Мы спустились с крыши. Юлия помогла мне слезть с последней ступеньки — её рука была тёплой и чуть дрожала. Она улыбнулась, но улыбка вышла бледной, почти прозрачной.

Синяк под глазом уже налился тёмным, и она, кажется, сама о нём забыла. Я открыла рот, чтобы спросить, не больно ли и не нужно ли приложить холодное, но она уже шагнула к плите.

— Я приготовлю ужин~, — произнесла она, и её голос прозвучал почти как всегда, но за ним пряталась пустота.

— Я помогу, — сказала я.

— Нет, маленькая кошечка~. — Она погладила меня по голове. Ладонь задержалась на моих волосах чуть дольше обычного. — Ты сегодня слишком много думала~. Посиди. Попей чай. С мятой~.

И она усадила меня за стол, пододвинула кружку, положила передо мной печенье — то самое, сердечком, которое она пекла ещё в монастыре. А сама отвернулась к плите и принялась чистить картошку.

Я сидела и смотрела, как её спина чуть сгорблена, как уши безвольно обвисли, а хвост лежит на полу почти неподвижно. Она не напевала. Она вообще молчала.

Интересно, почему меня все поят чаем именно с мятой? Люблю её, конечно, но странно, что это знают вообще все.

Мысль была дурацкой, и я за неё уцепилась — просто чтобы не думать о том, что случилось за этот бесконечно длинный день. Но дурацкие мысли плохо держат оборону. Настоящие прорываются сквозь них, как вода сквозь пальцы.

Чтож, теперь я знаю ответ на вопрос, который мучал меня долгие годы.

Отец с матерью устраивали свои игры по несколько раз на день не потому, что были извращенцами. Ну, то есть, они были извращенцами, но у этого имелась причина. Медицинская. Моя мама была всё ещё стерилизована.

Мда.

Не думаю, что после моего рождения они всерьёз пытались родить второго ребёнка. Скорее, они просто пользовались возможностью заниматься этим без последствий.

Привычка. Образ жизни. Способ быть вместе.

Они... Они ведь любили друг друга, верно?

Первые записи дневника были пятнадцать лет назад. Пятнадцать. Они были вместе больше десятилетия, и отец всё равно писал о ней с той же страстью, что и в начале.

А потом появилась я. Последняя запись: «Наш ребёнок будет особенным. Я знаю это. Я чувствую».

Он знал. Он чувствовал.

Они ради меня пошли на смертельный риск запретных заклинаний. Пожертвовали статусом — отца лишили титула, мать бросила карьеру в Гильдии.

Их заперли в четырёх стенах, обложили штрафами, заставили исчезнуть из общества.

И они сидели в этом особняке вдвоём годами, и всё, что у них было, — это они друг у друга, и я.

Какие бы они тут неприличные вещи ни делали… А делали они их много. Я тому свидетель…

Всё равно получается, что они меня все эти годы действительно любили?

Они не замечали, что я страдаю. Не понимали, что их ночные развлечения через стену сводят меня с ума. Не видели, что их ласки, которыми мама осыпала меня, вызывают у меня тошноту.

Но... было ли это страданием?

Ну, мне было тесно сидеть в четырёх стенах с рождения. Я мечтала о свободе, о других детях, о мире за забором. И однажды я через этот забор перелезла. И меня забросали камнями. За то, что я грязнокровка. За то, что посмела выйти на улицу. За то, что существую.

Мир за пределами нашего особняка оказался не такой добрый, как в книжках. Уж мне ли об этом не знать.

Шахта. Приют. Кнут. Тухлая рыба. Чулан. Кол. Пули.

Всё, через что я прошла, — всё это было там, снаружи. А здесь, внутри… Меня любили. Меня кормили с ложечки. Меня одевали.

Я сидела за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и чувствовала, как внутри что-то медленно, очень медленно разжимается. Невидимый кулак, который сжимался долгие годы, вдруг начал разжиматься.

Они меня любили. Они правда меня любили.

И я их убила.

Своими руками. Во сне, не во сне, какая разница?

Я активировала заклинание, которое превратило меня в берсерка. Я убила их обоих своими руками. Я проснулась в луже их крови.

Я убила своих родителей.

Я убила тех, кто ждал меня годы. Кто потратил пятнадцать лет жизни, чтобы вырастить самую неблагодарную дочь в мире.

Что бы сказали Мария и Якуб? Они бы ничего не сказали. Потому что я и их убила. Своими собственными руками, пристрелив Викторию. Виктория сказала: «Если я умру, твои львята умрут тоже».

А я всё равно нажала на курок.

Я решила, что это блеф. Я решила, что я умнее.

Я убила Марию. Я убила Якуба. Я убила всех, кто меня любил. Всех.

Мама... Папа... Якуб... Мария... Простите меня... Пожалуйста... Я не хотела... Я не думала...

Я закрыла глаза. Слёз не было. Они кончились. Но внутри что-то дрожало — мелко, непрерывно, как натянутая струна.

Я сжала кружку обеими руками и прижалась к ней лбом. Чай давно остыл. Мята всё ещё пахла.

Юлия, стоявшая у плиты, обернулась. Я не видела её лица, но знала — она смотрит. Она видела, как я сижу, прижавшись лбом к кружке, и молчу. И она ничего не сказала. Тихо, почти бесшумно подошла, и погладила меня по голове.

Её ладонь была тёплой и пахла картошкой.

— Моя маленькая кошечка~, — прошептала она. И больше ничего.

Я так посидела ещё немного.

Входная дверь распахнулась с такой силой, что я вздрогнула и едва не выронила кружку.

Лия.

Она замерла на пороге — рыжая, взлохмаченная, перепачканная в земле и какой-то травяной трухе. Её глаза хищно обшарили комнату, нашли меня, и она сорвалась с места, как пущенная из лука стрела.

Я даже моргнуть не успела. Она запрыгнула на мои колени, нависла надо мной, уперев руки в подлокотники стула.

Её лицо оказалось в сантиметре от моего. Зелёные глаза смотрели прямо в мои — не моргая, не отводя взгляда. Стул под нами угрожающе скрипнул и пошатнулся.

Я немного растеряна.

Она воспользовалась моей растерянностью и подалась вперёд, прижимая меня к спинке. Стул качнулся. Ещё раз.

И с грохотом рухнул назад.

Я едва не ударилась затылком об пол, но в последний момент успела приподнять голову. Лия упала вместе со мной — вернее, на меня. Она лежала сверху, буквально распластавшись на моей груди.

Её руки упёрлись в пол по обеим сторонам от моей головы, хвост намертво обкрутил мою левую руку, а колени прижали мои ноги к полу. Я была обездвижена полностью.

— Л-Лия?

Вместо ответа она навалилась на меня всем телом и сжала в объятиях. Её пальцы вцепились в мои плечи, нос уткнулся в шею, а хвост сжал мою руку так, что побелели костяшки.

— Я запретила тебе грустить! — пропищала она мне в ухо. — Ты должна была пойти ко мне! Срочно! Я бы дала тебе погладить мои уши, и ты бы перестала грустить! А ты сидишь тут одна! Это неправильно! Так нельзя!

Я открыла рот, чтобы ответить, но она уже быстро, сбивчиво продолжала, захлёбываясь словами:

— У тебя опять уши опущены! Я знаю! Я не видела, но знаю! Ты всегда опускаешь уши, когда грустишь! А я запретила! Ты обещала! Ты сказала, что погладишь мои уши, если я попрошу, а я не попросила, потому что меня там Кира заставила кусты подвязывать, а они колючие, и я испачкалась, но это неважно, потому что ты грустишь, а это важнее!

— Хи-хи~, — раздалось от плиты. — Как мило~. Мои доченьки обнимаются~.

Юлия. Она стояла, прижав ладони к груди, и смотрела на нас с выражением абсолютного, всепоглощающего умиления. Синяк под глазом ничуть не портил картину. Кажется, для неё это было лучшее зрелище за весь день.

И тут раздался крик.

— ЛИЯ!

Кира. Её голос донёсся откуда-то из глубины дома, но с каждой секундой становился ближе. Судя по звуку, она поднималась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

— Ты должна была идти в ванную! Я сказала — немедленно мыться! Ты вся в грязи! В земле! В траве! Ты испачкаешь весь дом!

Она возникла в дверях кухни, и её лицо выражало ту самую смесь ярости и отчаяния, какая бывает у зверочеловека, который только что отмыл пол, а потом увидел на нём грязные следы.

— Ты... — она осеклась, увидев нас на полу. Я лежала на спине. Лия лежала на мне. Стул сиротливо валялся рядом. — ...Что здесь произошло?

— Они упали~, — пояснила Юлия всё с той же умилённой улыбкой. — Лия налетела на Милу и повалила её вместе со стулом~. Это было очень трогательно~.

Кира перевела взгляд с Юлии на нас, потом на опрокинутый стул, потом снова на нас. Её глаз дёрнулся.

— Лия. Ты испачкала Милу.

Лия, всё ещё лежавшая на мне, подняла голову и посмотрела на Киру. На её лице не было ни грамма раскаяния. Вообще. Абсолютно.

— Я знаю, — сказала она.

— Ты испачкала её платье. И её руки. И её хвост.

— Я знаю, — повторила Лия и прижалась ко мне крепче.

Кира сделала глубокий вдох. Очень глубокий. Таким вдохом обычно предваряют либо медитацию, либо убийство.

— Вы обе — в ванную. Немедленно! Обе.

— Но я ещё не договорила! — возмутилась Лия.

— Ты будешь договаривать в ванной. Мила, ты тоже. Ты теперь грязная.

Я перевела взгляд на своё платье. Действительно. Земля, трава, какие-то зелёные разводы. И мои руки. И хвост. Лия постаралась.

— Я вообще-то просто сидела и пила чай, — заметила я.

— Теперь ты пойдёшь мыться, — отрезала Кира. — Обе. Живо!

Лия наконец слезла с меня, но мою руку не отпустила. Она вцепилась в неё обеими руками и потянула меня вверх.

— Пойдём. Кира сказала — надо мыться. Ты будешь мыться, я буду мыться, мы будем мыться вместе. И ты погладишь мои уши. В ванной. Это обязательно!

Юлия проводила нас взглядом и тихо, почти беззвучно рассмеялась. Кира развернулась и пошла следом — видимо, чтобы проследить, что мы действительно дойдём до ванной, а не рухнем где-нибудь по дороге. И на её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка.

Мда. Меня повалила на пол маленькая лисичка. Позор. Вечный позор.

Мы отправились в ванную. Кира шла за нами по пятам, и я буквально спиной чувствовала её взгляд — тот самый, сканирующий, который не пропускал ни одной соринки, ни одной пылинки, ни одной несимметрично лежащей складки на одежде. Она закрыла дверь, окинула нас оценивающим взглядом и коротко скомандовала:

— Раздевайтесь. Обе. Живо.

Лия скинула платье быстрее, чем я успела моргнуть. Я — медленнее.

Кира подобрала нашу одежду, аккуратно сложила её в стопку, критически осмотрела пятна грязи на моём рукаве и ровным, не терпящим возражений тоном произнесла:

— Я простираю позже. Сама.

И убрала вещи в сторону.

— Мыться будем сидя, — объявила она. — Я слежу, чтобы грязи не осталось. Лия, ты первая.

Лия радостно плюхнулась на деревянную скамеечку. Кира закатала рукава, взяла мочалку, намылила её и принялась за работу. Она тёрла плечи Лии, её спину, её руки, её пушистый хвост — каждый сантиметр, не пропуская ни единого пятнышка.

Лия замурлыкала — хоть и не кошка, но звук издавала абсолютно кошачий. Она зажмурилась и подставляла Кира то одно ухо, то другое, то бок, то живот, и с каждым движением мочалки её хвост подрагивал всё сильнее.

Наконец Кира закончила. Отступила на шаг, окинула Лию придирчивым взглядом, проверяя, не осталось ли где грязи. Убедилась, что нет.

Одобрительно кивнула.

И в этот момент Лия хитро ухмыльнулась.

Я увидела эту ухмылку — и поняла: сейчас что-то будет. Лия хихикнула и, прежде чем Кира успела среагировать, прилипла к ней всем телом. Обняла её за талию, прижалась щекой к груди, потёрлась носом о плечо, как котёнок, который метит территорию. Потом, не разжимая объятий, скользнула ниже, провела щекой по животу Киры, по боку, и снова прижалась. Её хвост обвил ногу Киры. Кира замерла. Её лицо медленно, очень медленно залилось густой краской — от шеи до кончиков ушей.

Лия отпустила её, хихикнула ещё раз — и повернулась ко мне. Я не успела отшатнуться. Она прильнула ко мне всем телом, потёрлась щекой о моё плечо, провела носом по шее, скользнула вниз, к животу, и замерла на мгновение, прижавшись ухом к моей груди. Её хвост обкрутил мою ногу.

Я стояла столбом.

И как мне реагировать на этот жест?! Это что вообще было?!

Лия звонко рассмеялась, отстранилась и упёрла руки в бока. Её глаза сияли торжеством.

— Я снова грязная! — заявила она. — Купай меня снова!

Повисла тишина. Кира медленно, очень медленно опустила взгляд на свою одежду. На свои руки. На свою грудь, к которой только что прижималась Лия. Она сама была в земле, траве и грязи. И ещё не успела искупаться.

Всё, что она только что смыла с Лии, теперь снова красовалось на ней.

Кира осознала. Медленно. Постепенно. Как лавина, которая сначала чуть дрожит, а потом срывается вниз.

Это был не милый жест. Не проявление любви. Это было надругательство над её стараниями. Лия просто собрала на себя грязь с нас двоих.

Лицо Киры изменилось. Румянец смущения сменился румянцем ярости. Глаза сузились. Пальцы сжались в кулак.

— Лия, — произнесла она ледяным тоном, — ты только что... нарочно...

— Я люблю тебя! — выпалила Лия, и её хвост нервно завилял. — Это был жест любви!

Кира не ответила. Она развернулась, вышла из ванной и вернулась через десять секунд. В руке у неё был ремень. Старый, кожаный, с потёртой пряжкой.

Откуда она его взяла? В ванной? Зачем он там? Почему он вообще там был?!

Я даже не успела ничего сказать. Кира шагнула к Лие, схватила её за плечо, развернула спиной к себе — и выпорола. Ремень просвистел в воздухе и звонко шлёпнул по мокрой коже. Лия взвизгнула.

— Это за грязь, — произнесла Кира ровным голосом.

Второй удар.

— Это за то, что ты меня ослушалась.

Третий.

— А это — чтобы запомнила.

Она отпустила Лию, отступила на шаг и убрала ремень. Её лицо было спокойным. Ни капли злости. Ни капли сочувствия. Просто констатация факта: наказание приведено в исполнение.

Лия стояла, прижимая ладони к пострадавшему месту, и смотрела на Киру огромными, полными слёз глазами. На этот раз — настоящими. Она всхлипнула, но не заплакала. Только губы задрожали.

— Купайся сама, — сказала Кира и убрала ремень. — Я тебе больше не помогаю.

— Но...

— Сама.

Лия надулась. Она встала под воду, взяла мочалку и принялась мыться — злая, обиженная, с покрасневшими глазами и поджатым хвостом.

Сидеть ей теперь было больно. Она бросала на Киру короткие, полные праведного гнева взгляды, но молчала. Обиделась. Всерьёз. Ей казалось, что Кира вместо заботы решила её воспитывать. И была, в общем-то, права.

Кира же, не обращая на неё никакого внимания, повернулась ко мне. Её лицо снова стало спокойным. Она взяла чистую мочалку, намылила её и шагнула ближе.

— Теперь ты.

— Я могу сама...

— Нет, — отрезала она и усадила меня на скамеечку.

Её движения были твёрдыми, решительными — но в то же время нежными. Она провела мочалкой по моим плечам, смывая грязь, которую оставила Лия. По спине. По рукам. По хвосту. Она работала молча, методично, и в каждом её прикосновении чувствовалась странная смесь строгости и заботы. Как будто она не просто мыла меня, а возвращала в порядок.

Хах. Кира — единственный зверочеловек, который может выпороть ребёнка за шалость и через минуту мыть другого ребёнка с такой нежностью, что это ощущается почти как колыбельная.

Наконец, я чистая. Кира меня так вычистила, что ещё чуть-чуть — и она бы начала сдирать с меня кожу.

Я чувствовала себя так, будто меня пропустили через стиральную машину, а потом отжали. Кожа скрипела. Хвост блестел. Даже бантик, завязанный Леоной, был завязан снова, и выглядел так, будто его только что погладили.

Лия, всё ещё обиженная, сама себя вымыла — но с таким видом, будто это было величайшее одолжение в её жизни. Она тёрла себя мочалкой резкими, злыми движениями, бросая на Киру короткие, полные праведного гнева взгляды.

Кира эти взгляды игнорировала с абсолютной, непробиваемой невозмутимостью. Закончив, она критически осмотрела Лию. Убедилась, что грязи нет, и удовлетворённо кивнула.

А потом буквально выставила нас обеих за дверь.

— Я сама помоюсь, — заявила она и захлопнула дверь перед нашими носами.

Мы вышли из ванной в коридор — я, чистая до скрипа, и Лия, чистая, но злая.

Она постояла пару секунд, опустив уши и хвост, а потом развернулась и молча побрела в нашу комнату. Я пошла следом.

Она даже не обернулась. Просто зашла, подошла к кровати и рухнула лицом в подушку. Её хвост безвольно свесился с края. Уши легли плашмя.

Я встала в дверях.

— Лия?

Молчание. Она даже не шевельнулась. Только хвост чуть дрогнул.

— Ты опять дуешься?

Тишина. Я вздохнула и присела на край кровати. Лия лежала лицом в подушке и не подавала признаков жизни.

Опять смена настроения? Только что сияла, как начищенный злотый, а теперь лежит, как погасшая свечка. Что с ней?

— Лия, — позвала я снова.

Она наконец отреагировала. Словно по щелчку выключателя вскочила, развернулась, и её лицо озарилось ангельской улыбкой. Как будто она и не лежала только что лицом в подушку, обиженная на весь мир.

— Мила! — пропищала она и прыгнула на меня.

Я не успела среагировать. Мы покатились по кровати, сцепившись в клубок. Одеяло скомкалось, подушка улетела на пол. Лия прижала меня к матрасу, её хвост метался из стороны в сторону, а глаза сияли тем самым, невинным блеском. Я попыталась вырваться, но она держала крепко — у неё была на удивление цепкая хватка.

Мы едва не упали с края. Я вцепилась в неё, она — в меня, и в последний момент мы откатились обратно к центру. Лия отпрянула и звонко рассмеялась, запрокинув голову.

— Хаха! Не ожидала?!

— Лия, ты...

— Ты думала, я буду дуться?! А я не дуюсь! Я просто лежала и думала! А теперь я тебя поймала!

Она снова навалилась на меня, прижалась щекой к моей груди и замурлыкала. Её пальцы вцепились в мою рубашку, хвост обвил мою ногу. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как часто-часто бьётся её сердце.

Внешне это, конечно, не видно. Но я же вижу. Она притворяется.

— Лия, — тихо позвала я.

— М-м-м?

— Прекрати.

Она замерла. Всего на мгновение я почувствовала, как дрогнули её пальцы.

— Что прекратить? — спросила она невинно, не поднимая головы.

— Притворяться. Ты же не просто так дулась. Что случилось?

— Ничего не случилось! — она подняла голову и улыбнулась ещё шире. — Всё хорошо! Просто Кира меня отшлёпала, и мне было обидно. Но теперь я её простила! И тебя простила! И вообще всё хорошо!

— Лия.

— Что — Лия? Я — Лия! Ты — Мила! Мы — сестрички! Давай обниматься!

Она прижалась ко мне крепче и снова замурлыкала. Но теперь это мурлыканье звучало как-то иначе. Натужно. Как будто она заставляла себя.

Я вздохнула и попыталась сесть. Лия не отпускала. Тогда я схватила её за плечи и аккуратно, но твёрдо отстранила от себя. Она дёрнулась, попыталась вырваться — но я держала.

— Лия, посмотри на меня.

Она замерла. Её огромные, зелёные, всё ещё сияющие глаза встретились с моими.

— Расскажи мне, — сказала я. — Что с тобой?

— Со мной всё хорошо!

— Ты врёшь. Ты всегда врёшь, когда говоришь, что всё хорошо.

— Я не вру!

— Врёшь. И я хочу понять — почему.

Она замолчала. Её медленно уши опустились. Хвост перестал метаться и лёг на кровать, как безжизненная верёвка. С её лица сползла ангельская улыбка.

— Не лезь не в своё дело, — произнесла она тихо. Без пищания или мурлыканья.

Я моргнула.

— Что?

— Ты не лезь, — повторила она. — Я же не лезу к тебе в душу, когда ты сидишь, смотришь в одну точку, уши опущены, а глаза пустые? Я всегда вижу. Но я же не спрашиваю. Потому что ты не хочешь говорить. И я не хочу!

Я замолчала. Она смотрела на меня — и в этом взгляде было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Она не просто обиделась. Она защищалась.

Да. Теперь я точно знаю: она не глупый ребёнок. Она всё понимает. Просто притворяется.

А значит... я должна продолжать давить. И тогда она всё расскажет.

Я подалась вперёд и снова схватила её за плечи. Мягко, но крепко. Она дёрнулась, попыталась вырваться — но я не отпустила.

— Лия, — произнесла я, глядя ей прямо в глаза, — ты не глупая. Ты никогда не была глупой. Ты умнее, чем хочешь казаться. И я это знаю. Так что хватит. Расскажи мне, что с тобой. Я не буду смеяться. Я не буду осуждать. Я просто хочу понять.

Она замерла. Её глаза расширились. На мгновение мне показалось, что она сейчас сломается — заплачет, или расскажет, или просто уткнётся в моё плечо и перестанет притворяться.

Но вместо этого она рассвирепела.

Её лицо исказилось в гримасе чистой, незамутнённой ярости. Глаза сузились, уши прижались к голове, хвост взметнулся трубой. И прежде чем я успела что-то сказать, она рванулась вперёд и вцепилась зубами в моё ухо.

На этот раз — по-настоящему.

Боль была ослепительной. Острой. Всей голове. Я вскрикнула и отдёрнулась, но она держала — её зубы сомкнулись на самом кончике уха, и каждая секунда отдавалась электрическим разрядом прямо в мозг. Я попыталась оттолкнуть её, но она висела на мне, как бульдог, и не разжимала челюстей.

— Ай! Лия! Отпусти!

Она разжала зубы только тогда, когда я дёрнулась изо всех сил. Я вырвалась, спрыгнула с кровати и прижалась спиной к стене, зажимая ухо ладонью. Боль пульсировала, отдаваясь в висках. На пальцах осталась кровь — немного, но достаточно, чтобы я поняла: она прокусила кожу.

Лия сидела на кровати, тяжело дыша, и смотрела на меня. Её губы были в моей крови. Глаза горели тем самым, диким, хищным огнём, который я уже видела однажды — когда она поймала меня ночью и пригрозила укусить, если я попытаюсь уйти. Только теперь это была не угроза. Это было действие.

— Я предупреждала, — произнесла она без малейшей капли раскаяния в голосе. — Спросишь ещё что-нибудь — укушу снова. Поняла?

Я стояла, прижимая ладонь к уху, и смотрела на неё. На эту маленькую, пушистую, милую лисичку, которая только что прокусила мне ухо до крови. На её глазах, в которых больше не было ни притворства, ни масок. Только дикая, отчаянная решимость зверя, загнанного в угол.

Она не скажет. Не сейчас. Может быть — никогда. Потому что маска ангелочка — это единственное, что у неё есть. Единственное, что защищает её от мира.

И если эту маску сорвать — она останется беззащитной. И она этого не допустит.

Я медленно опустила руку. Ухо всё ещё саднило, но кровь уже почти остановилась. Посмотрела на Лию. Она всё ещё сидела на кровати, напряжённая, как сжатая пружина, и ждала. Чего? Моего гнева? Наказания? Или, может быть, того, что я сейчас развернусь и уйду?

— Ладно, — сказала я.

Она моргнула.

— Ладно? — переспросила она, и в её голосе промелькнуло недоверие.

— Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но я здесь. И я никуда не уйду. Даже если ты мне все уши прокусишь. Поняла?

Она долго молчала. Потом её плечи медленно, очень медленно опустились. Хвост расслабился и лёг на кровать. Уши приподнялись — чуть-чуть. И она кивнула. Коротко. Едва заметно.

— Поняла, — прошептала она.

Я отлепилась от стены, подошла к кровати и села рядом. Она не отодвинулась. Я осторожно, медленно протянула руку и коснулась её головы. Провела ладонью по рыжим ушам. Она не мурлыкала. Просто сидела, закрыв глаза, и дышала. Её хвост скользнул по моей ноге и замер.

Мы сидели так долго. Очень долго. За окном темнело, и первые звёзды уже загорались над шпилем Академии.

Лия молчала, и я молчала. Слов не требовалось. Я не пробила её броню.

Мда. Ничего у меня не вышло. Но, может, оно и к лучшему. Может, не всё нужно вытаскивать наружу.

Лия, наконец, чуть расслабилась. Я почувствовала это по тому, как её плечи перестали быть каменными, а хвост медленно, почти незаметно скользнул по моей ноге и замер. Она подползла ко мне сзади и прижалась — мягко, всем телом. Я не отреагировала. Просто сидела и смотрела в стену, где когда-то висела картина.

Она посидела так немного, а потом буквально навалилась на меня. Я покачнулась, но устояла. Её руки обхватили мои плечи, нос уткнулся в затылок, а хвост снова обвил мою талию.

— Твои уши слишком мокрые, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — После ванной. Они холодные. Ты простудишься!

— Я не...

— Простудишься! Я знаю! Уши — это самое главное! Если уши замёрзнут, ты заболеешь, и у тебя будет насморк, и ты не сможешь меня гладить, потому что будешь чихать!

— Лия, это...

— Молчи! Я тебя согреваю!

Она прижалась своими ушами к моим. Её рыжая шёрстка была тёплой и пушистой, и от неё пахло мылом. Она потёрлась ухом о моё ухо, потом сменила угол, потом подышала на него горячим дыханием и снова прижалась. Её хвост при этом довольно подрагивал.

— Вот! — объявила она. — Теперь тепло! И не вздумай заболеть. Я запрещаю.

Тц. Снова натянула свою маску. Ну ладно. Потом до неё докопаюсь. Сейчас, кажется, бесполезно.

Дверь скрипнула. Я подняла голову.

Кира стояла на пороге — наконец-то чистая после ванны, с влажными волосами и в свежей рубашке.

Её лицо было спокойным, как всегда, но когда она увидела нас, оно застыло. Буквально окаменело. Глаза сузились, оценивая сцену: я сижу на кровати, красная, как помидор, а Лия прижимается ко мне сзади, обхватив руками, и трётся ушами о мои уши. Со стороны это выглядело...

Я поймала её взгляд. И покраснела ещё гуще. До кончиков ушей. До основания хвоста.

Как это объяснить?! Она же не поймёт, если я скажу «давила на Лию, а она в отместку покусала моё ухо и сейчас притворяется миленькой»!

Кира моргнула. Медленно. Очень медленно. Потом деликатно отвела взгляд в сторону, как будто не заметила ничего странного, и произнесла ровным, будничным тоном:

— Юлия приготовила ужин. Вам пора идти есть… Кхм. Обеим.

Я моментально взлетела с кровати, как подброшенная пружиной. Лия нахмурилась и проводила Киру злобным взглядом.

Кира пожала плечами, мол «а что я такого сказала?», и вышла в коридор. Я поспешила за ней. Лия, всё ещё хмурая, поплелась следом.

Мы спустились на первый этаж. За столом уже сидели все. Юлия с фингалом под глазом, но с прямой спиной и той самой, материнской улыбкой, которая означала: «Я приготовила ужин, и вы всё съедите, даже если не хотите».

Рядом с ней, уронив голову на скрещенные руки, полулежала Леона.

Она была пьяна. В стельку. В дрова. В хлам. Так пьяна, что даже Казик, который за свою жизнь перепробовал, кажется, все возможные стадии опьянения, смотрел на неё с искренним, почти благоговейным ужасом.

Её глаза смотрели в одну точку на столе, и в них не было ни ярости, ни боли, ни вообще чего-либо. Полная отрешённость.

Лия моментально переключилась в режим ангелочка. Она подлетела к Леоне и прильнула к её плечу, прижавшись щекой к рукаву.

— Тётя Леона! — защебетала она, заглядывая ей в лицо. — Ты такая красивая сегодня! Даже красивее, чем вчера! У тебя глаза блестят! Как звёздочки! Хочешь, я тебя обниму? И поглажу твои уши? Они у тебя такие пушистые! Самые пушистые в мире! Ну, после моих. Мои — самые-самые, а твои — вторые самые!

Леона не отреагировала. Вообще. Даже ухом не повела. Она продолжала смотреть в одну точку.

Ян сидел напротив и выглядел так, будто его пропустили через мясорубку. Под глазами залегли тёмные круги, а от рубашки воняло потом, кровью и клейстером. Видимо, бедолага в одиночку весь день занимался обоями.

Казик развалился на своём стуле с видом зверочеловека, который за сегодня не сделал вообще ничего — и гордился этим. Он лениво помешивал чай и поглядывал на Леону с опасливым любопытством.

Кира подошла к столу, окинула его придирчивым взглядом и чуть поправила тарелки, чтобы стояли симметрично. Потом принялась раскладывать приборы.

Юлия погладила меня по голове, когда я проходила мимо.

— Садись, маленькая кошечка~. Ужин готов. Сегодня рагу. И пирог. И чай с мятой~.

Я села. Лия, поняв, что Леону не пробить, переключилась на меня и тут же прилипла к моему боку, подставляя уши. Кира поставила перед ней тарелку с рагу. Лия вздохнула и взялась за вилку.

Я попробовала рагу на вкус. Идеально, как и всегда. Юлия всё также готовит безупречно.

Эх… Видимо, это значит, что мне-то не суждено научиться готовить.

Я окинула гостиную взглядом, чтобы попытаться сменить поток мыслей в более позитивное русло. Леона лежала головой на скрещенных руках. Глаза открыты, но в них ни проблеска разума. Юлия сидела напротив и делала вид, что всё в порядке, хотя фингал под глазом наливался всё темнее. Леона на неё не смотрела. Вообще.

Итак, попробуем восстановить последовательность действий.

Юлия, Леона и некий Александр жили в приюте. Были как брат и сёстры. Трое детей, брошенных в… По сути, тюрьму.

Они держались вместе, пока Юлия не стала настоятельницей, а Александру не исполнилось шестнадцать. И тогда его изгнали.

Юлия не остановила это. Не вступилась. Не использовала свою власть.

Почему? Из-за своего дурацкого морального кодекса. Она боялась, что единственный взрослый мужчина в монастыре неизбежно вызовет оргию.

И, положа руку на сердце, у неё действительно были основания так думать. Я видела, как местные обитательницы приставали к Якубу.

Якуб! Он краснел от одного взгляда и прятался за мою спину. Его осаждали так, будто он был последним мужчиной в мире. Даже тренироваться ему не давали спокойно — вечно находилась какая-нибудь «помощница», которая хотела поправить ему спину.

А Яна взять. Он же волк. Взрослый. И он жил в том же монастыре. Почему к нему не приставали?

Да наверняка потому, что Леона лично избивала в подворотне любую, кто покусится на её личного раба. Я не видела этого, но знаю, это было бы в её стиле. Она бы не стала бы жаловаться Юлии или вызывать охрану — она бы просто подкараулила конкурентку в тёмном углу и доступно объяснила, почему Яна трогать нельзя.

Так что Юлия, в общем-то, не была параноиком. Просто её страх стоил Леоне брата.

Леона на неё страшно обиделась… Это мягко сказано. Она возненавидела Юлию так, как можно ненавидеть только того, кого раньше любила. И тогда Юлия начала искать Александра. Подключила связи своей матери, но не нашла.

Александр исчез. Грязнокровный кот без фамилии, без документов, без ничего. Игла в стоге сена.

Юлия сказала об этом Леоне. Мол, мы не можем его найти, прости, давай жить дальше.

Леона не приняла этого. Она решила сделать всё по-своему. Вступила в Гильдию Воров — туда, где у Юлии были связи, где работала её мать, где можно было искать самой. Назло. Доказать. Найти.

И там её встретили с распростёртыми объятиями. Наверняка никто не сказал: «Мы тебя примем, обучим всему, а потом устроим хирургическую операцию».

Нет. Сначала — обучение, тренировки, задания. А когда она уже была внутри, когда отступать было поздно, ей сообщили, что есть такой обряд посвящения. Что все агенты-женщины проходят через это. Что это стандартная процедура. Отказываться было нельзя.

Разумеется, сложим два плюс два... и получим пять.

Леона обвинила в этой операции Юлию. Конечно, обвинила.

Юлия была дочерью главы. Она наверняка знала об этом обряде. Знала — и не сказала. Или, может, не знала? Может, Виктория не посвящала дочь в детали кадровой политики?

Но с точки зрения Леоны это неважно. Она поверила в первый вариант. Так проще. Так больнее. Так у неё есть враг, которого можно ненавидеть.

Юлия пыталась помочь. Искала информацию — и наткнулась на историю моих родителей. Наверняка из этого выяснила что-то про эфиросферу. Но всё это бесполезно, потому что запретные заклинания — это игра со смертью, а Юлия не рискует попусту.

И выходит, с точки зрения Леоны... Юлия убила её брата и сломала ей лично жизнь.

Ну... Как бы... И ведь с такой логикой даже и не поспорить?

Я посмотрела на Леону. Она не шевелилась. Её уши безвольно лежали на столе. Я перевела взгляд на Юлию — та помешивала чай и улыбалась, но улыбка была натянутой.

А даже если и поспорить... Что толку? По факту Леона уже стерилизована. И помочь ей никак не выйдет.

В самом деле, можно было бы попробовать биотрансмутацию. Теоретически.

Я уже отрастила себе когти — получилось.

Правда, потом я чуть не убила Лию, порвала колготки, поцарапала Юлию во сне и в итоге попросила обломать их.

Но технически — работает!

Только вот ногти — это одно. А репродуктивная система — совсем другое. Я даже с рёбрами не справилась. Одна ошибка в транслите… И вместо восстановления начнётся бесконтрольный рост.

Я не хочу убить Леону страшной смертью. Она мне, вообще-то, дорога.

Значит... помочь в теории возможно только с данными исследования моего отца. Но они уничтожены.

Академия Магии отреагировала на нарушение закона, конфисковала всё, что он написал, и... уничтожила?

Хм. Академия Магии… Изучает магию… В том числе запретную…

Есть ли шанс... что они оставили эти исследования? Просто на всякий случай засекретили?

Академия — это не полиция. Это учёные. А учёные не уничтожают знания.

Они их прячут. За семью печатями, под грифом «особо опасно», в подвалах, о которых знают только избранные.

Если записи отца где-то и сохранились, то только там.

Ну, быть может... может быть, это… шанс?

Я подняла голову и посмотрела на Леону. Она всё ещё лежала на столе. Её пальцы, сжимавшие пустую кружку, чуть дрожали.

Я не могу вернуть ей Александра. Я не могу отменить то, что с ней сделали. Но, возможно... возможно, я смогу дать ей надежду?

Я отложила вилку и задумалась. Но додумать не успела — Лия силой потянула меня в спальню.

Мы поднялись в спальню, когда за окном уже совсем стемнело. Лия всё ещё хмурилась после нашей ссоры, но её хвост уже начал подрагивать в предвкушении — видимо, перспектива спать в тепле и в обнимку перевешивала любые обиды.

Кира вошла в комнату, окинула кровать придирчивым взглядом и решительно сдёрнула старое одеяло.

— Простыня смята, — объявила она. — Я перестелю.

— Она же чистая, — заметила я. — Мы только вчера стелили.

— Она смята, — повторила Кира тоном, не терпящим возражений. — На ней спали. На ней лежали. На ней... — она бросила короткий взгляд на Лию, — ...кувыркались. Я перестелю.

Я не стала спорить. Спорить с Кирой, когда дело касалось порядка, было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Я села на пол и принялась наблюдать. Кира работала быстро и методично: сдёрнула старую ткань, сложила её ровно, уголок к уголку, убрала в сторону, взяла свежую. Взмах — и простыня взмыла в воздух, как парус, а потом плавно опустилась на матрас.

Кира провела ладонями по ткани, разглаживая каждую складочку, и уже потянулась за одеялом, когда Лия издала боевой клич.

— Обнимашки!

Она прыгнула. С разбегу. Прямо на свежую, идеально ровную, только что застеленную простыню. Приземлилась на четвереньки, раскинула руки и ноги, и её хвост заметался по ткани, сминая все складки, которые Кира только что разгладила.

— Лия! — возмутилась Кира. — Я только что...

— Обнимашки втроём! — перебила Лия, и её глаза сияли тем самым, невинно-требовательным блеском. — Ты, я и Мила! Прямо сейчас! Это обязательно!

— Ты смяла простыню!

— Простыня счастлива! Её обнимают! Мила, иди сюда!

Я подавила смешок и поднялась. Лия уже тянула ко мне руки.

Я сделала шаг к кровати, но Лия, не дожидаясь, пока я лягу сама, схватила меня за руку и дёрнула на себя. Я потеряла равновесие и рухнула прямо на неё — вернее, на неё и на Киру одновременно, потому что Кира как раз наклонилась, чтобы поправить одеяло.

Мы свалились в одну кучу.

Лия взвизгнула — на этот раз радостно, Кира издала сдавленный звук протеста, а я просто лежала, распластавшись поперёк них обеих.

Если так подумать, меня роняют на кровать минимум раз в день. Может, завести дневник? «День сто сорок седьмой: снова упала. На этот раз — на сестёр. Прогноз на завтра: упаду опять».

— Слезь, — процедила Кира, пытаясь выбраться из-под меня.

— Не слезай! — потребовала Лия с другой стороны и обхватила меня обеими руками. — Ты тёплая! И Кира тёплая! Мы все тёплые! Это самые лучшие обнимашки!

Кира что-то проворчала, но вырываться перестала. Я осторожно перекатилась на бок, и Лия немедленно прижалась к моему плечу, а Кира, всё ещё хмурясь, устроилась с другой стороны. Её хвост скользнул по моей ноге, и я услышала, как она тихо, едва слышно вздохнула.

— Простыня всё равно уже смята, — пробормотала она обречённо. — Можно и спать.

— Ура! — прошептала Лия и обвила мой хвост своим. Кира, помедлив секунду, тоже скрутила свой хвост с нашими. Три хвоста сплелись в один пушистый узел.

Дверь скрипнула.

Я приподняла голову. На пороге стояла Юлия.

В одной руке — свеча, в другой — какая-то тонкая книжица. Она замерла, увидев нас троих, сплетённых в один клубок на скомканной простыне, и её лицо медленно, очень медленно озарилось светом. Глаза заблестели, уши встали торчком, а ладони сами собой прижались к груди.

— Мои девочки~, — прошептала она, и в её голосе дрожали слёзы умиления. — Такие дружные~. Такие пушистенькие~. Прямо как три котёночка в одной корзиночке~.

— Мы не котята, — буркнула я, но мой хвост предательски дрогнул.

— Конечно, нет~, — согласилась Юлия и погладила меня по голове. — Вы — мои доченьки~. А это ещё лучше~.

Она присела на край кровати (та жалобно скрипнула под дополнительным весом) и раскрыла книгу.

— Я почитаю вам сказку~. На ночь~. Как в детстве~.

— Мне в детстве никто не читал сказок, — сказала я. — Родители были слишком заняты.

— Мне тоже, — тихо добавила Кира.

— И мне, — прошептала Лия, и на мгновение её маска дрогнула.

Юлия посмотрела на нас, и в её глазах промелькнуло что-то очень грустное. Но она тут же улыбнулась.

— Значит, навёрстываем~, — сказала она и открыла книгу. — Жила-была одна маленькая звёздочка...

Она читала тихо, мягко, растягивая гласные, и её голос обволакивал, как тёплое одеяло. Лия засопела первой — её хвост, скрученный с моим, чуть дрогнул и расслабился. Кира продержалась дольше, но и её дыхание постепенно выровнялось. Я лежала и слушала, как Юлия читает про звёздочку, которая боялась упасть, но потом поняла, что небо — это тоже дом.

Глупая сказка. Детская. Но отчего-то из глаз чуть не потекли слёзы.

Юлия закрыла книгу и поставила свечу на тумбочку. Потом наклонилась и поцеловала Лию в лоб.

— Сладких снов, маленькая лисичка~.

Потом Киру и меня.

— Сладких снов, мои маленькие кошечки~.

И направилась к двери. Уже на пороге обернулась и прошептала:

— Я люблю вас~. Всех троих~. Моя семья~.

Дверь тихо закрылась.

Хах. Сказка на ночь. Поцелуй в лоб. «Моя семья»…

Я закрыла глаза и провалилась в сон.