Я откидываюсь на спинку кресла. Свеча снова кажется близкой, а темнота отступает в углы. Глиф сидит прямо передо мной – только руку протяни – и плачет от чистого бессилия.

...Ума не приложу, что тут сказать. И как мне вообще поступить? Утешить её? Но ведь корень всех бед здесь – я сам. Да и когда было иначе?

"Прости," — по привычке бормочу я.

Она утирает слёзы ладонью.

"Лучше бы ты этого не говорил. Так легко у тебя это с языка слетает. Будь я такой же циничной, как Холли, могла бы убедить себя, что ты просто бросаешься пустыми словами. Дежурной любезностью. А может, это моё собственное сердце внушает мне, будто ты искренен, хотя на деле за твоими словами нет ничего, кроме пустоты. Мне бы так хотелось в это верить. Тогда я не чувствовала бы себя такой дрянью из‐за того, что не могу ответить тем же," — говорит она.

Я задаю чисто риторический вопрос.

"Да за что тебе меня благодарить? И за что перед мной извиняться?" — спрашиваю я.

В слабом свете свечи непролитые слёзы в её глазах блестят, точно крохотные звёздочки. Помолчав немного, она отвечает с подлинной, неподдельной искренностью, а затем тихо усмехается каким‐то своим мыслям. Улыбка её становится горькой и самоуничижительной. Между нами повисает недолгая пауза; брови Глиф чуть хмурятся, и она произносит слова благодарности с такой лёгкостью, что, кажется, сама этому удивляется.

"Много за что. За куда большее, чем мне хотелось бы признавать. Взять хоть сегодняшний день... Я никогда прежде не слышала, чтобы Летт смеялся. Или столько говорил. Ты хоть понимаешь, как много для него сделал всего за один день? Уж точно больше, чем я за долгие месяцы. Спасибо тебе. И прости за то, как мы с Холли вели себя сегодня. Да и вчера тоже. Должно быть, это было ужасно больно," — договаривает она.

Не зная, как ещё реагировать на её признания, я отвечаю чисто машинально.

"Да не особо. Обезглавливание проходит почти безболезненно по сравнению с... другими вещами," — говорю я.

На лице её проступает жалость. Но почему? С какой стати ей меня жалеть? Мне это совсем не по нутру. Хочется встать и уйти, вот только сил подняться с места нет. Что‐то в её взгляде намертво приковывает меня к креслу.

Не говоря ни слова, она тянется ко мне, на миг заслоняя собой огонёк свечи. Её тёплая мягкая ладонь касается ворота моей рубашки, скользит между тканью и кожей и чуть оттягивает край вниз. В отражении её зрачков я вижу собственное горло, опоясанное несколькими давно затянувшимися рубцами. Она совсем рядом. Пальцы её правой руки почти касаются моей голой кожи, и даже без прямого прикосновения я ощущаю исходящее от них тепло. Бейся моё сердце до сих пор, оно бы сейчас колотилось как у загнанного кролика.

Она поднимает правую руку к своему горлу, где я замечаю отчётливые, хоть и давно зажившие, следы когтей, растянувшиеся по шее.

Её чистые, мягко мерцающие в рыжеватом полумраке глаза поднимаются и встречаются с моими, а голос звучит тише шёпота.

"Это было больно. Я точно знаю, что больно. Даже если тебе доводилось испытывать муки и пострашнее, всё равно было больно. Почему всем остальным ты находишь оправдания, а себе – никогда?" — шепчет она.

Внутри у меня что‐то оттаивает. Сам не знаю почему, но сейчас, когда её лицо так близко, мне вдруг становится на удивление спокойно и безопасно. Может, не страшно сказать всё как есть. Может, она поймёт. Она молча слушает меня, и глаза её горят ясно и чисто, точно живой огонь, а я говорю с такой предельной откровенностью, что даже не припомню, приходили ли мне вообще раньше в голову подобные мысли.‐

"Я считаю себя дурным человеком. И тому есть все доказательства. Если составить список признаков отъявленного негодяя, я подойду под каждый пункт. И всё же... я не чувствую угрызений совести. Умом‐то я понимаю, что должен терзаться из‐за всего содеянного. Разум знает, что мне полагается раскаиваться, и я вроде как считаю, что раскаиваюсь, потому что веду себя соответствующе. Последствия моих поступков ужасны, так что я прекрасно осознаю: жалеть о них надо. Вот только..."

В её взгляде что‐то меняется, и она произносит каждое слово очень вдумчиво и весомо.

"Хочу, чтобы ты знал: у меня есть навык, который располагает окружающих к доверию. Это что‐нибудь меняет?" — спрашивает она.

"Нет. Ничуть," — отвечаю я.

"Хорошо."

Короткая заминка позволяет мыслям выстроиться в ряд, и я продолжаю без всяких колебаний, всего сокрушённо покачав головой на середине фразы.

"Мне не стыдно и не горько. Если начистоту, я вообще почти ничего не чувствую. Мысль о том, чтобы исправиться и стать лучше, кажется мне какой‐то пустой и поверхностной. Быть хорошим человеком для меня... не значит ровным счётом ничего. Когда я пытаюсь представить своё будущее, я попросту не вижу себя в этой роли. По правде говоря, мне кажется, я хочу стать хорошим только по одной причине – чтобы наконец почувствовать, будто заслуживаю любви."

Ладонь её всё ещё лежит у меня на шее, рассеянно очерчивая старые шрамы. Не берусь угадать, о чём она сейчас думает. Когда она меня ненавидела, предсказывать её шаги было куда проще. И всё равно я знаю, что так лучше. Теперь она отводит взгляд от моего лица и следит за движением собственных пальцев.

"А разве любовь вообще нужно заслуживать?" — бормочет она.

Не знаю, мне ли адресован этот вопрос. Вполне возможно, я и сам сейчас разговариваю лишь с самим собой. Погружённый в раздумья, я вслух продолжаю развивать свою мысль.

"Вокруг немало тех, кто любит меня безо всякой веской причины. Ума не приложу за что, но Райс в меня влюблена. Летту я, похоже, тоже приглянулся, хотя я всего‐то и сделал, что выполнил его просьбу. Разве можно назвать такое настоящей любовью? Я ведь просто оказался рядом. Да и оказался‐то здесь исключительно из‐за всех тех злодейств, что натворил прежде."

Тёплая кожа её пальцев едва ощутимо скользит по моей шее.

"Быть рядом, когда ты кому‐то нужен, – это и есть самое большое проявление любви, на какое только можно решиться," — говорит она.

"Проявление любви?"

Оторвавшись от созерцания моих шрамов, она поднимает взгляд на меня; в глазах её пляшут отсветы свечного пламени.

"А разве нет? Разве не поэтому ты оставался рядом с ними? Потому что и сам их любил?" — спрашивает она.

"Потому что любил их?"

До чего же странные слова. Я оставался рядом просто потому, что... ну, так уж вышло. Но чтобы любить их...

"А они заслужили твою любовь?"

Я лишь тупо повторяю за ней.

"Мою любовь? Разве я их люблю?" — переспрашиваю я.

"А разве нет?"

Люблю ли я их? Мысли в голове со скрежетом дают по тормозам. Стой я сейчас на ногах, от её вопроса я бы наверняка пошатнулся и принялся шарить руками в поисках опоры. Да что там, даже уцепись я за край стола, всё равно рухнул бы на колени, не в силах ни шевельнуться, ни подумать, ни вымолвить хоть слово.

Между моим сердцем и рассудком всегда лежала пропасть. Дело даже не в том, что я сперва делаю, а потом думаю – просто сердце толкает меня на поступки прежде, чем я вообще успеваю сообразить, что тут замешаны какие‐то чувства. Оттого и любовь к кому‐то казалась мне скорее фигурой речи, чем тем вселенским потрясением, о котором все вокруг твердят. Фраза «Я тебя люблю» всегда звучала для меня дежурной присказкой, в которой не больше искренности, чем в «Спокойной ночи» или «Сделаю попозже». Но ведь я и правда должен любить близких. Иначе с какой стати я бы шёл ради них на всё то, что для них делаю?‐‐

В поле зрения попадают собственные руки – изрезанные шрамами, загрубевшие от мозолей, потяжелевшие от въевшейся, гниющей запёкшейся крови. В голову непрошено проталкивается одна мысль. Ещё месяц назад сама эта память причинила бы такую боль, что хоть в петлю лезь. Да что там, сегодня днём от одного упоминания его имени я бы запнулся и потерял почву под ногами. Но сейчас...

"Чем же тогда Moleman заслужил мою любовь?"

Я ведь любил его. Так крепко любил. Достаточно, чтобы обращать города в пепел. Достаточно, чтобы уничтожить весь мир, стоило бы ему только слово молвить. Но если подумать начистоту... Что такого он для меня сделал?

Он был рядом.

Когда я считал себя бесконечно одиноким, когда мечтал лишь о смерти, когда сомневался, человек ли я вообще... Он был рядом. Всякий раз, когда мне требовалось слово поддержки, прощение или простое участие, он неизменно оказывался рядом.

А если так вспомнить... Симел ведь тоже. В те дни, когда само выживание казалось немыслимым, а весь мир ополчился против меня, он был рядом. Сидел у моей клетки и не уходил. Показывал мне звёзды – пусть даже чужие и незнакомые.

Госс, Летт, Райс... Я люблю их за то, что они рядом со мной. И, как ни удивительно, пусть сам я никогда об этом не задумывался... я ведь тоже был рядом с ними. В трудную минуту я неизменно сидел у их плеча.

"Неужели в этом всё дело? Неужели для любви больше ничего и не требуется?" — вполголоса бормочу я.

Она мягко мне улыбается. Никаких других ответов тут и не нужно.

Один за другим кусочки головоломки складываются в уме, и я задумчиво смотрю на неё.

"Но ты‐то меня не любишь. Тогда почему?.." — спрашиваю я.

Глиф убирает ладонь с моей шеи и откидывается обратно в своё кресло. И пусть теперь она сидит дальше, мне вовсе не кажется, будто она отдалилась. Она всё так же здесь, прямо передо мной. Рядом, потому что... Взгляды наши скрещиваются, и отвести глаз я уже не в силах – да, по правде сказать, и не хочу, – а уголки её губ приподнимаются в лёгкой улыбке.

"Кто знает? Любить можно по множеству причин. В конечном счёте люди – создания одинокие. Порой любить кого‐то – значит просто быть рядом в нужный час, даже если сам человек тебе не по душе. Впрочем, мне вот было любопытно, как это вы с Angel так сошлись," — говорит она.

"Я был рядом с ней. А она – со мной," — без заминки отвечаю я.

Она тихо усмехается и поднимает глаза к потолку – под подбородком у неё снова чётко проступают бледные рубцы моего давнего злодеяния, – а затем вновь опускает взгляд на меня с задумчивым прищуром.

"Значит, всё прямо как у нас с Холли. Мы с ней уже два года неразлучны, и в горе, и в радости. Наш отряд распался вскоре после турнира, а мы вот остались вдвоём. Я ведь и правда очень её люблю. Ради меня она пойдёт на то, чего ни для кого другого в жизни бы не сделала. Даже если ради этого придётся совершить нечто дурное," — произносит она.

Меня в один миг бросает и в жар, и в холод; я чувствую себя одновременно и понятым, и бесконечно одиноким, и замеченным, и забытым. Потому что для меня её слова – самая очевидная истина на свете. Разумеется, ради тех, кого любишь, пойдёшь на всё что угодно, хоть против самих богов. И всё же мне никогда прежде не приходило в голову, что этот главный закон моей жизни точно так же работает и для всех остальных.

Словно прочитав мои мысли, она тут же добавляет.

"Ты ведь очень глубоко привязываешься к тем, кого любишь, верно?" — спрашивает она.

Я поднимаю ладонь и прижимаю её к груди. Под тонкой тканью рубашки пальцы нащупывают лишь костлявые рёбра да восковую кожу. Внутри прячется сердце, но оно давно не бьётся. Впрочем, это ещё не значит, что оно мертво. Оно всё ещё на месте. Сколько я ни пытался его раздавить, оно уцелело. И отчего‐то, даже без стука и без разгоняемой по жилам крови, одно лишь знание, что оно по‐прежнему в груди, разливается внутри удивительным, живым теплом.

"Не знаю. На деле это никак не ощущается, да и заранее я над такими вещами особо не раздумываю, но... Пожалуй, ты права," — честно признаюсь я.

"Любовь – штука опасная. Любое злодеяние в этом мире вырастает из слепой или направленной не туда любви. Даже ненависть – это всего лишь любовь, сбившаяся с пути. Холли ненавидит тебя потому, что любит меня. И сам ты так опасен – даже в эту самую минуту – именно потому, что умеешь любить настолько глубоко," — продолжает она.

В груди у меня сразу холодеет.

"Тогда..."

В выражении её лица мелькает что‐то такое, что не даёт мне принять её следующие слова за чистое утешение; печальный изгиб её губ заставляет меня умолкнуть.

"Но и каждый великий, добрый поступок совершается благодаря любви. Те, кто способен любить по‐настоящему сильно, могут принести в мир невероятное благо. Ты ведь силён, правда?"

Не находя слов, я просто киваю, и она задумчиво продолжает.

"Понятно. В таком случае у тебя есть всё необходимое, чтобы либо спасти этот мир, либо погубить его. Будь я хоть чуточку подозрительнее, наверняка попыталась бы прикончить тебя прямо сейчас, чтобы потом не терзаться тревогой."

"Я не хочу губить мир. Да и спасать его, если начистоту, не особо рвусь," — говорю я.

"Чего же ты тогда хочешь?"

Я заминаюсь. Ответить «Не знаю» было бы правдой, но кривить душой сейчас не хочется. Я сутулюсь ещё сильнее. Признаваться в таком неловко, хотя после всего сказанного терять мне уже нечего. С неожиданной для самого себя твёрдостью я поднимаю голову, смотрю ей прямо в глаза и произношу со всей серьёзностью, на какую только способен.

"Я хочу... Я хочу любить и быть любимым."

Она тихо усмехается и переводит взгляд на пламя свечи.

"Какое опасное желание. Kitty, не знаю, смогу ли я когда‐нибудь тебя полюбить, но я искренне верю, что рано или поздно ты исполнишь свою мечту – хотя бы тем, что наконец осознаешь: она уже сбылась."

Я отвечаю с такой теплотой, какой сам от себя не ожидал.

"Спасибо тебе. А по пути я постараюсь не сбиться с дороги и не направить свою любовь во зло," — говорю я.

Она важно хмурит брови, смешно пародируя магистра Йоду.

"Пробовать не надо. Делай или не делай," — изрекает она.

Я с трудом подавляю смешок, а затем спохватываюсь и всё‐таки тихонько рассмеявшись, поправляюсь.

"Ага. Ладно. Сейчас попро... То есть обязательно сделаю."