Когда на следующий день мы прибываем на суд, снаружи собралась толпа.

Откуда они взялись? Почему они здесь? Я не знаю. Но я точно знаю, что множество людей очень громко кричат о том, что меня следует вздёрнуть. Moleman бормочет себе под нос что-то о том, как быстро разлетаются слухи в Обучении, и, похоже, так оно и есть.

Когда они замечают меня, крики усиливаются. В гневе вздымаются таблички и плакаты, и… эй, секундочку. Разве это не мой портрет?

Я выхватываю плакат у кого-то из рук, и меня тут же обступают стражники, но не для того, чтобы устроить полицейский произвол за кражу, а скорее чтобы создать дистанцию между мной и людьми. Охраняют. Эта дистанция даёт мне более чем достаточно времени, чтобы хорошенько рассмотреть плакат. Я отрываю портрет и… да, это я.

«Разыскивается Королевством Ахерон, живым или мёртвым: Долговязый».

В правом нижнем углу стоит печать в виде феникса, восстающего из пепла города, но меня это мало волнует. Я узнаю этот рисунок.

Это портрет, который нарисовал Симел. Он…

Он действительно хорош! В смысле, да, я выгляжу как лысая крыса, и выражение лица у меня странно напряжённое, но сходство поразительное. Он такой талантливый! На нём даже изображено клеймо на моей груди, хотя во время написания портрета его на мне ещё не было. Ах, я так им горжусь.

Я засовываю его в инвентарь для дальнейшего использования. Радостно напевая, мы входим в здание суда, игнорируя крики толпы снаружи.

Спросите, как мы здесь оказались? Ну, эм… Moleman не позволил мне спать в моей яме в семидесяти пяти километрах от города, поэтому по его рекомендации я провёл… я спал… ну, вы поняли. У него дома. На диване. На самом удобном диване, на котором я когда-либо спал. Не то чтобы я спал. Я просто притворялся, чтобы Moleman не волновался. Утром мы позавтракали и направились прямиком сюда.

Как только парадные двери за нами закрываются, толпа остаётся снаружи. Поскольку внутрь здания суда допускаются лишь участники процесса, стражники быстро отступают, оставляя нас заниматься своими делами. Мы поднимаемся по лестнице, и я чувствую себя очень спокойным. Учитывая всё происходящее, возможно, мне следовало бы волноваться. Есть довольно большая вероятность, что события сегодняшнего суда определят, доживу ли я до завтра, но я по-прежнему расслаблен. Может, я просто нахожусь в стадии отрицания всего этого.

Если я умру, Moleman расстроится, и, возможно, Райс тоже, ведь мы не сможем сразиться. Но в целом куда больше людей будут счастливы. Они смогут использовать мою казнь как козырь в переговорах с гоблинами, чтобы сказать: «Эй, смотрите, этот парень не из наших, так что давайте дружить, ладно?», а затем смогут сотрудничать с гоблинами. Проще простого. Они заключат альянс, я буду мёртв, и куда больше людей смогут выжить в будущем, так как им не придётся прямо или косвенно расплачиваться за мои преступления.

Где-то когда-то я читал, что ложно осуждённые люди плохо спят в тюрьме. Они ворочаются и кричат о своей невиновности, пытаясь убедить любого, кто станет слушать, что они этого не делали. А вот виновные спят как младенцы.

Я рад, что никогда не пытался обманывать Moleman'а насчёт всего этого. Я бы не вынес попыток держать подобное от него в секрете.

Перед тем как войти в зал суда, Moleman хлопает меня по спине и бросает на меня взгляд, безмолвно спрашивая, в порядке ли я. Я киваю ему в ответ. Мы входим.

Воздух внутри холодный, хотя от дыхания здесь должно быть душно. Те же люди, что и вчера, на тех же местах, одеты почти в то же самое. Все они выглядят значительно более измотанными, чем вчера. На мне всё ещё одежда, которую дал Moleman. Bach – не единственная, кто удивлён тем, что я одет, но никто об этом не упоминает.

Логгхаммер окидывает меня взглядом с ног до головы, затем поворачивается к секретарю, коротко кивает ей и снова смотрит на нас.

"С возвращением," — произносит он.

Люди обмениваются короткими кивками – формальное, но безмолвное приветствие. Люди кивают Moleman'у, но не мне. Неудивительно. Мой взгляд падает на стопку бумаг, зажатую в пальцах Логгхаммера, в которых по следам от слёз и пятнам пота я узнаю те самые листы, над которыми мы с Moleman'ом трудились вчера.

Вскоре Логгхаммер начинает говорить суровым тоном.

"Я и мои коллеги-присяжные потратили большую часть вечера и часть ночи на изучение полного письменного признания PrissyKittyPrincess, отмечая, какие инциденты являются преступными, а какие нет."

Выражение глубокой, душевной усталости на мгновение скользит по его лицу, прежде чем скрыться за маской профессиональной апатии.

"Ввиду обширности перечисленных преступлений, полная сводка будет приведена в приложении, рисунок два. Однако, что наиболее важно, убийство короля Ахерона не будет учитываться, так как оно являлось частью Условия Прохождения этажа. В противоположность этому, убийство Императора Солнца, хотя и пошло в зачёт прохождения этапа, не будет признано «необходимым» и, таким образом, останется умышленным убийством."

"Подобно случаю с королём Ахерона, убийство Теней не будет считаться преступлением по своей природе. Однако я считаю уместным отметить, что убийство «всех» Теней на седьмом этаже было излишним и – за неимением надлежащих свидетелей – служит хорошим примером того, что за человек сидит перед нами."

Он бросает взгляд в мою сторону, и я почему-то понимаю, что то, как он смотрит на меня, несколько изменилось. В нём сквозит нотка страха.

"Судья и присяжные единогласны в том, что подсудимый виновен по всем пунктам."

Единственная уверенность за сегодняшний день.

"Однако…"

Зал задерживает дыхание.

"Возникает вопрос: каким должно быть надлежащее наказание."

Moleman встаёт, его стул издаёт резкий скрип.

"Джон, позволите…?" — начинает он.

Логгхаммер кажется слегка ошеломлённым таким поворотом событий – как и я, – но тёплым кивком разрешает Moleman'у продолжить.

"Я считаю," — заявляет Moleman.

"Что наилучшим возможным наказанием будет домашний арест."

"Домашний арест, говорите?" — переспрашивает Логгхаммер.

С любопытством, без тени сарказма.

"Пожалуйста, поясните."

Moleman'у требуется секунда-другая, чтобы собраться с мыслями, прежде чем он начинает говорить, серьёзно и чётко формулируя слова:

"Тюремное заключение невозможно, если только он не пройдёт Обучение или кто-то другой на Сервере Европа не достигнет восемнадцатого этажа Адской сложности, что почти нереально. Физические наказания будут средневековыми и неэффективными. Отстранение Kitty от участия в активностях, на форумах и тому подобном тривиально по сравнению с совершёнными преступлениями. У него нет никакого имущества, которое можно было бы изъять в качестве штрафа."

Moleman делает глубокий вдох.

"Никакое другое наказание не будет и вполовину столь же эффективным, как домашний арест."

"Не могли бы вы объяснить, что вы подразумеваете под «домашним арестом»?" — уточняет судья.

"Домашний арест в контексте Обучения будет означать, что наказанный преступник должен оставаться в лобби этажа в течение определённого количества попыток, пока ему не будет позволено покинуть его, перейдя на следующий этаж. Таким образом, преступник будет неспособен причинить вред другим лицам или нанести какой-либо иной ущерб в будущем."

"То есть, если только он не решит уйти по собственному желанию," — вмешивается обвинитель Венедикт.

Его острый взгляд падает на меня.

"Или пока не истечёт время, и он не выйдет, чтобы снова терроризировать население Чистилища."

Челюсти Moleman'а смыкаются, и он поворачивается к Логгхаммеру, который лишь пожимает плечами.

"Поскольку это открытые дебаты, нет необходимости говорить по очереди."

Скрипнув зубами, Moleman продолжает аргументировать свою позицию.

"Это самый гуманный вариант."

"Вы присутствовали на вчерашней всеобщей стычке восемнадцатого этажа?" — спрашивает Венедикт.

"Нет, вообще-то, не отвечайте. Я знаю, что вы там были. Я видел вас."

Его пронзительный взгляд снова нацеливается на меня.

"Поэтому я знаю, что вы видели, как преступник калечил, убивал, расчленял и «поедал» своих собственных товарищей по команде – не говоря уже о других несчастных участниках."

Что за полная бессмыслица? К чему он вообще клонит? И, что ещё важнее, почему Moleman не возражает ему? Игнорируя мои мольбы, Венедикт аккуратно сцепляет пальцы над столом.

"Раз уж вы не хотите этого говорить, я спрошу прямо: почему мы должны проявлять хоть каплю человечности к тому, кто её явно лишён?"

"Потому что," — быстро отвечает Moleman.

"Он «всё ещё человек». Хотя порой он может вести себя иначе, если мы, как люди, решим больше не относиться к нему как к человеку, это, в свою очередь, сделает бесчеловечными «нас»."

Венедикт закатывает глаза.

"Вместо того чтобы спорить о том, стоит ли нам сажать монстра под добровольный «домашний арест» в надежде, что оно не выйдет оттуда по буквальному нажатию кнопки из-за доброты своей сморщенной шелухи вместо сердца, почему бы нам просто не обсудить то, о чём мы все на самом деле думаем?"

Он подаётся вперёд, его глаза приобретают полуотчаянный, полурешительный блеск.

"Должны ли мы усыпить его, как животное, которым он и является, или нет?"

Рот Moleman'а открывается, но его прерывает Логгхаммер, который берёт слово вместо него, говоря:

"Венедикт, пожалуйста, обращайтесь к преступнику по имени и надлежащему местоимению."

"Вы явно не были на стычке восемнадцатого этажа, я смотрю," — бормочет Венедикт.

"Но хорошо. Я перефразирую свой вопрос: «Смертная казнь или никакого наказания?» Как вам такое?"

"Это предосудительно," — упрекает Moleman.

"Это правда," — парирует Венедикт.

"Физические наказания, домашний арест, побивание камнями, тюремное заключение, словесное предупреждение, штрафы… «ничто», кроме смертной казни, в данном случае не сработает."

"Это бесчеловечно!"

"Ничуть не больше, чем позволить этой «твари» разгуливать на свободе!"

"Пожалуйста, воздержитесь от криков!" — повышает голос Логгхаммер.

К слову, прошло меньше получаса, а суд уже скатился в… «это». Я скорее впечатлён, чем удивлён. В смысле, я отчасти ожидал, что в какой-то момент это произойдёт, но слыша, как яростно спорит Moleman столь короткими фразами, я начинаю понимать: он упускает огромный потенциал в качестве рэп-исполнителя. Если бы только он ругался матом, уверен, он бы в кратчайшие сроки записал платиновый альбом.

Пока они с Венедиктом продолжают перепалку, к процессу начинают подключаться присяжные, обсуждая всё это друг с другом на повышенных и всё более быстрых тонах. В мою сторону бросают множество взглядов: некоторые с отвращением, некоторые в ужасе, некоторые с тревогой, некоторые со страхом, но во всех читается определённая доля ненависти.

"Тишина!"

Раздаётся стук, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть материализовавшийся в руке Логгхаммера судейский молоток.

Его взгляд скользит по собравшейся группе, глаза горят.

"Мне ясно, что эти дебаты – нет, эта «ссора» – не может продолжаться цивилизованно. Как бы я ни ненавидел перерывы, это обсуждение придётся отложить, чтобы позволить всем собравшимся должным образом сформулировать свои мысли."

Люди переглядываются и, в конце концов, лишь с сожалением кивают.

"Хорошо. Потратьте день, вечер и ночь на размышления о том, какой, по вашему мнению, образ действий будет правильным. Это касается и «вас»."

Он указывает на меня, и я слегка дёргаюсь, ожидая магии, но получаю лишь обжигающий взгляд.

"Что касается остальных…"

Его взгляд медленно скользит от одного человека к другому.

"Можете исходить из того, что смертная казнь рассматривается; «однако» это не тот вердикт, который выносится с лёгкостью. Стоит нам казнить одного убийцу, как этот вариант уже никогда не исчезнет. Постарайтесь найти другие пути, если это возможно."

"На сегодня всё. Судебное заседание закрыто."

Ощущения странные. Жизнь продолжается. Почему-то я не ожидал, что доживу до обеда. Или, по крайней мере, если бы мне и подали обед, то он был бы в виде моей последней трапезы. Вместо этого я смотрю в миску с прозрачным бульоном, держу в руке кусок хлеба, а со дна на меня пялится моё собственное лицо. Я не слишком-то его узнаю. Поверхность бульона исказила его форму и цвет, так что глаза, смотрящие на меня в ответ, не жёлтые от отказа печени, а КРАСНЫЕ.

Опустив ложку в миску, я делаю глоток. Вкусно. Судя по словам Moleman'а, это было ещё и довольно дёшево.

Подняв глаза, я смотрю через стол и вижу, как он пялится на какую-то кашу с квадратным кусочком сливочного масла посередине. Он к ней ещё не притронулся. Интересно, с ней что-то не так? Но я не чую в ней ни плесени, ни червей, так что всё должно быть в порядке. Прошло уже пару минут с тех пор, как нам принесли еду, так что, возможно, он всё ещё ждёт, пока она немного остынет. Я наблюдаю за ним ещё несколько минут, но он по-прежнему к ней не притрагивается. Я начинаю по-настоящему волноваться, поэтому, подождав ещё с минуту, спрашиваю:

"Эй, Moleman, ты в…"

"Я в порядке."

Он не отрывает взгляда от уже остывшей каши. На самом деле, чтобы усилить свои навыки наблюдения за кашей, он обхватывает голову руками, и его глаза скрываются в тени, так что я больше не вижу его лица. Но я «слышу», как он бормочет:

"Не меня же завтра могут «казнить»…"

"Нет," — признаю я, лениво помешивая свой чуть тёплый бульон.

"Но… и не я несу на своих плечах тяжесть жизни друга."

Он украдкой смотрит на меня сквозь щель между пальцами. Я никогда не видел его таким измотанным.

"И это должно быть хуже?"

"Так и есть," — отвечаю я.

"Будь я на твоём месте, и мне пришлось бы пытаться отговорить их от того, чтобы убить «тебя»… Я бы так нервничал, что даже кусок бы в горло не полез!"

По крайней мере, это вызывает у него смешок, пусть и с лёгкой примесью горечи.

"Но когда ты вот так нервничаешь," — продолжаю я.

"Больше всего тебе нужно не скрежетать зубами и не ходить кругами. Тебе нужно немного поесть."

Я двигаю свою миску на его край стола. Бульон всё ещё немного тёплый. Лучше, чем его холодная, засохшая на вид каша.

На секунду его взгляд падает в миску, он смотрит на самого себя, видит себя – возможно, видит, насколько он устал. Кажется, он почти готов отказаться, но затем мягко улыбается, качает головой и поднимает на меня глаза.

"Спасибо."

Мы заканчиваем обедать.

Приближается время полуфинала группового турнира.

"И ты помнишь, что я тебе говорил?" — предупреждает Moleman.

"Да, да," — отмахиваюсь я, но выражение его глаз заставляет меня сделать паузу.

"Никаких убийств товарищей по команде."

"И?"

"И…"

Я фыркаю.

"«Не» есть людей."

Он криво улыбается.

"Да, что-то в этом роде."

Он окидывает меня взглядом с ног до головы. Потянувшись, поправляет воротник моей рубашки. Я уже собираюсь начать возражать против всего этого, когда он опережает меня, говоря:

"Присяжные и судья, без сомнения, сегодня будут в зале. Нам повезло, что они были слишком заняты, чтобы присутствовать на отборочных, но теперь тебе придётся произвести хорошее впечатление. Выгляди как человек, веди себя как человек. Следуй правилам, о которых мы договорились. И тогда, возможно, только возможно, если они увидят твою человеческую сторону, они проявят немного милосердия в вопросе твоего убийства."

Я с сомнением смотрю на одежду. Она не то чтобы неудобная или типа того, но…

"Нет ни единого шанса, что она не испачкается в крови до неузнаваемости. Ты ведь знаешь это, да?"

"В таком случае, шансы примерно равны тому, что меня «не» окажется рядом, чтобы отстирать её потом."

Нахал. Я улыбаюсь ему. Он отзеркаливает моё выражение лица, и мы стукаемся кулаками, когда я вхожу в комнату для подготовки. Обе команды противников и все их члены, судя по всему, уже здесь. Удивительно, но они уже в достаточно хороших отношениях, чтобы стоять, сбившись в одну большую группу, так перемешавшись, словно все они на одной стороне. И… «вау», каким же суровым взглядом они меня одаривают. В глазах одного из них достаточно яда, чтобы убить взрослого слона, а если сложить это с одиннадцатью остальными… Да уж, не слишком-то радушный приём.

Хотя все мои инстинкты кричат мне бежать прочь от этой до мурашек неловкой атмосферы, я остаюсь непреклонен. Слова Moleman'а эхом отдаются в моём мозгу, и я стараюсь не забывать, что он редко ошибается. Если искренние извинения могут многого добиться, значит, я пойду на многое.

Я уверенным шагом подхожу к собравшимся членам групп.

Технически говоря, они не то чтобы «расступились, чтобы пропустить меня», скорее, я думаю, они «коллективно отпрянули в лёгком страхе и отвращении», по случайности освободив достаточно места, чтобы я мог присоединиться к ним. Теперь, оказавшись среди них, я вижу, что Reef действительно здесь. Наши глаза встречаются и… о, у меня возникает парочка флешбэков. В смысле, именно «так» реагировало большинство гоблинов при второй или третьей встрече со мной. Даже дрожащая челюсть и широко распахнутые глаза в точности такие же!

Мне почти хочется указать на это в качестве забавной попытки растопить лёд, но я знаю, что момент неподходящий. Вместо этого я отвешиваю размеренный поклон, опускаю голову и с полной искренностью произношу:

"Мне жаль."

Поскольку я больше на них не смотрю, я не могу до конца понять их реакцию. Стараясь не думать об этом, я продолжаю свои извинения.

"Вчера я вёл себя как… я был… То, что я сделал, было…"

Я качаю головой. Так, ладно, мне «нужно» собраться с мыслями. Мы с Moleman'ом это проходили! Мне просто нужно вспомнить, о чём мы говорили…

"Мне жаль. Этому нет оправданий. Я поддался моменту и вёл себя как зверь, и всё потому, что думал, будто это лучший способ пройти эта… эм, «отборочные». Но я ошибался. Это не было лучшим способом, и я полностью проигнорировал то, что вы при этом почувствуете. Мне правда очень жаль."

Теперь я поднимаю голову.

"Поэтому…"

Они исчезли.

Перед моими глазами парит единственное сообщение.

< ◇ >

Полуфинальный групповой бой 17 этажа против 18 этажа Команда VielSpass против Команды Wu-Li скоро начнётся. Пожалуйста, проследуйте на арену.

< ◇ >

Я моргаю, глядя на него. Краем глаза я вижу свет открытой арены, льющийся через распахнутые двери.

Я выхожу из комнаты подготовки.

На выходе Кэти снова вставляет осколок мне в грудь. Это не так уж и больно. Перейдя через разводной мост, я оказываюсь на арене. С одной стороны – команда противников, всего семеро, сбившихся в плотную кучку, а с другой – команда Wu-Li, все пять членов которой стоят близко друг к другу. Ах да, и я, стою в стороне, глядя на них обеих. Нежеланная третья сторона.

А зрители? Да, э-э, арена битком набита. Она и вчера не пустовала, но сейчас просто забита под завязку. И, уж поверьте мне, не проходит и нескольких секунд после моего появления, как толпа начинает скандировать в унисон:

"ОБ-ДЕ-РИ-ТЕ—КО-ТА!"

"ОБ-ДЕ-РИ-ТЕ—КО-ТА!"

"ОБ-ДЕ-РИ-ТЕ—КО-ТА!"

Что, учитывая все обстоятельства, не особенно-то мило. Хуже того, один из бойцов вражеской команды даже показывает большой палец, отчего зрители начинают реветь ещё громче; звук грохочет, взрываясь над ареной. Обрушивается на меня, словно кипящее масло.

"Что за публика!" — комментирует Бог Боли.

"Мне кажется, что почти каждый участник турнира-обучения решил прийти и посмотреть, как определённый кот получит по заслугам, включая наше глубокоуважаемое Руководство Альянса Серверов! Разве не так?"

Аплодисменты. Овации. Смех, хотя я уверен, что ни единое Его слово не было смешным.

"Сдерживайте себя, прекрасная публика! Нет нужды пытаться присоединиться к схватке. Помните: даже у самого ручного домашнего кота всё ещё есть когти и клыки!"

Почему люди продолжают смеяться над этим парнем? Разве они не понимают, что лишь поощряют Его?

"А теперь, без лишних слов, мы увидим матч всей жизни: выстоит ли Kitty, или же будет раздавлен тяжестью собственных грехов? Давайте посмотрим! Вы готовы, храбрые бойцы?"

В ответ толпа кровожадно ревёт. Никто в моей команде или в команде противника ничего не говорит и не делает.

"Отлично, рад это слышать! В таком случае: на старт… внимание…"

"Марш!"

Копьё вонзается мне в спину. Я резко разворачиваюсь, выпуская когти, чтобы вырвать плоть из чьего-то горла, но замираю в воздухе, когда мои глаза встречаются с глазами Reef'а. Я моргаю, глядя на него.

"А?"

Дикий рёв ликования взрывается над трибунами.

Пока я смотрю на его решительное лицо, меч прокладывает путь по моему животу, аккуратно разрезая кожу и плоть, обнажая свёрнутые внутри кишки. Словно змея-розыгрыш, выпрыгивающая из безобидной банки, мои кишки вываливаются наружу – зрелище весьма жуткое. Зрители радостно визжат. Я не узнаю женщину, которая меня порезала, она не из моей команды, поэтому я вонзаю когти ей в шею.

В меня ударяет разряд какой-то молнии, но ничего не происходит, поэтому, не вынимая руки из её шеи, я поворачиваюсь к нападавшему. Одна из девушек в моей команде. А.

Меч опускается и отрубает мне кисть руки. Взрывы восхищения. Со смертью той, что вспорола мне живот, её тело превращается в пепел, оставляя мою отрубленную руку лежать в кучке сажи. Я поворачиваюсь к мечнику, но узнаю его, поэтому ничего не могу поделать, когда он вонзает свой меч глубоко мне в грудь: одно лёгкое пробито, осталось второе.

"ОБ-ДЕ-РИ-ТЕ—КО-ТА!"

"ОБ-ДЕ-РИ-ТЕ—КО-ТА!"

"ОБ-ДЕ-РИ-ТЕ—КО-ТА!"

Я открываю рот, и кровь, о наличии которой я там даже не подозревал, выплёскивается наружу, стекая по лицу на грудь. Я смотрю вниз. Кровь окрашивает светлую рубашку, которую дал мне Moleman, в КРАСНЫЙ. Кровь из горла. Кровь из груди. Кровь из живота. Она изрезана. Слишком сильно. Прямо на моих глазах очередной меч рассекает рубашку, очередное копьё пронзает её, очередная стрела вонзается в неё, разрывая её так сильно, что спасти её уже невозможно. Она уничтожена. Она мертва. Она разорвана в клочья, и сшить её больше не удастся.

Так какой смысл вообще её носить?

Я стою, безучастно наблюдая, как кровь покидает моё тело, и единственные звуки, которые я слышу, – это громоподобный рёв зрителей, эхом отдающийся в моём мозгу, словно раскаты грома после удара молнии. «Ещё, ещё, ещё», – требуют они. Крови недостаточно, кишок недостаточно, плоти недостаточно. Им нужна моя жизнь.

Что ж, я дам её им.

Разорванные полоски рубашки падают с моего тела.

Я прихожу в движение. Они осознают это лишь тогда, когда один из их товарищей падает на пол, превращаясь в пепел ещё до того, как его спина касается камня. Они начинают кричать, но я этого не слышу. В моей голове нет ничего, кроме бесконечных оваций, тысячи голосов, слившихся воедино, кричащих мне, требующих, чтобы я пал, чтобы я показал им то, что они хотят увидеть. И я это показываю.

Одной руки достаточно. Нет, этого «более» чем достаточно.

Руки встречаются с плотью, зубы встречаются с кровью, и то, и другое превращается в пепел. Я танцую среди этих куч, даже когда пол усеян моей собственной кровью в большем количестве, чем их. Овации, овации, овации, овации. «Ура! Ура! Ура!» Троекратное ура для Kitty!

Смотрите на меня! Вот кто я такой! Этого вы хотели! Разве я не прекрасен?

Среди куч мёртвого пепла, внизу, лёжа на спине, оказывается Reef; он отчаянно сжимает в руке копьё, что-то говорит, хоть что-то, но я не слышу, да мне и не нужно: его сорт, его вид – это добыча, а я – их хищник, возвышающийся над ними по божественному повелению, поэтому я ставлю ногу ему на грудь, как и вчера – ещё один враг, которого нужно сокрушить, победить, нога занесена, когти готовы, на губах солёный вкус крови, и…

"Стой!"

Овации стихают. Никаких криков недовольства тоже нет. Наступает тишина, нарушаемая лишь одним голосом, одним человеком, одним взглядом, который видит меня таким, какой я есть – под всем этим, за всем этим – и я это чувствую.

Медленно я оборачиваюсь и вижу Moleman'а, высоко на трибунах. Он смотрит на меня «вот так».

А?

Что-то пронзает моё сердце. Что-то прошло сквозь спину, сквозь сердце, сквозь грудь, и я это вижу. Это копьё. Я дотрагиваюсь до него, уколов палец об остриё. На кончике пальца выступает маленькая капелька крови. Больно. Это… «больно». «Больно!»

Ликование вновь становится оглушительным, ревущим, грохочущим: взрываются атомные бомбы, преодолевается звуковой барьер, рушатся планеты, а вселенная рождается и умирает снова и снова, взрывы звука, и это больно больно больно «это больно–»

Моё сердце останавливается,

и я обращаюсь в пепел.

Я просыпаюсь. Я в… какой-то больнице.

Не мёртв. Жив.

Но я умер.

А до этого…

Ликование взрывается в моём черепе, и я прижимаю руки к голове, надеясь хоть немного его заглушить. Погодите-ка. «Руки?» Да, теперь, когда я смотрю на них, у меня есть руки. Всё остальное тоже исцелилось. Кроме моей одежды. На самом деле, если заглянуть под тонкое БЕЛОЕ одеяло, которым я укрыт, не восстановилось абсолютно ничего в этом роде. Я полностью голый.

Приближающиеся шаги в коридоре заставляют меня поспешно укрыться. В дверном проёме моей одиночной палаты появляется тень. «М-Moleman?»

Ах, нет, это просто Кэти. Или Patty. Нет, стоп, если я правильно читаю нашивку, эту зовут «Мэри». Единственное отличие между ней и остальными в том, что у неё светло-КРАСНЫЕ волосы и она одета в форму врача.

Она входит в палату, не произнося ни слова, едва удостаивая меня взглядом. В повисшей между нами тишине я вытягиваю шею, чтобы заглянуть в коридор, проверяя, нет ли там…

"Если вы ищете SuperMoleman'а," — говорит Мэри.

"Сейчас он сражается в групповом матче турнира 66 этажа против 64 этажа."

Она этого не произносит, но по её тону я понимаю, что она думает: «Даже если бы и нет, с чего бы ему быть здесь?»

Не могу с ней не согласиться.

Я сажусь в кровати, свешивая ноги и позволяя им коснуться холодного пола. Встав, я достаю из инвентаря леопардовую шкуру и повязываю её вокруг талии. Она ощущается куда естественнее, чем мягкие ткани. Куда больше… «мной».

Мэри говорит, пока я встаю.

"Ваше тело полностью исцелено, воссоздано по шаблону, предоставленному перед боем. В этом нет строгой необходимости, но я проинформирую вас, как информирую и других бойцов, что, хотя ваша душа и тело исцелились, ментальные последствия битвы могут остаться, и что вы можете получить помощь, если в будущем почувствуете какие-либо негативные эффекты."

Проигнорировав её слова, я выхожу из палаты.

В коридоре стоит человек. Та самая мечница с боя, того, что был раньше. Наши глаза встречаются, и я вижу, как в её голове крутится рулетка «бей-беги-замри», в итоге останавливаясь на «бей». Она бросается на меня с поднятым кулаком. Я не в настроении. Она вся открыта. В ту же секунду, как она окажется на расстоянии удара, я вытяну руку, и она сама снесёт себе голову. Это будет так просто. Даже не смешно.

Менее чем в метре от меня, с всё ещё занесённым кулаком, прежде чем я успеваю хотя бы поднять палец, она внезапно замирает. Её грудь вздымается и опускается, глаза расширяются, обнажая БЕЛКИ, а лоб начинает блестеть от пота. Должно быть, она увидела это в моих глазах. Потому что теперь я вижу, как перед её глазами проносится вся её жизнь.

"А-ах…!"

Развернувшись, она бросается наутёк в такой панике, что поскальзывается и падает на пол, пытаясь завернуть за угол, и последний участок пути, пока не скрывается из виду, преодолевает на четвереньках.

Это было… нечто.

Поскольку выход, судя по моему нюху, находится в другой стороне, я отворачиваюсь от того места, куда она убежала, игнорируя звуки её гипервентиляции в конце коридора.

Спустя несколько минут я снова оказываюсь у колизея. Ликование всё ещё здесь: громкое, грохочущее, резонирующее со скрежещущими звуками в моей голове. Но оно не кровожадное. Оно не похоже на ликование тех, кто смотрит казнь ненавистного преступника. Это просто спортивная игра, и они с нетерпением ждут результата.

Я вхожу. Людей не так много, но толпа всё равно приличная. Я остаюсь стоять, наблюдая за окончанием боя внизу. Я пришёл слишком поздно, чтобы увидеть его кульминацию, но я вижу результаты и последствия.

На арене нет пепла.

Пятеро из девяти бойцов стоят во рву, радостно подбадривая оставшихся четверых, стоя бок о бок, не обращая внимания на то, что они должны быть врагами. Четверо, всё ещё находящиеся на арене, пожимают друг другу руки, смеются и улыбаются – и всё это на фоне ликующей публики.

"Какой матч!" — комментирует Бог Боли.

"Борьба была упорной, но, похоже, Команда Jormungand решила уступить победу Команде Mole и Mice! Поаплодируем гордым бойцам и окончательным победителям полуфинала!"

Бурные овации стоя: последние члены проигравшей команды машут Moleman'у и его группе, добровольно покидая арену и прыгая в бассейн с исцеляющим эликсиром, где их немногочисленные царапины и ожоги легко затягиваются. Затем Moleman и его оставшиеся союзники подходят к краю арены, вытаскивают проигравшую команду из рва и купаются в аплодисментах и овациях все вместе, как единое целое.

Рядом с собой я чувствую чей-то взгляд, оборачиваюсь и вижу человека, которого никогда не встречал, чьё имя никогда не знал, которому никогда ничего не делал; он смотрит на меня «вот так». Как ещё они могли бы на меня смотреть? Я не знаю. Их руки замирают в хлопке, отчего кажется, будто они собираются молиться.

Развернувшись, я покидаю колизей. Я спускаюсь по лестнице, а затем начинаю ускорять шаг, перехожу на спринт, и вот я уже бегу, бегу, пытаясь выкинуть из головы ликование и аплодисменты, пытаясь заменить их воем ветра, пытаюсь и о, так жалко терплю неудачу. Люди, которые меня видят, замирают, или убегают, или тщетно пытаются стоять на своём, прежде чем сдаться и в ужасе броситься прочь с моей дороги. Испуганные, злые, полные отвращения глаза – вот и всё, что я вижу. Тьма повсюду вокруг меня. Ненависть, ненависть, ненависть, глаза, похожие на глаза Симела, сверлят меня: праведные, оправданные – они знают, что я сделал, и ненавидят меня за это, и они правы.

Голова идёт кругом, мир вертится, вращаясь вокруг своей оси, словно пара звёзд, вместе превращающихся в сверхновую, схлопываясь, чтобы образовать тьму, кромешную тьму, всепоглощающую тьму, ту, что пожирает и пожирает, не останавливаясь даже тогда, когда съедена вся вселенная; она останавливается лишь тогда, когда её обжорство пожирает само себя, и лишь тогда я наконец получу сладкое освобождение от…

Я врезаюсь в кого-то – во «что-то» – и отлетаю на землю; мои глаза беспорядочно бегают, зубы стучат, словно у заводной игрушки, когти наготове, всегда наготове, но… я поднимаю взгляд. Передо мной беговой дрейк в кожаном седле. А над ним…

Мои глаза встречаются с глазами Райс. Она с улыбкой смотрит на меня сверху вниз, её глаза сияют.

"Приветик!"

Ха-а, ха-а, ха-а, ха-а. Ноги болят. Они кровоточат от бега босиком по гравию и камням, но я поднимаюсь на свои окровавленные ноги, шатаясь, покачиваясь, прежде чем наконец-то смочь встать прямо. Кажется, её это не волнует. Её вообще ничего не волнует. Ни то, во что я одет, ни то, как я выгляжу, ни то, как на меня смотрят остальные.

С грацией акробата она спрыгивает со своего скакуна, и её сапоги со шпорами касаются земли с мелодичным звоном.

"Что за матч!" — произносит она.

"Я с самого начала поняла, что ты не совсем обычный боец, но… «вау»! В отборочных, то, как ты до смерти их напугал, а потом загнал на убой? Мастерски! Ты что, в прошлой жизни был пастушьей собакой? А, впрочем, учитывая, как ты их всех разделал, я бы, наверное, поставила на рысь!"

Я тяжело дышу. Мой взгляд мечется по её фигуре, помимо моей воли выискивая места, куда можно вонзить когти, артерии, которые можно перекусить, способы, которыми я мог бы её убить. Уязвимые места.

У неё их немного.

"Жаль, что твои сокомандники ополчились на тебя – очень странно, учитывая, что ты принёс им победу в матче. Но не расстраивайся, Принц! В сольном турнире тебя не будут тянуть на дно такие обузы. Ты сможешь свободно сражаться так, как тебе захочется!"

Её глаза опасно блестят.

"Для таких людей, как мы, единственная альтернатива победе – это «смерть», верно?"

Что-то сжимается в моей груди, и я снова начинаю бежать, проносясь мимо неё, игнорируя её растерянные крики, бегу, бегу, бегу по улице, карабкаюсь по стенам города, как безголовый таракан, бегу по крышам, срываюсь в засушливую пустошь снаружи, игнорируя сломанные ноги, лишь бы продолжать бежать.

Я не знаю, куда бегу, пока не наступает темнота и я не добираюсь до своей маленькой ямы в земле, заползаю внутрь, затаскивая своё сломанное, ноющее, тяжело дышащее тело в самую холодную и сырую её часть. Там я сворачиваюсь калачиком, подтянув ноги к груди, в надежде, что, возможно, подобно умирающей звезде, я схлопнусь внутрь себя, и никто меня больше никогда не увидит.

Тьма вокруг меня, тьма в изобилии, внутри меня и снаружи.

Сон приходит ко мне, словно старый, любимый враг, и я позволяю ему забрать меня.

Я бесконечно дрейфую, моё свернувшееся калачиком тело сталкивается с другими планетоидами, кометы летают вокруг моей головы, космическая пыль в форме колец крутится вокруг моей талии, словно хула-хуп, вдали танцуют звёзды, кружась и кружась вместе в великом галактическом танце, водя хоровод вокруг майского дерева, взявшись за руки. Космический смех и фотоны, складывающиеся в улыбки и прищуренные, счастливые глаза. Галактики света, связанные воедино в вечных объятиях, все звёзды и планеты взаимосвязаны, вместе, неразлучны даже в самой яркой смерти.

Но я не с ними. Я далеко-далеко, в холоде и тьме.

Один.

"Нет, нет, его здесь нет," — говорит кто-то в моём сне.

"Если Бабуля его не чует, значит, его там нет."

"Спасибо, что довезла меня так далеко, Райс. Дальше я сам."

"Нет… «нет». Не. Здесь. Нюх Бабули…"

Раздражённый вздох.

"Ладно. Да, без проблем. Я вернусь примерно через час. Один час. Да?"

"Да, секундочку. Секундочку."

"Хорошо, хорошо…"

Звук мягких звериных шагов затихает, как и звон шпор и скрип тяжёлой кожи. Остаются лишь тихие шаги кого-то снаружи моей ямы.

Во сне кто-то приближается, наклоняется, на мгновение загораживая вход в мою яму. Затем они осторожно сползают вниз, без сомнения, пачкая при этом всё своё шикарное дорогое снаряжение. Яма невысокая, поэтому им приходится ползти вперёд, вслепую шаря руками по грязной земле. В конце концов во сне они касаются моей ноги.

"Эй, вот ты где."

Мой глаз поворачивается, чтобы посмотреть на Moleman'а. Он садится рядом со мной; я всё так же лежу, свернувшись калачиком. Я не двигаюсь.

"Что Райс говорила там, снаружи?" — спрашивает Moleman.

"Я совсем её не понимал, но… Там было что-то про «один». Что-то в этом роде."

"Один," — бормочу я.

"Один час."

"Один час, да? Да, это хорошее количество времени. Вполне достаточно, чтобы поговорить."

Пока он говорит, он держит руку на моей ноге, словно боится, что я растворюсь в воздухе.

"Райс привезла меня сюда на своём беговом дрейке. Ты говорил мне, в какой стороне находится это место, так что я примерно представлял, куда идти, но идти по твоим следам было легко. В смысле, ты, наверное, оставил там вёдер пять крови!"

Лёгкий смешок. Я его не разделяю.

"Да."

Теперь мы оба во тьме. Я его почти не вижу, но чувствую его тёплую руку на своей ноге.

Он делает глубокий вдох, и я мельком вижу его глаз, смотрящий в сторону входа в яму, на сияющие снаружи звёзды. Я не знаю, который час. Когда успело так стемнеть?

"Прости, что меня не было рядом, когда ты очнулся."

Я не отвечаю.

"Я знал, что нужен тебе, но меня там не было."

Всё в порядке. Солнце уже сильно опустилось, когда я проснулся. Должно быть, прошли часы. И ты был нужен своей группе. Всё нормально. Ты ведь здесь сейчас, верно?

Его рука сжимает мою ногу.

"В следующий раз, когда тебе будет ужасно," — говорит он.

"Настолько ужасно, что захочется просто залезть в яму и никогда больше не вылезать оттуда – я буду рядом."

Он поворачивается ко мне. Даже в темноте я вижу, как его глаза сияют, словно целая галактика звёзд.

"Что бы ни случилось."

Но я в порядке.

Всё нормально.

Ты не должен был…

Я просто…

Мои плечи начинают дрожать, и я чувствую, как к щекам приливает жар. Жгучие, горячие слёзы наворачиваются и катятся из глаз, а в груди болит ужасно, невыносимо, сильнее, чем когда-либо. Я сажусь и вижу, что его руки уже широко раскрыты. Я падаю в них. В голове всё перемешалось, словно размотанная пряжа, скомканная в беспорядке, ничего не имеет смысла, эмоции и разум сплелись воедино, путаясь друг с другом. «Мне жаль» – единственные членораздельные слова, которые вырываются из моего тяжело дышащего горла, не превращаясь в рыдания.

"Всё хорошо, ты в порядке," — единственные слова, которые я могу разобрать.

Тёплые руки прижимаются к моей спине.

Судорожные вздохи: я слишком переполнен эмоциями, чтобы даже пытаться их остановить. Говорю, не думая. «Я не хочу умирать, я не хочу умирать, я не хочу умирать», – умоляю я, дрожа, слова вылетают так быстро, что сливаются в одно единое выражение всего того, чего я не хотел говорить.

"Всё хорошо," — произносит он.

"С тобой всё будет хорошо. Я им не позволю."

Я трус. Всегда им был. Почему я просто не могу принять свою судьбу? Я жалок.

Пока я всё ещё пускаю слюни и шмыгаю носом, Moleman берёт меня за руку, говоря мне держаться, пойти с ним буквально на секундочку. И я позволяю ему вывести меня из ямы, ползу за ним на свежий воздух, вытягиваю шею, чтобы посмотреть на звёзды: бесконечное одеяло звёзд, поле сияющих цветов в небе, миллион миллиардов солнц, прекрасных и вечных, они были здесь до меня, будут здесь и после меня. Будут здесь всегда. Вечная красота.

Он усаживает меня на землю, на небольшое одеяло, которое принёс с собой. Мы смотрим на звёзды.

Я решаю – в свете бесконечных звёзд, рядом с единственным настоящим другом, который у меня когда-либо был, – что бы ни случилось завтра, всё будет хорошо. Пусть всё идёт своим чередом. Эта ночь прекрасна, и я не против, если она станет для меня последней.

Надеюсь лишь, что Moleman не воспримет это слишком тяжело.