Некоторое время ты гладила меня по лбу, временами тихо нашёптывая что-то ласковое, а иногда рассказывая о том, что произошло за день. 

До меня смутно донеслись и слова о том, что приходила Мэри, и на мгновение я забеспокоился, не заставило ли моё состояние эту девочку переживать слишком сильно.

В конце концов ты всё же ушла, хотя сделала это с явной неохотой, то ли потому, что время посещений подошло к концу, то ли потому, что сама ещё не успела окончательно оправиться. Когда я видел тебя в последний раз, ты находилась в очень плохом состоянии.

Каждый раз, когда твои губы задерживались на моём лбу, а затем отстранялись, пульсирующая в голове боль немного отступала, поэтому мне отчаянно хотелось удержать тебя, ведь ты приходила каждый день и оставалась рядом, наблюдая за мной. 

Однако я не мог пошевелиться, словно оказался заперт внутри водолазного колокола и заточён глубоко под водой, а собственное тело превратилось в тюрьму, из которой невозможно выбраться.

«Что, если я так и не проснусь?»

Этот страх внезапно поднял голову. Говорят, человек, слишком долго остающийся запертым в одном месте, постепенно сходит с ума, однако прежде я и подумать не мог, что это относится и к подобным обстоятельствам.

— Скорее просыпайся, — как раз тогда донёсся тихий шёпот.

Да, я тоже этого хотел, однако слова, так и не сумевшие окончательно вырваться наружу, медленно угасли. Боль отступила куда-то вдаль, и бесконечный сон вновь потащил моё сознание вниз, всё глубже и глубже.

≫ ──── ≪•◦ ❈ ◦•≫ ──── ≪

Когда я снова открыл глаза, за окном уже стояла ночь, и всё вокруг было погружено во тьму.

Возможно, потому, что я успел выспаться до предела, сознание впервые за долгое время оставалось совершенно ясным, а возвращаться ко сну больше не хотелось. 

Перебирая бесчисленные воспоминания, одно за другим всплывавшие в голове, я коснулся лба и обнаружил, что кожа была холодной, а значит, упрямо державшаяся горячка, по всей видимости, наконец спала. 

Всё тело оставалось влажным от пота, и мне хотелось немедленно отправиться в ванную и как следует вымыться.

Сколько же лет прошло с тех пор, как я болел настолько тяжело?

В последний раз подобное случалось ещё в детстве, когда я свалился с гриппом, однако теперь тупая ломота во всём теле ощущалась слабее, чем боль в предплечьях, вероятно оставшаяся после бесконечных уколов.

Было бы гораздо лучше, если бы всё время, пока я лежал без сознания, лекарство могло само спокойно поступать в кровь, ведь после того, как кожу снова и снова протыкали иглами, от рук почти ничего не осталось. Одну искололи до невозможности, но и вторую почему-то решили не щадить.

Мне даже захотелось увидеть местного врача и спросить: «Послушайте, господин врач, взгляните на мою руку и скажите, это всё ещё человеческая конечность или уже пчелиные соты?» 

Впрочем, это прозвучало бы как жалоба совершенно невыносимого пациента, поэтому от подобной идеи лучше было отказаться.

— Кхм.

Из-за того, что всё это время я лишь болел и почти не говорил, голос безнадёжно охрип, а из горла вырвался звук, напоминавший скрежет по металлу.

Цена безрассудства оказалась высокой, и отчасти я сам был виноват в случившемся, потому что бросился в это дело, не сумев должным образом оценить всю его тяжесть. 

Когда я встретил Хершела в той пещере, мне следовало гораздо раньше заметить противоречия в его поведении, и теперь сожаление об этом не давало покоя.

Он не слишком отличался от того человека, которого я видел прежде, однако, сосредоточься я немного сильнее, наверняка сумел бы понять, что с ним что-то не так. В конечном счёте всё произошедшее было моей ошибкой.

Я медленно приподнялся, чувствуя, как после горячки кости ломит от холода. Наверное, услышь Хершел подобные слова, он непременно отчитал бы меня и спросил, с каких это пор молодой человек рассуждает так, словно уже собирается умирать.

Интересно, в порядке ли он? Судя по всему, его тело двигалось против собственной воли, поэтому и без того немолодому организму наверняка досталось особенно сильно. Вероятно, некоторое время ему, как и мне, придётся провести в больничной койке.

Я неторопливо оглядел комнату. Тусклый лунный свет проникал внутрь через окно, а глаза уже успели привыкнуть к темноте, поэтому вскоре стали различимы очертания окружающих предметов. Я находился в отдельной больничной палате, причём довольно роскошной.

Что же произошло после того, как я потерял сознание, и закончилось ли всё благополучно? Поскольку я совершенно не знал продолжения, было трудно даже предположить, чем всё обернулось. 

Впрочем, если после пробуждения на моём запястье не оказалось наручников, значит, меня, вероятно, всё-таки считали скорее пострадавшим, чем подозреваемым.

Я потянулся к тумбочке и взял стоявший там стакан с водой. Губы постоянно пересыхали, и это раздражало, а любое раздражение мешало сосредоточиться и не позволяло мыслям двигаться дальше.

Однако ослабевшая до предела рука подвела меня, и стакан выскользнул из пальцев.

— Осторожнее нужно быть.

Раздался знакомый голос, а в следующее мгновение я встретился с улыбающимся взглядом. Коснувшаяся меня рука была тёплой, однако ощущалась непривычно, потому что её покрывала ткань повязки.

«Она тоже ранена?»

— Если разобьёшь стакан, медсестра тебя отругает.

— Ах…

Она подошла совсем близко, и до меня донёсся лёгкий запах мыла. Поддержав меня за плечи, она поднесла стакан к губам и спросила:

— У тебя ещё что-нибудь болит?

— …Если не считать рук.

— С этим ничего не поделаешь, потому что у меня некоторое время было так же. Но всё равно хорошо.

Лишь после того, как я выпил весь стакан воды, мучившая меня жажда наконец исчезла. Продолжая держать пустой стакан, она заговорила:

— Знаешь…

Я молча посмотрел на неё, и тогда она продолжила:

— В том доме нашли множество пропавших людей, поэтому в Скотланд-Ярде всё перевернулось вверх дном. Даже по самым приблизительным подсчётам их, кажется, было больше пятидесяти.

— Вот как…

Некоторое время я смотрел в пустоту, прежде чем наконец поднять голову.

И она, и я выглядели отвратительно, а будь у больницы такая возможность, нас обоих, наверное, целиком обмотали бы бинтами, превратив в мумий.

— Во сне… — начал я, тогда как её глаза по-прежнему оставались прикованы ко мне. — Я слышал твой голос.

Она удивлённо округлила глаза, и в зелёном взгляде словно застыл безмолвный вопрос:

«Мой?»

— Кажется, я слышал твой голос постоянно, и когда спал, и, возможно, когда уже находился на грани пробуждения.

— И сколько же ты обо мне думал, если дошло даже до такого?

Она улыбалась так, словно со мной уже ничего нельзя было поделать, а я не смел даже представить, сколько усилий ей пришлось приложить ради меня, сколько дорог обойти и с чьей помощью в конце концов кое-как добраться до того места, где меня держали.

— Пока я был в плену…

Я замолчал на полуслове, потому что прекрасно знал, кем являлось то существо. Это был король, которому поклонялись черви, подтачивавшие эту землю, и у него существовало столько имён, что человеку едва ли было под силу узнать их все. 

Демон, о котором невозможно было сказать, когда, где и в каком облике он существовал, рос, питаясь человеческим отчаянием, а чужая боль служила ему чем-то вроде сахара.

Именно тогда, когда меня терзала фантомная боль и казалось, будто кровь заживо кипит в венах, я услышал твой голос.

— Ты сказала вот что.

Я сглотнул, мучительно подбирая слова и надеясь, что они не прозвучат как бред безумца или жалкая уловка.

— Ты сказала, что придёшь меня спасти.

В тот миг голос звучал настолько печально, что мне ошибочно показалось, будто Джейн Осмонд всхлипывает.

— Возможно, я услышал это лишь потому, что тогда моя голова была не в порядке.

А может быть, когда нить моей жизни истончилась до предела, мне послышались именно те слова, которые я больше всего хотел услышать. 

Ты всякий раз разбиваешь меня и делаешь слабым, причём совершенно без всякой причины, и я сам не понимаю, почему рядом с тобой начинаю говорить даже такие пустые вещи.

— Но ты действительно пришла меня спасать, поэтому, как бы сказать…

— Хочешь сказать: «Спасибо, что пришла»?

Ты улыбнулась. До этого ты некоторое время молчала и внимательно слушала меня, а теперь наконец позволила себе пошутить, и, увидев выражение твоего лица, я тоже невольно улыбнулся.

— Да, именно это я и хотел сказать. Спасибо тебе, потому что благодаря тебе я выжил.

— Ай да умница, какой молодец.

Джейн Осмонд произнесла это с таким видом, словно была моим старшим родственником, после чего раскрыла руки. 

Я даже не успел подумать, что именно это означает, как тело само подалось вперёд, а смутиться тоже не успел, потому что был слишком слаб и почти сразу откинулся назад, вновь коснувшись затылком подушки.

Обняв меня за талию, она некоторое время просто оставалась в таком положении, и я отчётливо чувствовал биение её сердца, хотя, возможно, она так же хорошо слышала моё.

— Ты ведь объяснишь мне, что произошло?

— Не хочется.

Ответ, донёсшийся из её объятий, прозвучал приглушённо и немного смято, отчего мне стало смешно. Я тихо рассмеялся, однако голова от этого слегка качнулась, и Джейн недовольно предупредила:

— Ах, не смейся, молодой человек, а то ведь ещё привяжусь!

Я нарочно ничего не ответил вслух, хотя мысленно сразу возразил.

«Почему? Кажется, ты уже ко мне привязалась».

Разумеется, я тоже успел привязаться к ней, потому что даже странные прозвища, которыми она меня называла, лишь забавляли, а её бесконечные упрёки и обращение «Маленький Мур» почему-то приносили только удовольствие. Она же наверняка продолжила бы утверждать, что вовсе ко мне не привязана.

— А я привязался.

Перед глазами виднелась лишь её макушка, и с распущенными волосами Джейн казалась немного моложе. 

Кстати, я ведь впервые видел её такой, и даже желание без всякой причины подразнить или слегка ткнуть её, вероятно, тоже возникало именно потому, что я уже успел привязаться.

Я тихо прошептал:

— А ты разве нет?

— Ах! Замолчи!

Она вспыхнула и принялась ворчать, перебирая самые разные жалобы, начиная с вопроса, зачем вообще спасала такого человека, и заканчивая сожалением о том, что ей лучше было вовсе не приходить меня навещать. Нажав пальцами мне на бок, Джейн затем сказала:

— Профессора Хершела ждёт серьёзное взыскание.

— Даже несмотря на то, что им управляли?

— Что такое, ты знал?

Разумеется, я знал, ведь, когда крёстный отец внезапно выскакивает из стены и начинает размахивать ножом, трудно не догадаться, что с ним происходит нечто неладное.

— Вот поэтому лучше заранее обо всём рассказывать, вместо того чтобы в одиночку рыться неизвестно где, совать нос во все стороны и упрямо держать рот на замке. Мне пришло вот это, и, кажется, теперь опасность может грозить и мне, поэтому помоги.

Похоже, она даже не допускала мысли о том, что я сознательно её обманул, и по её лицу было ясно, что ей не приходит в голову истинная причина моего молчания: я предпочёл бы, чтобы она ничего не узнала, даже если со мной случится что-нибудь непоправимое.

Разумеется, я молчал лишь потому, что не хотел, чтобы она пострадала. Достаточно было посмотреть на неё сейчас: одна рука оставалась перебинтованной, лицо было бледным, а щёки заметно осунулись по сравнению с нашей последней встречей.

Я не хотел видеть её такой, потому что всякий раз вспоминал слова, однажды услышанные мной.

«Никого не люби».

Не люби никого и никого не потеряешь.

И всё же стоило мне посмотреть в эти глаза, как предостережение полностью исчезало из головы, а защитный механизм, заложенный в человеке, словно переставал работать должным образом. 

Пока женщина, ворвавшаяся в чужие мысли так же внезапно, как вор забирается в пустой дом, уверенно устраивалась там и расстилала себе место, мой разум лишь отвечал ей улыбкой, будто всё остальное уже не имело значения.

«О боже, ты очень плохо на меня влияешь».

Я полагал, что, пока буду держаться на расстоянии, всё останется в порядке, однако ты велела мне этого не делать, и именно это читалось в твоих глазах. В них жило полное доверие ко мне, словно никаких сомнений никогда и не существовало.

И понимание того, что одной лишь пустой недоверчивости недостаточно, чтобы человеческое сердце дало трещину, заставляло меня снова смотреть на неё и хотя бы однажды позволить себе не отводить взгляда.

Ты заставляешь меня желать тебя.