Мы с Леттом провожаем взглядом Холли, когда та пулей вылетает из комнаты и с грохотом захлопывает за собой дверь – надо полагать, тем самым негласно разрешая мне оставаться здесь сколько душе Летта угодно. Чтобы прояснить этот вопрос, я поворачиваюсь к нему и робко начинаю, но тут же осекаюсь.

"Ну, эм..."

Лицо мальчика сияет, излучая гордость и благоговение в равных долях.

"Никогда прежде мне не удавалось выпроводить её так быстро. Мне остаётся всего вновь выразить тебе глубочайшую признательность," — говорит он.

Не зная, что тут ответить, я коротко киваю и снова кошусь на дверь. Да уж, приложила она её знатно. Крепко же он её довёл.

"Она тебе не нравится?"

"Разумеется!" — звонко отзывается Летт.

Он опускает взгляд на поднос, переводя глаза с миски на буханку хлеба, положенную рядом, и вдруг вскидывает голову – глаза его распахиваются шире и сияют ярче прежнего.

"Она вечно приносит мне еле тёплый суп, не говоря уже о её привычке... Это ведь твоя заслуга, мистер?"

"Что, вот это?.."

Я киваю на хлеб.

"Эм, да я тут особо ни при чём..."

"Спасибо тебе! Я так презираю бессмысленное смешение консистенций... От этого еда становится омерзительно непредсказуемой."

Переключив всё внимание на предмет своей радости, он с удивительным рвением принимается за трапезу – бережно макает хлеб, чтобы тот не раскис в кашу, и вылавливает каждый кусочек из супа по отдельности.

Улыбнувшись, я подхожу ближе и опускаюсь на стул у кровати.

"Так я и думал," — замечаю я.

Сцепив пальцы в замок, я начинаю крутить большими пальцами друг вокруг друга.

"И всё же... Не думаешь, что её тоже стоило бы поблагодарить?"

С полным ртом супа ответить он не может, но по одному выражению его лица я безошибочно читаю все его мысли.

"Приносить тебе еду вот так... Разве это не добрый поступок с её стороны? Она ведь не обязана была. При желании вполне могла бы поручить это кому‐нибудь из младших. Но она наверняка понимает, какие между вами натянутые отношения, а потому не стала перекладывать дело на чужие плечи и выкроила время в своём плотном графике, чтобы ты не остался голодным. Понятно, у тебя были причины на неё злиться, да и сейчас ты вроде как пытался заступиться за мою честь, но... Ты ведь и правда очень сильно её обидел."

Летт проглатывает еду и вытирает рот рукавом пижамы. Нахмурившись, он отворачивается к окну и смотрит в сад – на старое иссохшее дерево.

"Это ведь она сама взбесилась из‐за такой мелочи, будто я не вправе решать, кого из гостей оставить у себя."

"Да, конечно, но..."

Я неопределённо повожу руками в воздухе, пытаясь подобрать нужные слова. Сказать прямо, что он на неё наорал, было бы чистой правдой, вот только вряд ли он воспримет это спокойно.

"В её‐то глазах она просто пыталась тебя защитить, а ты в ответ... взял и отверг её участие. Мало того что не оценил её стараний, так ещё и дал понять, будто её забота тебе даром не сдалась. Естественно, она расстроилась. Любого бы такое задело."

"Она... Я ведь вовсе не хотел её злить."

Он продолжает смотреть в окно; плечи его опущены, а ладони аккуратно сложены на коленях. Летт шумно сглатывает.

"Я ведь вовсе не хотел её злить."

"Конечно. Мало кто специально хочет причинить другому боль."

Ухо его вздрагивает, и он произносит тихим, совсем детским голоском.

"Я не причинял ей боли. Разозлиться – это был именно её выбор. Уж если на то пошло, она сама себя обидела."

"Ты её обидел. Пусть ненароком, и пусть даже повод кажется тебе сущим пустяком... В конечном счёте больно ей сделал именно ты," — повторяю я.

"Глупости какие‐то. Как я вообще мог сделать ей больно тем, чего даже не делал?" — ворчит он.

Я улыбаюсь ему, хоть он этого и не видит.

"Ага, полная дурь. Увы, с окружающими вечно так. Куда чаще, чем хотелось бы думать, мы раним тех, кто рядом, безо всякого злого умысла. И когда такое случается – даже если ты в толк не возьмёшь, на что тут обижаться, даже если тебе кажется, будто твои поступки или бездействие вообще никого задеть не могли... Факт остаётся фактом: им больно."

Я подаюсь ближе к нему. Заметив моё движение, он поворачивает голову ко мне; глаза у него чуть покраснели. Я позволяю своей улыбке стать ещё теплее.

"Но открою тебе маленький секрет... Некоторые ни за что не хотят показывать, что ты их ранил. Та же Холли, например... Сомневаюсь, что она когда‐нибудь признается даже самой себе, как сильно ты её задел."

"Почему?"

Я тихо усмехаюсь.

"Хех, ну, в двух словах тут и не объяснишь. Может, дело в гордости, а может, в заботе... В её случае она, скорее лишь, слишком тебя жалеет, чтобы упрекать в обиде. Вот и прячет её за раздражением. Злость, как я заметил, отлично заменяет грусть. Расплачься она при нас – нам бы стало её жалко. Но жалости она не хотела, а потому разозлилась. Так многие поступают. Если позволить окружающим жалеть тебя, когда тебе грустно, все увидят, что тебе больно – а значит, тебя вообще можно ранить. В твоём возрасте я и сам вечно злился, потому что не желал грустить. Это надолго во мне засело, пока однажды я не перестал злиться и не превратился... пожалуй, в пустое место."

"Ты и сейчас пустое место?"

Я опускаю взгляд на свои руки – узловатые, бледные, с синюшным отливом и когтями под стать любому чудовищу из кино. Хмыкнув над самим собой, я снова поднимаю глаза на мальчика.

"Может, и сейчас. А может, перерос. Кто знает? В конечном счёте не так уж это и важно. Постоянно злиться было моей ошибкой, и если ты позволишь мне послужить для тебя наглядным уроком, надеюсь, ты её не повторишь."

Он смотрит на меня глазами, холодными, точно мёртвые звёзды. Пальцы его так и лежат на коленях рядом с остывшим супом и черствеющим хлебом. С предельной простотой он спрашивает лёгким, пытливым тоном.

"О чём ты?"

"Хех, ну..."

Я обвожу себя ладонью сверху донизу.

"Образцом здоровья меня явно не назовёшь, верно? Что душой, что телом. То, как я обращался с окружающими... То, как продолжаю вести себя до сих пор... Всё это причинило уйму боли множеству тех, кого я даже осмыслить до конца не способен. Я растерял друзей, семью... Понятно, на одну лишь злость всё не спишешь. Хватало там и других бед, но главной из них было нежелание признать, что мне самому больно. А раз я наотрез отказывался признавать собственную боль, то как будто получал полное право ранить всех вокруг. Мог бы я прожить всё заново – прожил бы иначе. Но не могу. Мне остаётся только сказать тебе, что держать всё это взаперти внутри – не выход."

Он улыбается – легко и невесомо, словно объятая пламенем бабочка. В глазах его мелькает странный блеск.

"Хорошо. Стало быть, мне следует выпустить её наружу?" — произносит он.

"Обиду?" — уточняю я.

Мне хочется убедиться, что мы говорим об одном и том же, но несмотря на мой вопрос, он сидит не шелохнувшись, застыв, точно мраморное изваяние на выставке. Впрочем, возражать он тоже не стал, так что я продолжаю.

"Думаю, да. Разумеется, постараться сделать это без вреда для себя и окружающих, но..."

"А если я чувствую себя так потому, что ранили меня самого... Как мне поступить с теми, кто причинил боль мне?"

Я хмурюсь, и взгляд мой снова падает на крепко сцепленные пальцы.

"Это... Честно говоря, не знаю. Зависит от того, кто они такие. Порой те, кто делает тебе больно, даже не осознают этого, и сколько им ни говори, ничего не меняется. Что действительно помогает – и что Холли наверняка оценила бы по достоинству – так это искреннее извинение. Причём безо всяких отговорок и оправданий: нужно прямо признать свою вину, понять, чем и почему твой поступок их ранил, и пообещать, что впредь ты постараешься вести себя лучше. Вот это самое главное."

Голос его вдруг меняется – звучит по‐взрослому и в то же время по‐детски наивно, растерянно и вместе с тем решительно, словно диссонирующий аккорд. Я осторожно заглядываю ему в лицо: глаза его горят, будто калёное на морозе железо.

"И... Разве этого достаточно?"

У меня вырывается горький смешок.

"Нет, почти никогда. Но... разве не теплеет на душе, когда кто‐то признаёт твою боль – пусть даже тот самый, кто её причинил?" — отвечаю я.

В его взгляде что‐то оттаивает, и он снова поворачивается к миске, с какой‐то странной грустью разглядывая поверхность супа.

"А что потом?"

"После этого?.."

Я задумчиво провожу большим пальцем по нижней губе.

"Обычно после этого прощают, но... Никто ведь не заставляет. Если не находишь в себе сил простить, или если перед тобой даже не подумали извиниться, или если помириться и ужиться под одной крышей попросту невозможно, тогда..."

В глубине памяти всплывает Симел – его тень, скользящая по льду. Следом я вспоминаю и Moleman'а, хоть от этого в груди и колет. Глубоко вздохнув, я поворачиваюсь к Летту и кладу ладонь ему на плечо.

"Иногда остаётся только отпустить."

"От... пустить?"

"Да. В некоторых обстоятельствах, с некоторыми окружающими... возникает пропасть. Что‐то глубокое, коренное, что разводит вас по разные стороны. И тогда, как бы сильно обе стороны ни старались, поладить у них попросту не выйдет," — говорю я.

Я легонько сжимаю его плечо.

"Когда я был в твоём возрасте, то ходил в человеческую школу на своей родной планете. Я был мал, вечно злился, и мне казалось, будто никто меня не понимает – даже учителя. Поэтому я сбежал в выдуманные миры: мне было невыносимо находиться там, где меня замечали меньше, чем собственную тень. Они не любили меня, я не любил их..."

Я вижу, как пристально Летт смотрит на меня – ждёт, надеется на счастливый конец. Всем своим маленьким сердечком он замирает в ожидании мига, когда я раскрою ему главный секрет: как находить общий язык с окружающими и наладить отношения с остальными ребятами. Большего ему и не надо. Пусть даже он сам от этого открещивается, я вижу, как отчаянно ему хочется стать своим. А ещё больше ему хочется встретить кого‐то похожего на себя – того, кто разделит его увлечения и взгляды...

Как же мне хотелось бы дать ему утешительный ответ. Как бы я хотел знать готовое решение.

Летт подаётся ко мне, и глаза его полнятся жестокой надеждой.

"И?.."

Я откидываюсь на спинку стула и убираю ладонь с его плеча. На губах моих играет натянутая улыбка – остаётся лишь надеяться, что он не заметит дрожи в моём голосе.

"Я ушёл. Мы выпустились, я перешёл в другой класс... Ничего другого мне не оставалось. Единственным выходом было идти дальше. Так было лучше и для меня, и для них."

"И они так никогда и не попросили прощения?"

Я кротко пожимаю плечами.

"Никогда. Да и с чего бы? Они ведь понятия не имели, как паршиво мне было оставаться за бортом. В их глазах я был просто странным малым, который чудил и ни с того ни с сего кидался на окружающих. Так что я их понимаю," — отвечаю я.

Летт переводит взгляд на свои руки. Молча потянув на себя одеяло, он сжимает ткань в тугие кулачки, а затем медленно скользит глазами по складкам к узловатым буграм своих ног.

"А когда ты ушёл... боль тоже прошла?"

Вопрос застаёт меня врасплох. За окном порыв ветра проносится по верхушкам деревьев, заставляя листву трепетать. Я на миг задумываюсь.

"Да не особо. Пожалуй, она и по сей день со мной," — произношу я.

Пустота в его глазах сгущается, но я мягко продолжаю.

"Вот только когда я ушёл... Со временем... Мне удалось встретить тех, среди кого я стал своим. Таких же чудаков. Кого‐то из них я потерял, но... Некоторые остались. Райс. Госс. Ты."

Услышав о себе, он вздрагивает и поворачивается ко мне так резко, словно его окатили ледяной водой.

"Я?"

Я сияю улыбкой.

"Ага. Ты. В первую нашу встречу я этого толком не разглядел, но... Мы с тобой и впрямь очень похожи. Хотя, если начистоту, ты наверняка куда умнее меня," — подтверждаю я.

"С чего ты..."

В ответ на его наивный вопрос я обвожу рукой стопки книг вокруг. Одно лишь напоминание о том, что он обложился книгами, кажется, причиняет ему почти физическую муку.

"Нет, это... Всего лишь развлечение. Пустое бегство от реальности."

"Не соглашусь. Речь у тебя развита не по годам."

Судя по лицу, он уже готов спорить дальше, но в словесной дуэли мне его точно не переиграть, поэтому я иду на опережение.

"Я повидал немало народу, Летт. С кем‐то подружился, с кем‐то не сошёлся... Но среди них встречались и такие же, как мы с тобой. Мир огромен. Я ни на миг не сомневаюсь: стоит тебе только выйти в большой мир, как рано или поздно ты обязательно отыщешь тех, кто увидит и оценит тебя таким, какой ты есть. Таких же чудаков, как ты сам. Нужно лишь найти их, а остальное приложится."

От моих слов в его глазах вспыхивает такая отчаянная борьба надежды и безысходности, что я ничуть не удивляюсь, когда на ресницах у него выступают слёзы. Всё его тело мелко дрожит, губы кривятся, но каким‐то нечеловеческим усилием он проглатывает подступивший ком. На худощавом лице остаётся лишь странная, тонкая улыбка, больше похожая на гримасу надежды.

"Ты уверен? Ты уверен, что я смогу?.."

Я легонько, совсем невесомо пихаю его кулаком в плечо.

"Ещё бы! Одного ты ведь уже нашёл, разве нет? Отыскать настоящего чудака – задачка не из лёгких, так что иметь одного под рукой уже само по себе впечатляет. Если позволишь мне переиначить одну человеческую поговорку – дрейки одного пера держатся одного двора. Так ведь всё ещё в рифму?" — восклицаю я.

Летт слабо хихикает.

"А должно быть в рифму?" — спрашивает он.

"Эх, чёрт, больше не рифмуется? Вот досада."

Заметив, что щёки у него всё ещё мокрые от слёз, я достаю из инвентаря носовой платок и протягиваю ему. Он берёт ткань, но, кажется, понятия не имеет, что с ней делать, и в полном недоумении переводит взгляд с платка на меня. Я касаюсь пальцами собственных щёк.

"Вытереть..."

Он промокает глаза и щёки.

"О! Прими мою благодарность," — говорит он.

Когда разговор наконец становится чуточку легче, я пользуюсь моментом и киваю на его миску. Совсем как щенок, он просто склоняет голову набок.

"Хочешь, принесу тебе свежую порцию? Раз уж эта совсем остыла," — спрашиваю я.

Глядя на миску, он не сразу осмысливает мои слова, но в конце концов улыбается и протягивает посуду мне.

"Да, спасибо."

Я забираю миску и поднимаюсь со стула.

"Вот и славно. Я мигом!" — говорю я.

Летт смотрит на меня очень серьёзно.

"Спасибо тебе," — произносит он.

"Прибереги это для Холли!" — напутствую я.

"Непременно, мистер."

Махнув ему на прощание, я выхожу и прикрываю за собой дверь.