал, что это привело её в такое состояние?

— Розмайн, должен признать, я не совсем понимаю твою логику. В чем проблема? С чего бы мне вдруг захотелось всё сжечь дотла? — спросил он с усмешкой, и взгляд её глаз стал жестким.

— Вашу мать опоили, чтобы она забеременела вами от какого-то мужчины, и всё только для того, чтобы после вашего убийства вы стали прекрасным магическим камнем, который можно будет отправить в другую страну ради какого-то многовекового контракта! И они не убили вас до достижения семилетия лишь из-за чертова божественного вмешательства или чего-то в этом роде! Которое должно было произойти еще сотни лет назад! О чем все только думали?! Будь то смертные или божественные существа! — последнюю фразу она выкрикнула в потолок, и Фердинанд надел свою самую невозмутимую маску.

То, что Трауквал упомянул виллу Адальгизы, было осознанным риском с его стороны. Но не то, как это оценила Розмайн. Подумать только — она даже на Богов разозлилась… из-за него?

— Хотя я согласен, что им следовало вмешаться еще до того, как так называемая королевская семья стала столь незыблемым институтом, Розмайн, нет нужды так злиться. Не нужно такого богохульства и уж точно не нужно сжигать всё дотла, — сухо заметил он.

Она так сильно рассмеялась от бессилия, что в итоге закашлялась.

— А потом вы заявляете, что не являетесь филантропом, — вздохнула она, придя в себя, а он лишь усмехнулся.

Она впадала в настоящую философию.

— Потому что им не являюсь, Розмайн. Я избавлю тебя от этой иллюзии снова, так как ты, похоже, страдаешь от неё каждый раз, когда она в конечном итоге разбивается вдребезги, — великодушно заметил он, и от этих слов она прижала ладони ко лбу.

— Верно, верно. Только я одна забочусь о ценности человеческой жизни. Больше никто. Ни вы, ни Трауквал. Того факта, что не прошедшие крещение дети вообще не считаются людьми, должно быть вполне достаточно, чтобы это понять, но это просто не укладывается у меня в голове! Почему вы не злитесь, Фердинанд?! Вы родились только потому, что им нужен был чертов магический камень! Почему вы так спокойны по этому поводу?! — выкрикнула она, а он лишь вскинул бровь.

— Розмайн, это естественно. Мы все после смерти превращаемся в магические камни. Дети должны служить на благо дома. И хотя я считаю отвратительным, что моя мать находилась под воздействием какого-то препарата, и я против идеи отправки любого магического камня за пределы страны, сама суть ситуации не столь ужасна, как ты её описываешь, — заметил он и увидел, как она сжала кулаки и от разочарования принялась колотить ими по ковру.

— Розмайн, позволь мне в ответ спросить тебя кое о чем, — предложил он, и она замерла, ожидая его следующих слов.

— Почему тебя не заботит ценность маны? — спросил он. Она открыла глаза лишь для того, чтобы одарить его максимально презрительным взглядом, на который была способна.

— Меня это заботит. Благодаря ей вся страна не превращается в белую пустыню, а фермеры не умирают от голода из-за неурожая. Но в конечном счете это лишь средство достижения цели, Фердинанд. Так же, как я меня заботят деньги. Приятно иметь их, они определенно важны, но всё это блекнет по сравнению с человеческой жизнью, — заметила она.

Он склонил голову набок, начиная понимать, насколько глубоким остается разрыв в их восприятии, несмотря на все его усилия по её обучению.

— Мана совсем не похожа на деньги, Розмайн, — поправил он её заблуждение, но она, похоже, его не поняла.

— Жизнь рождается из маны, а после смерти она вновь кристаллизуется в ману. Ты сетуешь на то, что никто не признает ценность жизни, но при этом не признаёшь ценность самой маны, которая предшествует жизни. В то время как ты видишь важность отдельной жизни, я ценю процветание всей нации. Ты вольна быть святой и делать и то, и другое, но тебе стоит прекратить борьбу и признать, что другие тоже заботятся о важном. Просто на другом уровне, нежели ты, — пожурил он её, и в ответ она прижала ладони к глазам.

— Так вот зачем они живут? И что же будет с дочерью Трауквала? — спросила она, и в её голосе теперь слышалась крайняя усталость.

— Её удочерят в таком возрасте, что она и не вспомнит своих родителей, — ответил он, и она кивнула.

— И да. Казнь этих людей, хоть и принесет личное удовлетворение, ничего не даст стране. Так что пусть они продолжают жить, каждый день окрашивая магические камни.

Она некоторое время молчала, словно пытаясь смириться с услышанным.

— У вас действительно есть божественный мандат, да? — неожиданно заметила она.

Фердинанд вскинул бровь, хотя она и не могла этого видеть, так как всё ещё прижимала ладони к глазам.

— Откуда вдруг такой вопрос? — спокойно спросил он, но Розмайн вместо ответа лишь принялась растирать глаза.

— Что сделала Дрефангуа? Послала гонца, чтобы спасти вас? «Сохраните мальчику жизнь, иначе погубите всю страну»? Что-то в этом роде? Похоже, у них с самого начала были на вас планы, — предположила она, и он не смог сдержать смешок.

Оказаться в Эренфесте на милости Вероники вовсе не было похоже на божественное руководство.

— Это твое собственное мнение или тебе это показал Трауквал? — спросил он, так как не помнил, чтобы тот знал об обстоятельствах его побега с той проклятой виллы хотя бы в общих чертах.

— Моё собственное. Он лишь показал мне воспоминание о том, как его отец вскользь упомянул об этом, — заметила она.

— Божественное предназначение связано скорее с тем, что мне была дарована Книга Местионоры, Розмайн, — нейтрально прокомментировал он, даже не решив углубляться в тему того, как Эрвермен убеждал его окрасить основание.

— Ты всё ещё сомневалась в этом до сегодняшнего дня? — спросил он, удивленный тем, что она не верила в его притязания на престол.

— Мне было всё равно, Фердинанд. Я же говорила вам: все альтернативы ужасны. А если погружение в разум Трауквала мне что и показало, так это то, что там скрыто куда больше правды, чем я думала поначалу. Вы хотя бы не тратите жизни впустую, пусть даже кажется, будто вы делаете это лишь из желания сэкономить ману или другие ресурсы. Но я уже давно перешла тот рубеж, когда меня волнуют мотивы — лишь бы люди не умирали из-за этого, — призналась она довольно открыто.

— И подумать только, вы здесь лишь благодаря чертову божественному вмешательству. Если это действительно возможно, то почему всё происходит именно так? Это может означать лишь одно: Богам тоже плевать на смерти людей, — сказала она, и он услышал дрожь в её голосе, хотя глаза её всё еще были закрыты.

— Розмайн, боги видят только ману, — напомнил он ей. Она бессильно опустила руки, и на её лице отразились разочарование и боль.

— Верно, вы говорили то же самое, когда объясняли мне вопрос с удочерением, — пробормотала она, после чего тихо вздохнула и внезапно выплеснула всё своё негодование в потолок.

— А-а-а-а-а!

Фердинанд отступил на шаг и непринужденно прислонился к стене. Хотя она сейчас явно была на взводе, ему не казалось, что погружение в разум Трауквала нанесло ей реальный вред. Просто ей было о чем поразмыслить. Он позволил ей кричать и вопить до тех пор, пока она не выплеснула всё, что было на душе.

— Фердинанд, какой вообще в этом план? — хрипло спросила она; казалось, она наконец успокоилась.

— План? Чей именно? — спросил он в ответ, пока она пыталась сесть.

— Ваш. Мой. Или Богов, если вы в это верите, — уточнила она, и это его удивило.

— Стабилизировать страну, покончить с нехваткой маны и возродить старые порядки, Розмайн. По крайней мере, в том, что касается меня и Богов. Мой план для тебя — помочь с этим. Но твои собственные планы? Это уже ты должна рассказать мне, не так ли? — заметил он, желая услышать её ответ.

— Сохранять людям жизнь и улучшать их [дерьмовую] судьбу, — отрезала она довольно прямолинейно, но он не был уверен, что именно она имела в виду.

— Ты недовольна своей жизнью? — в замешательстве спросил он. Относится ли это всё ещё к разлуке с семьёй? Неужели она так и не преодолела это, теперь, когда поняла, что угроза их жизням была лишь своего рода страховкой для него?

— Да, именно так, Фердинанд! Людей, которые хоть отдалённо разделяют мои ценности, — единицы, а остальные мне и вовсе недоступны; человеческого тепла явно не хватает; книг не так много, и они не такие дешёвые, какими должны быть; уровень грамотности низкий; люди умирают из-за всякой глупости; я скучаю по своему отличному матрасу; вы всё ещё должны мне ту рыбу; я уже дважды умирала, и мне плевать; свадьба Дамуэля зависит от вашего приглашения, а вы тянете время; и ещё Адольфина победила меня в гевиннен, так что я лишилась той коры! — разразилась она гневной тирадой, перечисляя целую череду жалоб на всё, что влияло на её нынешнее положение.

— Но ведь всё упирается в вас, Фердинанд, так что скажите мне: какой план? К чему из всего этого я вообще имею право прикоснуться? — сокрушалась она, а он лишь пристально посмотрел на неё.

И всё это даже без необходимости читать её мысли? Любопытно.

— О? Половина из этого даже не заслуживает того, чтобы считаться частью какого-то великого плана; вы можете просто сделать это или попросить об этом. Если же вы хотите, чтобы я изложил вам план, то как насчёт того, чтобы запустить моду на молитвы? Привить окружающим хоть каплю благочестия, — посоветовал он, на что она лишь фыркнула.

— Какой толк в благочестии, если все их молитвы обречены на провал? Люди настолько гнилы внутри, что им даже плевать, о чём они молятся, — спросила она в ответ и медленно поднялась на ноги. Она попыталась расправить платье, но попытка не увенчалась успехом. Потом придётся просить слуг помочь ей привести себя в порядок.

— О? Новая рабочая гипотеза? — спросил он, удивлённый её неожиданным заявлением.

— Новая? Разве это не была моя самая первая гипотеза? Теперь я искренне считаю, что всё это работает только в том случае, если молиться за кого-то другого от чистого сердца. Но ведь каждый человек заменим, и люди просто живут как полезные пешки для окружающих. Некоторые, вроде вас, вместо этого используют этих пешек, но на самом деле это никак не влияет на эффективность. Вам нужно не благочестие, а чтобы люди заботились о тех, кто рядом с ними. А этого не случится, — прокомментировала она и сердито уставилась на него.

— Вы вольны сделать эту гипотезу достоянием общественности, Розмайн. Тогда им, возможно, придётся начать заботиться о ком-то чуть больше, — предложил он с ухмылкой, которая, похоже, её удивила.

— Сострадательная святая, делящаяся знаниями о том, как заслужить божественное ,благословение, должна побуждать людей меняться хотя бы немного, — заметил он, но она лишь уставилась на него с отсутствующим выражением лица.

— Вы такой холодный и расчетливый, это просто отвратительно, — прокомментировала она. Было очевидно, что она уже давно перешла тот рубеж, когда её заботило, не расстроит ли это его.

— Можно мне одолжить Юстокса на завтра? — спросила она, и он вскинул бровь. Он знал, что Юстокс приложил немало усилий, чтобы завоевать её доверие, но то, что она открыто просит его, всё равно его удивило.

— С какой целью? — спросил он в ответ, прежде чем дать разрешение. Она тяжело вздохнула и посмотрела на него так, словно он был дураком.

Она перешла тот рубеж, когда ей становится всё равно. Но, как ни странно, это делает её на редкость продуктивной.

— Мне нужно поговорить с Лутцем и Бенно, чтобы напомнить себе, что в мире всё ещё существуют нормальные люди, — объяснила она, и он, согласившись, расплылся в улыбке.

— Конечно, бери его на день, — великодушно предложил он. Она кивнула, но вдруг подозрительно прищурилась.

— Фердинанд, вы всё ещё намерены читать мои мысли, как предупреждали на случай, если заподозрите нас в слишком тесном общении? — внезапно и совершенно буднично спросила она. То, что вопрос был задан так прямо, казалось подозрительным и было крайне неожиданным.

— Учитывая твою реакцию, Розмайн, я не считаю это насущной проблемой. Ты предлагаешь мне сделать это? — нейтрально спросил он, но Розмайн лишь пожала плечами.

Разговор со своими «соратниками» после ночного сна должен пойти ей на пользу и помочь переварить всю ту информацию, которая вызвала у неё такой гнев, что ей стало уже всё равно.

— В таком случае я бы попросила вас погрузиться в какое-нибудь воспоминание о книге, которую я читала, где описывалось изготовление пружинных матрасов. Но если вам плевать на то, что показал мне Трауквал, я проведу вторую половину дня, пытаясь вспомнить всё о матрасах самостоятельно, и возложу надежду на Зака, что он разберётся в этом сам, — сухо прокомментировала она, и он усмехнулся.

Похоже, она твёрдо настроена «улучшить свою дерьмовую судьбу». Вмешиваться не стоит.


В тот раз он не стал читать её мысли. Юстокс сообщил, что её встреча с Бенно и Лутцем была полна цинизма с обеих сторон, но закончилась мрачным пониманием: ей следует сосредоточиться на том, что она действительно может изменить, и не ждать признания ценности человеческой жизни ни от дворян в частности, ни от людей в целом.

Судя по всему, Бенно привел несколько примеров, демонстрирующих, что сострадание среди простолюдинов тоже на низком уровне, когда на кону стоят не только отдельные жизни, но и нечто иное. Но она уже смирилась с этим фактом.

Долго же она к этому шла.


Поскольку он не горел желанием иметь больше дел с Аубом Аренсбахом, чем того требовала крайняя необходимость, он вместо этого заказал для Розмайн рыбу из Квандтриба. Пусть герцогство и было низкого ранга, но они наверняка попытаются произвести на него впечатление рыбой из своего недавно возродившегося моря.

Прошла всего неделя, прежде чем прибыл останавливающий время магический инструмент, и Фердинанд воспользовался случаем, чтобы познакомить Розмайн с тонкостями обращения с магической рыбой: он позволил ей наблюдать за тем, как её рыцари-телохранители вылавливают их из инструмента одну за другой, вид за видом.

— Я отдаю долги, Розмайн. Если тебе когда-нибудь покажется, что сделка была не равноценна, ты можешь сказать мне об этом без страха перед последствиями, и мы решим всё миром, — заметил он под действием блокирующего звук магического инструмента, когда была выгружена последняя рыба.

Её обвинение в том, что он не выполнил свою часть сделки, определённо задело его за живое.

— Не все они съедобны, но ты можешь простить это Аубу Квандтрибу. По крайней мере, региши — отличный ингредиент для смешивания и, судя по всему, вполне пригодны в пищу. Он даже приложил несколько рецептов, — заметил Фердинанд и жестом велел Юстоксу передать слуге несколько деревянных дощечек.

И впервые с тех пор, как она прочитала мысли Трауквала, под её маской безразличия промелькнул проблеск радости.

Рыба. Серьёзно? Она и вправду была расстроена из-за того, что ей пришлось ждать свою рыбу?


Осень восьмого года правления Зента. Фердинанду — 23 года. Розмайн — 9 лет. Эглантине — 13 лет.

Фердинанд посмотрел на листы бумаги, которые передал ему Юстокс. Судя по всему, бумажные мастерские Древанхеля настолько процветали, что у них оставались даже излишки бумаги для писем.

Розмайн уже докладывала о своих успехах в развитии промышленности Древанхеля, но и такой прямой результат был весьма кстати.

О, последний отчёт Леопольда о Розмайн?

Хотя Фердинанд и не поручал Леопольду писать отчёты о Розмайн, тот делал это примерно раз в сезон, и все они были весьма насыщены полезной информацией.

И именно этот отчёт объяснял, почему Фердинанд начал замечать у неё сходство с образом мыслей Леопольда.

Судя по всему, она начала засыпать Леопольда вопросами под блокирующим звуком магическим инструментом, и все они сводились к одному шаблону: «сделали бы вы это или нет». Спустя две недели, когда Леопольд просто потакал её капризам, отвечая на вопросы, он стал заставлять её угадывать ответы самостоятельно; и, похоже, к настоящему моменту она уже довольно хорошо его понимала.

Но почему Леопольд? Она могла задавать эти вопросы своим последователям или даже ему. И всё же она выбрала его приёмного отца. Хм.

— Розмайн, не желаешь ли ты мне кое-что объяснить? — спросил он при следующей встрече за ужином, находясь под защитой блокирующего звук магического инструмента. Эглантина в это время находилась в Веркштоке, чтобы осмотреть его храм — она вызвалась исполнить этот долг почти мгновенно, как только зашла речь об этом. Поскольку рядом с ней снова был Экхарт, он не особо боялся, что она что-нибудь испортит: в конце концов, её навыки общения были безупречны, а герцогская пара посвятила имя ему. Так что, помимо удовольствия от того, что она, вызвавшись на это задание, позволила ему реже ужинать в её компании, она была для него ещё и полезна.

Возможно, ему стоит пересмотреть своё отношение к ней. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как она в последний раз вызывала у него раздражение.

— Но конечно, Фердинанд, — спокойно ответила Розмайн, не выказав ни малейшего колебания или признака вины.

С тех пор как она очнулась после юреве, она проделала долгий путь. С того самого момента, как она прочитала мысли Трауквала, Розмайн, казалось, приняла дворянское мышление как нечто, с чем нужно смириться и сосуществовать, а не бороться. Освежающая перемена.

— Ты проводишь довольно много времени с Леопольдом, какие сведения ты надеешься при этом от него получить? — спросил он. Её взгляд на мгновение стал отсутствующим, прежде чем она снова сосредоточилась на нём.

— У меня сложилось впечатление, что он — самый сострадательный из дворян, познавших вкус власти. Поэтому я пытаюсь понять, где он проводит черту, ведь было бы неразумно ожидать от кого-либо уровня высшего дворянина или выше, что тот будет вести себя добрее него, — заметила она. Фердинанд вскинул бровь, поражённый столь расчетливым подходом.

— Если в моих рассуждениях есть ошибка, пожалуйста, не стесняйтесь сообщить мне об этом, Фердинанд, — спокойно продолжила она, и он улыбнулся ей. На этот раз искренне.

— Нет, в использовании Леопольда в качестве эталона «приемлемого» дворянина высокого положения нет ничего предосудительного, — прокомментировал он, и она кивнула.

— Я рад видеть, с каким усердием ты занимаешься своим образованием, Розмайн, — похвалил он, но она лишь снова кивнула.

— Как продвигаются твои изыскания по поводу новых матрасов, Розмайн? — спросил он, чтобы перевести тему на что-нибудь более занимательное.

— Зак закончил первый прототип и вставил его в кресло для демонстрации, — сообщила она с задумчивой улыбкой. Ему пришлось признать, что это кресло вызвало у него любопытство.

— О, вы хотели бы осмотреть это кресло, Фердинанд? Я могу попросить привезти его с собой, когда в следующий раз вернусь из Древанхеля, — предложила она, очевидно заметив его интерес и тут же воспользовавшись этим.

— Хотя я был бы признателен, Розмайн, мне любопытно… не пытаетесь ли вы сейчас инвестировать в какую-то будущую услугу? — задумчиво произнёс он, но она лишь склонила голову набок.

— Вы так редко чего-то хотите, Фердинанд, что я просто использую любую возможность показать, насколько внимательна к вашим желаниям. Если вы не хотите чувствовать себя «должником» из-за этого, я была бы признательна за немного коры гумки, так как от Адольфины мне её какое-то время не достать. Но в остальном — мне не нужно от вас услуга. Я прекрасно осознаю, что у меня нет ничего даже отдалённо ценного, что могло бы склонить вас в мою сторону в вопросе, мешающем помолвке Дамуэля, так что я даже не пытаюсь играть в эту игру, — пояснила она, и его мимолётная улыбка превратилась в широкую ухмылку.

— Ты такая образцовая дворянка, Розмайн. Должен признать, что сейчас я даже чувствую некую гордость, — подтвердил он, и на её лице появилась усталая улыбка.

— Спасибо, — ответила она на похвалу, и он лишь самодовольно усмехнулся.

Сегодня он оставит эту провокацию без внимания. Она приложила немало усилий, чтобы преодолеть своё простолюдинское мышление.


Зима восьмого года правления Зента. Фердинанду — 23 года. Розмайн — 9 лет. Эглантине — 14 лет.

— Дамуэль, благодарю тебя за то, что принял моё приглашение, — сказал Фердинанд рыцарю, стоящему на коленях. Тот, казалось, уже привык к своему положению и больше не съёживался от страха, как это бывало в подобных ситуациях раньше.

Словно то, что Розмайн в конце концов освоилась в своей жизни принцессы, позволило и ему немного расслабиться.

— Это честь для меня, мой Зент, — смиренно ответил он. Вероятно, помогало и то, что они находились в его кабинете, и он не счёл нужным даже активировать блокирующий звук магический инструмент.

— Итак, Дамуэль, как продвигаются твои ухаживания за той леди из Древанхеля? — спросил он без дальнейших промедлений и удивился, увидев, как тот покраснел.

Неужели он и вправду питал иллюзии, будто его не интересует личная жизнь любимого рыцаря Розмайн?

— С личной точки зрения леди Изабелла согласна на помолвку, мой Зент. Однако политические детали в данный момент препятствуют любому дальнейшему прогрессу, — доложил он, отчего Фердинанд лишь самодовольно усмехнулся.

— Насколько далеко вы зашли в обсуждении этих политических деталей? — осведомился он, и Дамуэль, казалось, почувствовал себя неловко. О?

— В случае, если вы одобрите это, я бы вступил с ней в брак ещё до того, как мы оба переедем в Центр. Если, конечно, вы сочтёте её достаточно надёжной для работы в качестве служащей Центра, — заявил он. Фердинанд слегка наклонил голову, словно услышал эти мысли впервые, хотя на протяжении нескольких месяцев такой исход был вполне предсказуем.

— Юстокс, какие у неё связи? — прямо спросил он.

Юстокс перечислил несколько из них: в основном они были связаны с её домом, а также пара незначительных знакомств со времён учёбы в дворянской академии. Было совершенно очевидно, что эта леди была настолько поглощена работой служащей в книжной комнате, что не стала заводить никаких иных связей, кроме тех, что были необходимы для получения этой ныне уже неактуальной должности.

— Достаточно приемлемо. Юстокс сопроводит Розмайн, когда она вернётся в Древанхель, и сделает все необходимые приготовления. Вы можете обменяться магическими камнями помолвки, если хотите совершить церемонию звездного сплетения следующим летом, — распорядился он, заметив на лице Дамуэля смесь недоверия и благодарности.

В долгосрочной перспективе это также должно облегчить бремя Соланж. К тому же Розмайн заслужила награду: она так усердно трудилась, чтобы наконец принять образ жизни дворянки.


Конец зимы восьмого года правления Зента. Фердинанду — 23 года. Розмайн — 9 лет. Эглантине — 14 лет.

— Розмайн, как прошла твоя зима в Древанхеле? Всё ли прошло так, как ты ожидала? Удалось ли тебе распространить учебные материалы в зимней игровой комнате? — спросил он за послеобеденным чаем, когда она вернулась в Центр, чтобы провести дни перед турниром герцогств. Также было удобно, что Эглантина предпочла провести это время, оценивая варианты для ухаживаний. Насколько ему было известно, она почувствовала Лестилаута ещё этой зимой и пыталась наладить с ним контакт, опираясь на их общий опыт службы в качестве глав храма.

Дункельфегер обычно оберегал жен, пришедших из других герцогств, подкрепляя их положение второй женой из Дункельфегера, чтобы та сдерживала мужа; так что, даже если Эглантина была столь кроткой, всё должно было уладиться, если до этого дойдёт. Вмешиваться не было нужды.

Однако отсутствие Розмайн из-за церемонии звездного сплетения Древанхеля было весьма заметно по уровню маны в основании, поэтому он приказал ей вернуться, чтобы она снова могла внести свой вклад в благополучие страны. Эглантине тоже пришлось сократить свои подношения, чтобы успешно завершить занятия в академии, и ему не нравилось, что из-за этого на него снова ложится дополнительная нагрузка по мане. Это не было так тяжело, как когда он справлялся со всем в одиночку, но всё же.

Пребывание вне Центра по пять дней в неделю, возможно, уже не будет целесообразным в долгосрочной перспективе. Тем более что Розмайн могла бы уделять больше времени бумажной работе страны, если бы оставалась здесь подольше.

Розмайн посмотрела на него так, словно его вопросы привели её в замешательство.

— Разве вы не получали еженедельные отчеты, Фердинанд? Какие еще сведения вы желаете получить? Они отреагировали так, как и подобает дворянам, а учитывая интерес Древанхеля к исследованиям, мои учебные материалы были приняты на ура. Но вы уже должны были об этом знать, — предположила она, слегка наклонив голову, словно раздумывая, куда могли деться некоторые из отчётов.

Умная девочка. В конце концов, эти вопросы были лишь предлогом, чтобы снова попытаться прочесть её мысли.

— Хм, возможно, будет проще понять, не упустили ли вы чего-нибудь, если вы просто покажете мне это, — прокомментировал он так, словно ему только что пришло в голову, что для этого можно воспользоваться чтением её мыслей.

— Согласна, так будет быстрее, — лишь сказала она. Ему даже не пришлось погружаться в её мысли, чтобы услышать немой вопрос: «Паранойя разигралась?». Он лишь вежливо улыбнулся ей и жестом подозвал Юстокса, чтобы тот подготовился.

Его позабавило, что в ответ на синхронизацию с её разумом и просьбу показать сцены зимы в Древанхеле он встретил скорее раздражение, чем враждебность.

— Ах, младший сын Константина, Ортвин, кажется, не очень расположен к общению с тобой, — заметил он, но это наблюдение, похоже, её не удивило.

— Да, он вежлив и внимателен, но держится на максимально возможной дистанции, подобающей его положению, — согласилась она и показала ему ещё несколько подобных сцен.

— У тебя есть идеи, почему так происходит? Должен признать, мне бы не хотелось в будущем иметь натянутые отношения с Древанхелем, — прокомментировал он, и она в ответ испугалась за Ортвина.

— Худшее, что я могу сделать, — это предложить его отцу понизить сына до ранга гиба, Розмайн, так что можешь успокоиться, — пояснил он, поскольку ей, казалось, всё ещё было трудно осознать некоторые менее очевидные последствия.

В её голове чередой воспоминаний пронеслись разговоры с Леопольдом: она пыталась сопоставить его слова с тем, что уже знала о манере поведения своего опекуна. Но в конце концов она пришла к выводу, что он ей не лжёт.

Хорошо, что она способна рассуждать здраво самостоятельно. Со временем она будет понимать даже такие вещи без лишних раздумий.

— Думаю, Ортвин может опасаться своей сестры Адольфины, а так как она усердно старается наладить со мной контакт, он не смеет вмешиваться. И я полагаю, он не хочет подавать вида, будто проявляет к кому-то интерес для ухаживаний, — размышляла она, но, похоже, не хотела слишком долго задерживаться на этой теме.

— Боже мой, Розмайн, неужели у тебя действительно сердце робкой девы? — спросил он, забавляясь её смущением, которое лишь усилилось, когда он внезапно увидел воспоминание, как она гладила и кормила шмилов.

Это было именно то, о чём он велел Дамуэлю думать, если ситуация примет неподобающий оборот. Неужели она просто пытается скрыть смущение из-за своего конфуза с Аубом Дункельфегером, который можно истолковать в таком ключе? Или она действительно где-то видела первые танцы Блуанфы и теперь слишком стесняется рассказать ему об этом?

— Полагаю, мне не стоит копать в эту сторону. Ты ведь понимаешь, что любые ухаживания имеют серьёзные политические последствия и должны сначала получить моё одобрение? — спросил он, просто чтобы убедиться, но в ответ встретил лишь раздражение.

— Фердинанд, Ортвин — ребёнок. Меня не интересуют ухаживания детей, да и кого бы то ни было. И я всё равно не хочу обсуждать это с вами. Эльвира разъясняла политические последствия на своих уроках, можем мы уже перейти к другой теме? — спросила она, изо всех сил сосредоточившись на шмилах.

Она ведь не научилась прятать свои мысли за другими, смущающими её вопросами, верно?

— Разумеется, Розмайн. Просто позволь мне удовлетворить мою паранойю и убедиться, что ты не прячешь ничего за этими образами шмилов. Нет ли у тебя амбиций увидеть на троне кого-то другого? Нет ли у тебя собственных стремлений занять этот пост? Или, может, ты строишь планы, как заполучить Книгу Местионоры? — спросил он весьма прямолинейно и в тот же миг столкнулся со сценой, которую она прочитала в мыслях Трауквала.

— Искоренение семян измены во всем герцогстве обходится дорого в краткосрочной перспективе, но абсолютно необходимо для процветания страны в долгосрочной, принцесса Розмайн. Те, кто не согласился с моей чисткой, были лишь теми, кто хотел бы, чтобы вместо их собственного герцогства я очистил другие, — вспомнила она его слова, и почувствовала, как от этого воспоминания в ней закипает глубокая, укоренившаяся ярость.

— Вы единственный из дворян у власти, кого я слышала выражающим несогласие с такой позицией, Фердинанд. Леопольд, возможно, и другой, но даже он колебался, когда я спросила его о целесообразности казни целых родов. Так что нет, вы всё ещё самый благоразумный. И Леопольд в любом случае ваш самый верный сторонник. И неужели мне действительно нужно повторять, что с дворянской политикой я не желаю иметь ничего общего? Так что нет, я правда, правда не хочу быть Зентом. Книга же… ну да, она соблазнительна, но не настолько, чтобы стоить чьей-либо жизни. Если я когда-нибудь закончу читать все книги в библиотеке дворянской академии, то, возможно, нацелюсь на вашу личную коллекцию, которую вы, без сомнения, храните, или попытаюсь добиться, чтобы Ауб Дункельфегер приносил мне больше из своих личных запасов, но мне не нужна книга, которая, судя по всему, сопровождается божественным мандатом. Я не настолько глупа, чтобы стремиться к единственной вещи, которая, как я знаю, приведет вас в такую ярость, что вы даже не станете задавать вопросов, прежде чем уничтожите меня и всех, кто мне дорог. Не нужно мне угрожать, Фердинанд, я прекрасно осознаю, что вы пойдете на крайние меры, — изложила она весьма буднично, словно эта угроза её совершенно не касалась, так как была ей в любом случае не по зубам.

Умница.

— Я ценю твои ответы, Розмайн, — произнёс он, и она, казалось, почувствовала облегчение.

— Пожалуйста, продолжайте спрашивать, прежде чем поддаваться своей паранойе, Фердинанд. В конце концов, мы вместе поддерживаем жизнь в этой стране, — взмолилась она, и он внутренне усмехнулся её прагматизму.

— По крайней мере, это я могу тебе обещать, Розмайн. Мне бы очень не хотелось лишиться твоего вклада в развитие страны, — заверил он её.

— Итак, Розмайн, чьи это были шмилы? — спросил он, чтобы завершить сеанс чтения мыслей на более позитивной ноте. Она расширила воспоминание о кормлении шмилов, явив в памяти Адольфину, стоявшую рядом с ней.

— Адольфина держит их у себя, и, узнав, что я не завожу никаких животных, она настояла на том, чтобы провести с ними немного времени. Что, судя по всему, стало немалой обузой для её слуг, так как Лоялитат настоял на том, чтобы те очистили все их когти перед нашим визитом, как я узнала чуть позже, — прокомментировала она, с удовольствием погружаясь в воспоминания о том, как гладила этих крошечных магических животных.

Лоялитат запросил меры безопасности, которые обычно применяются только для детей до крещения? Он действительно не стал рисковать в отношении неё. Хорошо.

— Не желаешь ли ты тоже завести парочку? — предложил он, но встретил лишь нерешительный взгляд.

— Вы хотите быть добрым или всё ещё намерены закалить мою душу или что-то в этом роде? — спросила она в ответ, вспоминая одну книгу из своей прошлой жизни, где говорилось о пользе домашних животных для детей. О том, как они знакомят их со смертью в раннем возрасте, чтобы во взрослом состоянии им было не так тяжело принять саму концепцию ухода из жизни.

Она раскусила его ещё в тот самый первый раз, когда он задал этот вопрос.

— Я не собираюсь убивать ваших домашних шмилов, Розмайн, — сухо прокомментировал он. К этому времени она уже достаточно закалила свою душу. На этот раз речь шла лишь о завершении её «дворянского» воспитания. И, возможно, о том, чтобы дать ей что-то, что можно обнимать, дабы она меньше делала этого с Эглантиной и Дамуэлем.

— Ну, почему бы и нет. Они и вправду невероятно милые, — согласилась она, но тут же замерла, внезапно вспомнив, как угрожающе на неё посмотрел Экхарт. Ей показалось, что она испугалась: вдруг вместо этого Экхарт решит прикончить её гипотетических шмилов.

— Это воспоминание недавнее, Розмайн? Я велел ему повысить уровень профессионализма в отношении тебя, и подобное поведение сейчас стало бы весьма неожиданным нарушением, — прокомментировал он, почувствовав её благодарность за эти слова.

— Нет, этому воспоминанию уже почти два года. С тех пор как я очнулась после юреве, он больше не смотрел на меня так свирепо, — прокомментировала она, и ему даже показалось, что в этот момент она его ценит.

— Вы… вы действительно приняли мою сторону, а не его? — спросила она, всё ещё не веря своим ушам.

— Вы оба на одной стороне, Розмайн. На моей стороне, — прокомментировал он, радуясь тому, что её реакция была грубой по отношению к Экхарту, а не к нему.

Пока единственным моментом, с которым она не соглашалась, было то, что Экхарт на его стороне, а не то, что она сама на его стороне, он не видел необходимости в каких-либо исправлениях.