"Итак, если не сбавлять ход, завтра уже будем на месте," — рассуждаю я вслух.

"Придётся заехать в соседнюю деревушку, а оттуда до столицы останется ещё почти десять часов пути. Деревня в паре часов езды, так что будем там часам к восьми... Впрочем, при желании можно добраться до главного города и к утру, если гнать всю ночь."

"Оно конечно, но Лягушка и так выбилась из сил, да и нам отдых не помешает," — отзывается Фиир‐этте.

Я с ним полностью согласен. Когда проводишь в дороге столько времени, сон превращается из приятной возможности в суровую необходимость. Даже когда цель так близка, что до неё рукой подать, прибыть на место лучше со свежей головой.

"Не говоря уже о том, что если мы явимся ко двору императора невыспавшимися, то легко можем свалять дурака и угодить на плаху," — добавляет возница.

"Вот уж кошмар будет."

"О, однозначно," — подтверждаю я с высоты богатейшего личного опыта.

"Полная, э‐э..."

Какое же в древнем наречии слово для «облома»? Есть ли оно вообще? Хм...

"Нехорошесть. Да."

"Лучше и не скажешь."

Фиир‐этте усмехается.

Согласовав план, мы продолжаем путь. Несколько часов спустя повозка въезжает в деревню, которая больше смахивает на небольшой городок. В самом центре красуется пара сросшихся церквей, окружённых центральной площадью. Медленно проезжая по улочкам в поисках ночлега, мы минуем кузницу, полуразвалившуюся кожевенную мастерскую и наконец выруливаем к трактиру – идеальный вариант. Пока Фиир‐этте привязывает Лягушку и идёт внутрь договариваться о комнатах, я отправляюсь на привычную рекогносцировку.

Гравийная дорога местами ухабиста, а на улице почти ни души – солнце уже зашло. Главный интерес представляют церкви. Как обычно, это не те боги, которых я ищу, но всё равно любопытно посмотреть, кого и почему здесь почитают.

Возвращаясь к трактиру с твёрдой уверенностью, что в деревне тихо, безопасно и скучно, я снова прохожу мимо кожевенной мастерской. По какой‐то причине ноги сами собой замирают у порога. Втягиваю носом воздух. Пахнет... до странности знакомо. Возможно, запах сушёной кожи просто въелся в память, но верится с трудом. Мастерская сейчас наглухо заперта, так что внутрь не сунешься, но мысленную галочку ставлю. Если завтра откроются пораньше, можно будет заглянуть перед отъездом. Заодно, глядишь, удастся пристроить что‐нибудь из собственных поделок. Кивнув мыслям, решаю так и поступить.

Часов через восемь, едва забрезжил рассвет, я возвращаюсь к мастерской. Фиир‐этте пользуется судейским предписанием в последний день поездки, чтобы разжиться свежими припасами, так что образовалось немного свободного времени.

И надо же, какая удача – лавка открыта! Прелестно.

Я шагаю внутрь и старею дня на три от того остолбенелого ужаса, с которым на меня таращится гоблин за прилавком. В ответ прибегаю к проверенному трюку: поднимаю открытую ладонь, дружелюбно улыбаюсь и произношу:

"Приветствую. Чудесное у тебя дело," — говорю я.

Гоблин, пусть и не до конца оправившись от испуга, заметно расслабляется.

"Доброй встречи," — сдержанно отвечает он.

"Мне следует полагать, что ты... хёксак?"

"Именно так," — заверяю я его.

"Но зла не желаю. На самом деле я хотел разузнать о товаре. Ты ведь..."

Я тщетно пытаюсь припомнить слово для кожевника на древнем наречии и хватаюсь за ближайший аналог:

"Делатель шкур, верно?" — спрашиваю я.

Гоблин кивает. Грива у него довольно короткая, а лицо почти не тронуто морщинами, так что на вид он примерно мой ровесник.

"Так и есть," — подтверждает он.

"Впрочем, должен предупредить: если ты пришёл за изделиями моего покойного отца, то проделал путь напрасно."

"Нисколько," — говорю я.

Подхожу ближе к прилавку:

"Мне просто любопытно. Скажи, а чужие товары ты покупаешь?"

"Смотря какие," — отзывается он.

"Как видишь, мы не в том положении, чтобы скупать товар крупными партиями."

"Понимаю," — бормочу я.

"В таком случае, как собрат по ремеслу, могу я услышать пару слов о собственных поделках?"

"Отчего же, показывай," — соглашается он.

"Правда, не могу не заметить: поклажи при тебе что‐то не видно."

"Не беспокойся, у нас, хёксаков, свои хитрости," — отвечаю я.

Я извлекаю из инвентаря одну из недавних шкур – волчью. Расстилаю её по прилавку, ощущая, как внутри предательски шевелится лёгкое волнение:

"Не лучшая моя работа, хотя раньше выходило куда хуже."

"Так‐так..." — бормочет гоблин.

Он переворачивает шкуру мездрой вверх:

"Вот здесь надрыв, а с этого края кожа куда толще, чем нужно... Какими инструментами ты пользовался? Ножами?"

"А, нет, видите ли..."

Смутившись, я демонстрирую когти. На лице гоблина появляется отчётливая гримаса отвращения.

"Прежде чем спросишь, сразу скажу: не у всех хёксаков есть когти. Но мне они здорово помогают... в работе с кожей. К‐кроме того, инструменты у меня вообще‐то есть, просто я..."

Если подумать, я хоть раз пользовался набором, который отдал мне Харад? Кажется, с месяц ковырялся ими, а потом наскучило... Ну да. Может, этот кожевник подскажет, есть ли смысл браться за них вместо когтей?

"Однажды мне подарили эти инструменты..." — говорю я.

Я достаю небольшой свёрток из плотной кожи и разворачиваю его на прилавке прямо поверх волчьей шкуры:

"Как думаешь, они способны..."

Гоблин замирает, уставившись на инструмент. Дрожащими пальцами тянется вперёд и достаёт один из скребков. Подушечки пальцев медленно скользят по лезвию, по резной деревянной рукояти – вплоть до самого торца, где Харад когда‐то вырезал инициалы (не то чтобы я мог разобрать их сейчас). Кончики пальцев нащупывают знакомые насечки и бороздки. С застывшим выражением лица гоблин поднимает взгляд, и глаза горят, словно раскалённые угли.

"Откуда... откуда они у тебя?" — глухо спрашивает он.

"Мне их подарили," — спокойно отвечаю я.

"Один гоблин по имени Харад."

"Он ни за что бы их не отдал!" — срывается на крик гоблин.

Прижав скребок к груди, он выпаливает:

"Только через свой тру..."

"И всё же отдал," — невозмутимо возражаю я.

"По приказу богов и по его же просьбе я убил старика. В награду получил этот набор."

Я слегка склоняю голову набок. Собеседник едва ли не рычит. Ни на йоту не меняя тона, я спрашиваю:

"Ты тот самый сын, о котором он рассказывал?"

"Да," — рычит он сквозь зубы.

"Его младший сын."

"Вот и славно," — говорю я.

"Перед смертью он просил передать семье последнюю волю. Среди прочего – что старший сын не должен унаследовать мастерскую, поскольку он глухое..."

"Мой старший брат мёртв!" — взрывается гоблин.

Одним яростным взмахом руки он сметает всё с прилавка на пол.

"Глухое яйцо?! Ты так собирался его назвать?!"

"Не я, это слова самого Харада..." — начинаю я.

Он с грохотом опускает кулаки на доски:

"Что ж, о нём отец может больше не беспокоиться, потому что Клас мёртв!"

Гоблин тяжело дышит:

"Всего через пару недель после того, как наш полоумный папаша свалил в столицу, Клас отправился на его поиски – и тоже не вернулся. Всё, что мы получили, – это записку от дознавателя в пяти шагах отсюда о том, что нашли его тело. Замечательно, правда?! Держу пари, отец был бы в полном восторге от таких новостей!"

Какое‐то мгновение я молча смотрю на него. Затем наклоняюсь и собираю с пола разлетевшиеся вещи. Шкура возвращается в инвентарь, а инструменты – обратно в чехол. Выпрямившись, я кладу свёрток на прилавок между нами.

"Прими мои глубочайшие соболезнования," — тихо произношу я.

Не глядя в его пылающие яростью глаза, я пододвигаю чехол ближе:

"Харад оставил их мне, но, полагаю, в твоих руках от них будет куда больше проку. По меньшей мере продажа инструментов поможет..."

Он сгребает свёрток, замахивается, чтобы швырнуть о стену, но моя рука молниеносно перехватывает чужое запястье. Горящий ненавистью взгляд впивается в меня. Встречаю этот взор со спокойной прямотой.

"Не делай этого," — говорю я.

"Не оскверняй память о его жизни."

"Не осквернять... что?! Будто ты имеешь право судить! Я не смогу запятнать её сильнее, чем он сам уже запятнал!" — выкрикивает он.

"Может, и так," — не разжимая хватки, отвечаю я.

"Но прояви хоть каплю уважения к жертве, которую он принёс. Пусть со стороны кажется, что он просто ушёл и бросил вас, но... Он был сильным гоблином. До самого конца держался стойко. Ради вас. Чтобы память о нём не осквернилась тем, во что он превращался."

Тяжело дыша, с перекошенным от отчаяния лицом, гоблин медленно опускает руку. Я разжимаю пальцы. Из глубин памяти всплывает давняя фраза старика:

"Тебя... тебя ведь зовут Харад, верно?" — спрашиваю я.

Он вздрагивает:

"Да. Всё верно."

Я мягко улыбаюсь ему.

"Хорошо. Красивое имя," — говорю я.

Он смотрит на меня, затем в дальний угол мастерской, и наконец взгляд опускается на прилавок. На свёрток, всё ещё зажатый в руке.

"От него почти ничего не осталось," — глухо бормочет младший Харад.

"Даже инструмента, чтобы продолжать работу, толком не было. Но с этим, быть может..."

На лице проступает робкая, едва заметная улыбка. Помолчав, гоблин снова разворачивает кожаный чехол. Пальцы ласково касаются инструментов – одного за другим. С губ срывается тихий смешок:

"Нам никогда не разрешалось их трогать. Ни за что на свете," — тепло произносит он.

"Но мы всё равно брали. Отец не хотел, чтобы мы занимались его ремеслом, но... единственное, чего мы хотели, – это стать похожими на него."

"Он говорил о вас до самого конца," — признаюсь я.

"Не знаю, были ли вы близки, но... я видел, как сильно он вас любил. И, как бы это ни звучало... мне жаль, что я не сумел спасти его."

Гоблин вытирает глаза и бережно заворачивает инструмент.

"Уверен, ты сделал всё, что мог," — говорит он.

"Для нас важно именно это. Что его не пристрелили как взбесившегося дрейка, а проводили в последний путь достойно."

Я замираю. А я правда старался? Действительно сделал всё возможное? То, как он угасал – медленно, кусочек за кусочком... разве это можно назвать достойным концом?

Я качаю головой. В конечном счёте... то, как именно погиб старик, уже не имеет значения. Узнай парень, через какие муки проходил отец каждую секунду, вряд ли оправился бы от такого груза. Поэтому, пусть это и горько, пусть едва ли правильно...

"Да," — соглашаюсь я.

"Ты прав."

Мужественно улыбнувшись, гоблин убирает свёрток под прилавок. Затем протягивает руку и ободряюще хлопает меня по плечу:

"Спасибо тебе. От имени всей нашей семьи – прими мою благодарность."

Это пустяки. Это вообще ничего не значило. Я просто подчинялся приказам. Боги заставили меня пойти на это, иначе я бы просто прошёл мимо. Тебе не за что меня благодарить.

Я качаю головой, выдавливаю ответную улыбку и отвечаю со всей искренностью, на какую только способен:

"Не за что," — говорю я.

После этого мы болтаем о разной всячине, а когда приходит пора уходить, я задерживаюсь лишь настолько, чтобы оставить гоблину несколько лучших выделанных шкур – мастеру они принесут несравнимо больше пользы, чем мне. Я прощаюсь, и хозяин лавки клянётся: если когда‐нибудь понадобится кров на ночь и тарелка похлёбки, двери этой мастерской всегда будут открыты. Я же заверяю в ответ: если однажды понадобятся мои услуги, с радостью приду на выручку.

Я выхожу на улицу, и по пути к Фиир‐этте мной движет знание: в столице находится не только резиденция, где подскажут нужную дорогу, но и великий собор Бога Знаний.

Мне чертовски повезло.