С утра нас подняли ни свет ни заря. Фрейлины ворвались в комнату Марии с таким рвением, будто от скорости сборов зависела их жизнь. Они сдёрнули с нас одеяла, вытряхнули из кровати и принялись упаковывать вещи — платья, бельё, обувь, украшения, какие-то шкатулки. Всё летело в огромные дорожные сундуки с королевскими гербами.

Я сонно моргала, сидя на краю кровати, пока Мария пыталась отбиться от особо ретивой фрейлины, которая норовила зачесать ей гриву в какую-то немыслимую причёску.

— Это месть, — прошептала мне Мария, когда фрейлина на секунду отвернулась. — За всё. За переплетённые хвосты, за браслет, за то, что ты моя служанка. Они рады сплавить нас подальше.

Я только хмыкнула. Ну и пусть. Зато впереди дорога, а значит — никаких фрейлин, никаких придворных, никакого Войцеха с его пошлыми шутками. Только мы и открытое небо. Ну, и Якуб где-то там, у озера.

Но о нём я старалась не думать с утра пораньше.

Когда сборы наконец закончились, мы с Марией, слегка помятые, но довольные, отправились в обеденный зал. Идти просто в обнимку было неудобно — она чуть выше, я ниже, шаг сбивался. А вот скрутить хвосты оказалось на удивление удобно. Мы шагали в ногу, чувствуя тепло друг друга через переплетённую шерсть, и это было довольно уютно.

Придворные, встречавшиеся по пути, отводили глаза — кажется, их иммунитет наконец-то достиг предела: они просто перестали реагировать на нас, как на что-то из ряда вон. Или, может, просто смирились. Или ждали, когда мы наконец уедем и перестанем мозолить им глаза.

В обеденном зале всё было по-прежнему. Та же дыра в стене, что и вчера — огромная, с рваными краями, через которую виднелся сад. Куски штукатурки и кирпича так и лежали грудой у пролома, и никто даже не попытался их убрать. Паромобиль уже оттащили в сторону, но его помятый остов всё ещё стоял неподалёку, как памятник королевскому безумию.

Я всмотрелась в пролом. Странно. Стена разрушена так, будто Король на полной скорости въехал прямо в неё, но за стеной, в саду, ни одно дерево не пострадало, ни одна клумба не была задета. Даже трава примята ровно настолько, насколько нужно, чтобы проехать к пролому.

Как будто он нарочно вывернул руль в последний момент и врезался в стену, хотя до этого ехал совершенно нормально. Может, он каждый раз устраивает эти эффектные появления специально? Чтобы все думали, что он безумный пьяница, а на самом деле…

Нет, бред. Слишком сложно для алкаша. Или нет? Может, и это игра? Но зачем? Чтобы его считали безобидным посмешищем и не воспринимали всерьёз?

Я отогнала мысль. Слишком много чести.

Мы поели — быстро, без церемоний, под неодобрительными взглядами всё ещё присутствующих аристократов. Запили сладким чаем. Мария вдруг оживилась, схватила меня за руку и потащила в купальню. Я, вспомнив наставления из книг по биологии, заметила:

— Купаться после еды вредно. Может стошнить.

Она расхохоталась — легко, искренне, как в старые добрые времена до всей этой депрессии.

— Ну и что! Если тебя стошнит — пойдём и позавтракаем ещё раз! На кухне еды навалом, кухарка не обеднеет. А я заодно посмотрю на её лицо, когда мы вернёмся за добавкой.

Я фыркнула. Весомый аргумент. И мы пошли плескаться в бассейне.

Мария, как обычно, намешала себе какой-то безалкогольный коктейль и теперь потягивала его, лёжа на воде и глядя в потолок. Я сидела на бортике, опустив ноги в горячую воду, и смотрела, как пар поднимается к сводам. Мы молчали. Но это была хорошая тишина. Тёплая, живая.

Я думала о Якубе. О том, какой он? Мария сказала — он не плохой, но странный. Вечно копается в механизмах, подарил часы. Игнорирует её. Может, это и к лучшему. Если он не будет лезть к ней, не будет требовать выполнения «супружеских обязанностей». Может, он вообще асексуален, как некоторые учёные, погружённые только в свои исследования.

Мария вдруг плеснула в меня водой, вырывая из раздумий.

— Эй, ты чего застыла? Лезь давай, вода — огонь!

Я фыркнула, но послушно сползла в ванную-бассейн. Горячая вода обняла тело, и я блаженно выдохнула. Мария подплыла ближе, прижалась плечом и снова уставилась в потолок. Её хвост под водой нашёл мой и легонько обвил. Я не возражала. Так мы и сидели в горячей воде, пока пальцы не сморщились, а потом, смеясь, выбрались и, закутавшись в полотенца, побежали переодеваться в дорожное.

Нас погрузили в паромобиль — дорогой, блестящий тёмным лаком, с мягкими кожаными сиденьями и гербом королевской семьи на дверце. Внутри пахло дорогой обивкой и лёгким ароматом духов — кажется, предыдущим пассажиром была Королева. Я устроилась на заднем сиденье, Мария тут же захватила всё остальное заднее сиденье, разлегшись и положив голову мне на колени. Я рассеянно перебирала её белоснежные волосы, пока паромобиль пыхтел и выруливал за ворота дворца. Двое гвардейцев — молодых волков в парадных мундирах — заняли места впереди.

Один сидел за рулём, второй — рядом, с пневматической винтовкой между колен. Оба волки, оба грязнокровные. Не то чтобы это было редкостью в армии — грязнокровные считались отличным пушечным мясом, их не жалко. У водителя были забавные висячие уши, как у собаки-дворняжки — длинные, мягкие, безвольно болтающиеся при каждом толчке. Бедолага, наверное, его унижает каждый встречный. Это даже хуже, чем моя полоска на хвосте — ту хотя бы можно спрятать под плащом, а уши не спрячешь.

А второй мне показался смутно знакомым. Ну и ладно — за последние дни я во дворце видела целую армию этих гвардейцев, их всех и не упомнишь.

И всё равно. Никакой армии, никакого конвоя из десятка всадников, никаких фрейлин. Двое гвардейцев и мы.

Вообще, охрана выглядела на удивление бедно. Я ожидала, что принцессу будут перевозить под конвоем в целую армию — десяток гвардейцев, маг, может, даже Виктория с кинжалами наготове. Особенно учитывая, что о командировке принцессы заявили на весь двор, на банкете. Теперь каждый встречный знал, куда и когда мы едем.

Стоп-стоп-стоп.

Я замерла, перестав гладить Марию. Это же ловушка. Очевидная, наглая, как та дыра в стене. Королева не просто так отправила нас с минимальной охраной и во всеуслышание объявила маршрут.

Она хочет, чтобы на нас напали? Зачем? Чтобы убить Марию? Но зачем ей убивать собственную дочь? Наследницу? Если только…

Вдох-выдох. Думаем.

Кто сказал, что убить? Не обязательно убивать. Мария — принцесса, единственная наследница престола. Но она уже помолвлена с Якубом. Если с ней что-то случится — если её похитят, — это будет повод для чего-то. Для войны? Для усиления влияния Королевы? Для смены власти?

Или, наоборот, Королева надеется, что в дороге Марию «скомпрометируют» — и тогда брак с Якубом станет невозможен, а сама Мария окажется опозоренной и полностью зависимой от матери?

Кому вообще может понадобиться принцесса? Только извращенцам каким-то, которым нравятся маленькие кошкодевочки. Да, и меня наверняка для этого отправили — чтобы у похитителей был выбор: две девочки для разнообразия. Одна — чистокровная принцесса, вторая — грязнокровка, которую не жалко сломать первой, чтобы принцесса заранее видела, что с ней будет, и стала послушной. Отличный план, Ваше Величество. Просто великолепный. Надёжный, как швейцарские часы, если я правильно поняла.

Я вздохнула. Эх, опять меня мысли уносят куда-то не туда. Слишком много фантазий. Слишком много времени провела с Войцехом, наслушалась его грязных намёков. Не буду говорить про свои теории Марии — она и так меня за какую-то извращенку держит. Ещё решит, что я окончательно спятила.

Я снова принялась гладить Марию по голове. Она, кажется, задремала у меня на коленях, мирно посапывая и даже не подозревая о моих параноидальных мыслях. Ну и пусть спит.

Незачем подтверждать этот бред. Лучше просто быть настороже. Смотреть в окно. Прислушиваться. И, если что, успеть прочитать заклинание раньше, чем нас убьют или похитят. Или и то, и другое. В конце концов, я теперь маг. Почти. Начинающий. Но маг.

Паромобиль катил по мощёной дороге, оставляя позади городские кварталы и фабричные окраины. За окном замелькали сначала поля, потом перелески.

Каждые тридцать километров котёл требовал воды, а бункер — угля. Мы останавливались на специальных заправках — маленьких станциях с ветряными насосами и грудами чёрного топлива под навесами. Гвардейцы неспешно заправляли паромобиль, а мы с Марией сидели в салоне, обмахиваясь веерами, или шли в ближайшую лавку — купить засахаренных орешков, лимонада, свежих булочек.

Мария, против ожидания, была в восторге от этих остановок. Она с любопытством разглядывала каждую лавчонку, каждую захудалую заправку, словно это был не унылый тракт, а парк развлечений.

— Смотри, какая башня смешная! — тыкала она пальцем в покосившуюся водокачку. — А вон там коза! Живая!

Я бурчала что-то про то, что мы тянемся как мёртвые, и что эти наглые гвардейцы вообще-то везут принцессу, а не мешки с картошкой. Но она лишь отмахивалась — ей, кажется, нравилась каждая минута этого медленного, нелепого путешествия.

Останавливались мы не только на заправках. Периодически паромобиль просто съезжал на обочину, и оба волка выходили покурить сигары.

Серьёзно. Они просто стояли, облокотившись на капот, и пускали в небо клубы вонючего дыма, пока мы сидели внутри и ждали. У меня не было слов. Мария только хихикала, глядя на моё лицо, и говорила, что я слишком серьёзная.

Мы ползли со скоростью улиток. Сначала поля, потом перелески, а теперь — лес. Глухой, тёмный, с нависающими ветвями и сырым запахом прелой листвы. Прямо жопа мира. Паромобиль катился, как будто сам был при смерти — пыхтел, скрипел, еле тащился по разбитой колее.

Посреди дороги лежало дерево. Старое, толстое, перегородившее путь от обочины до обочины. Я напряглась. Вот оно. Сейчас из кустов выскочат бандиты, или убийцы, или те самые похитители из моих параноидальных фантазий. Я была готова.

Но два волка просто вышли из паромобиля. Переглянулись, вздохнули — так, будто дерево на дороге было для них не более чем досадной помехой, вроде лужи, — взялись за ствол и оттащили его на обочину. Без паники, без оглядки, без оружия. Полчаса — и путь свободен. Они отряхнули руки, закурили по сигаре и забрались обратно. Паромобиль зашипел и покатил дальше.

Я сидела, открыв рот. Мария, которая даже не проснулась толком, пробормотала что-то про «ещё одну остановку» и снова засопела.

Стооооооооп. Что-то здесь не так.

Если это была ловушка — где нападавшие? Они что, просто бросили дерево и ушли? Или…

Мы тащились со скоростью улитки: полчаса на каждой заправке, бесконечные перекуры, Мария, скупающая закуски в придорожных лавках.

А что, если мы нарочно так медленно ехали? Что, если наш маршрут и время были известны заранее — и те, кто хотел на нас напасть, тоже знали? Но они ждали нас в одном месте, а мы ползли как сонные мухи, и в итоге… их встретил кто-то другой. Кто-то, кто ехал впереди или позади, скрытый от глаз. Скрытая охрана. И пока мы глазели на пейзажи, они уже сделали свою работу. Убрали тех, кто готовил покушение.

Я покосилась на гвардейцев. Те сидели впереди с абсолютно невозмутимым видом. Водитель даже что-то насвистывал. Я перевела взгляд на Марию — она спала, безмятежно посапывая у меня на коленях. То ли не догадалась, то ли ей было плевать, потому что рядом есть я, а всё остальное не важно.

На всякий случай я ещё раз проверила, легко ли вынимается из-под её платья наш пневматический пистолет. Легко. Вот и славно.

Через пару часов, Мария, выспавшись, проснулась напряжённой и замкнутой. Она почти не разговаривала — только смотрела в окно, прижав уши, и её хвост лежал на сиденье безвольно, как забытая верёвка. Я пыталась её растормошить, но все мои попытки разбивались о глухую стену молчания.

— Ну что, крольчиха, — выдавила она наконец, даже не повернувшись, — готова к встрече с моим суженым?

Это прозвучало жалко. Не как её обычные ехидные подколки, а как попытка зацепиться за привычный ритуал, когда внутри всё дрожит. Я не стала огрызаться.

— Мария, — тихо позвала я.

Она вздрогнула, и её плечи опустились.

— Я боюсь, Мила, — сказала она шёпотом, всё ещё глядя в окно. — Не его. Якуб, наверное, и правда не плохой. Просто… он — это всё. Понимаешь? Он — моё будущее. То, которое выбрали за меня. То, от которого я никогда не смогу сбежать. Я не хочу замуж. Не сейчас. Не так. Не за того, кого я даже не знаю.

Я молчала. Слова были не нужны. Я просто взяла её за руку и сжала. Она сжала в ответ, и так мы просидели весь оставшийся путь, пока за окнами сгущались сумерки, а лес становился всё гуще.

Мы подъехали к поместью глубокой ночью. Паромобиль, устало прошипев напоследок, замер у освещённого крыльца. Я помогла сонной Марии выбраться из салона и наконец подняла глаза на того, кто вышел нас встречать.

Якуб оказался… не таким. Я ожидала угрюмого чудака в замасленном фартуке, который буркнет приветствие и тут же уткнётся в свои шестерёнки. Но с крыльца спускался высокий, статный лев-альбинос с коротко стриженной белоснежной причёской и голубыми глазами — один в один Мария, только в мужском костюме. Он держал спину неестественно прямо, а улыбка на его лице казалась приклеенной.

— Добро пожаловать! — произнёс он, стараясь звучать приветливо. — Я очень рад, что вы наконец добрались. Дорога, должно быть, утомительная. Проходите, проходите, тут всё уже готово.

Мария даже не взглянула на него. Она прошла мимо, чеканя шаг, и бросила через плечо:

— Мы устали. Покажи, где наши комнаты.

Якуб побледнел. Его улыбка на мгновение дрогнула, обнажив под собой чистый, неприкрытый ужас. Но он тут же справился с собой, растянул губы ещё шире и повернулся ко мне, явно ища спасения.

— А вы, должно быть, Мила? — его голос предательски дрогнул. — Мария о вас писала. То есть… не писала, но я слышал. В смысле… — он запнулся, запутавшись в словах. — Я хотел сказать, что рад познакомиться. Добро пожаловать в наше поместье. Здесь красивое озеро, и лес, и…

Он осёкся, заметив что-то. Его взгляд упал на мой хвост, на браслет, поблёскивающий в свете фонарей. Его глаза расширились — он явно понял, что такая, как я, не должна носить подобное украшение. Но он быстро осёкся, покраснел и затараторил:

— Простите, я не хотел… я не подумал… Это совершенно не моё дело. Я не осуждаю, правда. Просто вы… А я… Простите.

— Ничего страшного, — сказала я спокойно. — Это подарок Марии.

Якуб выдохнул, явно радуясь, что его не послали куда подальше. Я смотрела на него и видела то, чего, наверное, не замечала Мария: его пальцы, сжатые в карманах, дрожали. Его уши, как и у неё, были чуть прижаты — не от высокомерия, а от постоянного напряжения.

— Пойдёмте, — сказал он, справившись с голосом, и повёл нас в дом.

Мы поднялись на второй этаж. Якуб открыл дверь в просторную, богато обставленную спальню. В центре стояла огромная кровать — явно рассчитанная на двоих, с пышным балдахином и горой подушек. Мария замерла на пороге, увидев её. Её лицо окаменело.

— Значит, вот как? — произнесла она ледяным тоном, от которого даже у меня по спине пробежал холодок. — Сразу к делу? Ни «здравствуй», ни «как прошла дорога», а сразу в постель? Как это… практично.

Якуб побелел так, что стал почти прозрачным. Его рот открылся и закрылся, не издав ни звука. Он выглядел так, будто его ударили под дых.

— Я не… Это не… — пролепетал он. — Это комната для гостей. Самая большая. Я подумал, что вам будет удобнее вдвоём. Я сплю в другом крыле. Совсем в другом.

Мария сверлила его взглядом, и я видела, как она борется с желанием развернуться и уйти прямо сейчас. Я тронула её за руку.

— Мария, — тихо сказала я. — Он правда не это имел в виду. Посмотри на него.

Она выдохнула, и её плечи чуть опустились. Якуб, осмелев, быстро забормотал:

— Я сейчас пришлю горничную. Она принесёт ужин. Или завтрак. Или что захотите. И я могу перенести свои вещи, если нужно. Всё что угодно. Только скажите.

— Не надо, — буркнула Мария и, отпустив мою руку, устало опустилась на край кровати.

Якуб помялся, не зная, прощён он или нет, и тихо вышел, притворив за собой дверь. Я села рядом с Марией и молча взяла её за руку. 

Она сидела на краю огромной кровати, сжимая в руках пневматический пистолет, который я и не заметила, как она достала из-под платья. Вид у неё был такой, будто она сейчас действительно пойдёт и пристрелит Якуба. Как Ивана на крыше. Я вздохнула и села рядом.

— Мария, ты должна пойти покушать, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Да, он тебе не нравится. Но хотя бы пару ложечек, ради меня?

Она не ответила, только сжала пистолет крепче. Я взяла её за свободную руку и потянула. Она упёрлась, хах. Ну конечно. Против её физического усиления у меня нет ни шанса — если она не захочет встать, я её не сдвину. Но у меня был козырь.

— Если пойдёшь, я так и быть, скажу что я крольчиха.

Она пробурчала что-то вроде «вот раз ты крольчиха, то и ложись с ним», но встала. Я видела, как в её глазах мелькнул интерес пополам с ехидством. Она явно предвкушала моё унижение.

Нас встретили в огромном зале с камином, длинным столом, накрытым на четверых, и свечами в тяжёлых канделябрах. Якуб ждал нас стоя — плечи расправлены, на губах лёгкая, почти светская улыбка. Но я видела, как дрогнули его уши, когда Мария встретилась с ним взглядом, и как пальцы, сжимавшие спинку стула, побелели.

За его спиной, в глубоком кресле у камина, сидел пан Ольгерд — отец Якуба, такой же беловолосый лев-альбинос, только старше, с резкими чертами лица и тяжёлым, ничего не выражающим взглядом. Он не поздоровался, не встал, лишь коротко кивнул, когда мы вошли, и вернулся к своему бокалу.

Якуб отодвинул для Марии стул. Она проигнорировала и села с другой стороны, как можно дальше от него. Якуб на мгновение замер, потом обошёл стол и сел напротив нас, стараясь сохранить лицо.

— Рад, что вы добрались без приключений, — произнёс он, и я заметила, как его голос дрогнул на слове «рад». — Надеюсь, комната вас устроит? Если что-то не так — только скажите, я распоряжусь.

Мария не ответила. Она сидела, глядя в свою тарелку, и её лицо было каменным. Якуб выждал пару секунд, потом перевёл взгляд на меня.

— Всё прекрасно, — сказала я, чувствуя себя переводчиком при глухонемых. — Комната чудесная. Озеро красивое. Дорога, правда, утомительная — мы еле доехали.

— Да, я понимаю, — закивал Якуб, явно благодарный за любую реакцию. — Дороги у нас тут не самые лучшие. Я распорядился, чтобы приготовили горячей воды, если захотите ванну. И ужин сейчас подадут. Надеюсь, вам понравится.

Он говорил это всё мне, потому что Мария упорно молчала. Я видела, как он борется с желанием замолчать и уткнуться в тарелку — его пальцы теребили край скатерти, а уши то и дело подёргивались. Он был зажат до предела, но продолжал играть роль радушного хозяина.

Когда подали первое блюдо, Якуб предпринял ещё одну попытку. Он откашлялся, расправил плечи и, глядя на Марию, начал:

— Я тут как раз закончил чинить старый паровой двигатель. Тот, что стоит в мастерской. Очень интересная конструкция, на самом деле. Вы, наверное, видели похожий на заправке? Там принцип основан на…

И он затараторил. Быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое: про давление пара, про золотники, про то, как он модифицировал клапаны, чтобы снизить расход угля. Его руки ожили, рисуя в воздухе невидимые схемы, а глаза наконец-то заблестели — но не от радости, а от нервного напряжения. Мария закатила глаза и демонстративно уткнулась в тарелку.

Я же сидела и думала: разве это та тема, которая должна быть интересна двум девочкам? Он что, правда думает, что мы — точнее, она — будем в восторге от паровых котлов? Это даже не смешно. Это грустно. Он понятия не имеет, о чём говорить с невестой. Просто несёт единственное, в чём разбирается, потому что не знает, как ещё заполнить тишину.

Якуб осёкся на полуслове, замолчал и уставился в свою тарелку с таким видом, будто только что провалил экзамен. Его щёки чуть порозовели. Повисла тишина, и я слышала, как булькает вино, которое пан Ольгерд методично подливал себе в бокал.

— Очень интересно, — сказала я, прерывая эту неловкость. — Про клапаны. Я никогда не думала, как это работает.

Якуб поднял голову и посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что подарила ему что-то ценное. Его губы дрогнули в робкой, неуверенной улыбке.

— Правда? Я могу показать мастерскую. Если хочешь. И ты, Мария, тоже… если захочешь.

Мария не ответила. Но её хвост, лежавший на полу, чуть сдвинулся в мою сторону и легонько коснулся моего. Я не знала, что это значит, но на всякий случай восприняла как хороший знак.

Ужин продолжался в тишине, нарушаемой только звоном приборов и бульканьем вина в бокале пана Ольгерда. Он за весь вечер не произнёс ни слова — просто сидел во главе стола и пил. Не пьянея. Методично, как машина. Якуб изредка бросал на него короткие взгляды, но ничего не говорил.

Я переводила взгляд с одного на другого и думала: вот она, та самая «семья», о которой так пекутся аристократы. Молчаливый алкоголик-отец, запуганный сын, невеста, готовая пристрелить и того, и другого. И я. Грязнокровка. Сижу между ними и пытаюсь не дать им перегрызть друг другу глотки.

— Ещё чаю? — тихо спросил Якуб, обращаясь ко мне.

— Да, спасибо, — ответила я.

Он налил мне чаю, и его рука дрожала.

После ужина Мария просто рухнула на кровать, не раздеваясь. Лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Её спина вздрагивала от того молчаливого напряжения, которое копилось весь вечер. Я села рядом и легонько тронула её за плечо.

— Мария, — позвала я. — Там озеро. Прямо за окном. Давай искупаемся.

Она что-то пробурчала в подушку — неразборчиво, но явно не согласное.

— Ну правда, — я легонько потянула её за руку. — Тут красиво. Тихо. Никто не кричит, не тычет пальцем. Даже слуги здесь грязнокровные, и им всё равно. Якуб не пытался меня унизить, пан Ольгерд вообще молчал. Это же почти рай. Пойдём.

В ответ она зашипела, как рассерженная кошка, и оттолкнула меня ногой. Прямо в бок. Больно, между прочим. Я пошатнулась и едва не свалилась с кровати.

— Ладно! — я подняла руки, сдаваясь. — Лежи. Дуйся. А я пойду одна. Буду плескаться в озере, любоваться звёздами и наслаждаться свободой. Без тебя.

Она не ответила. Только сильнее зарылась в подушку, и её хвост нервно хлестнул по одеялу.

Пф, ну и ладно. Пускай эта злюка себе лежит. Я накинула лёгкую тунику, сунула ноги в мягкие туфли и выскользнула за дверь.

Честно говоря, мне тут и правда нравилось. Поместье у озера совсем не походило на дворец. Здесь не было фальшивых улыбок, косых взглядов, перешёптываний за спиной. Слуги — в основном грязнокровные — двигались тихо и без подобострастия, но и без презрения. Они делали свою работу, и им, кажется, было искренне наплевать, кто я такая. Даже браслет на моём хвосте не вызывал здесь ни шока, ни ярости.

Пан Ольгерд… он странный. Я вспомнила, как он сидел во главе стола — молчаливый, с ничего не выражающим лицом, методично подливая вино. Не пьянел. Не злился. Не пытался заговорить. Просто был. Как будто в чём-то глубоко разочарован. В чём именно — я не знала, и лезть не собиралась. Он мне не мешает, и хорошо.

Я спустилась по тропинке к озеру. Вода была чёрной и гладкой, как зеркало, и в ней отражались звёзды — огромные, яркие, совсем не такие, как в городе. Здесь, вдали от фабричного дыма и дворцовой суеты, небо казалось выше и чище. Я сбросила туфли, вошла в воду по щиколотку. Тёплая. Лето. Я закрыла глаза и вдохнула ночной воздух, пахнущий хвоей и водой. Впервые за долгое время я чувствовала что-то похожее на покой.

Мария всё ещё дулась в подушку. Я не злилась. Я понимала: для неё этот ужин значил больше, чем для меня. Её будущее сидело напротив, и оно было неловким, дрожащим, пытающимся быть дружелюбным. И от этого, наверное, было только хуже. Якуб — не монстр. Но он — часть её несвободы. И ей нужно было время, чтобы это переварить.

Конечно, я грязнокровная, и мне никак не сравниться с чистокровными котами в пассивном усилении слуха магией. Но физически мой слух всё равно кошачий и довольно неплохой.

Я уже собиралась выйти из воды и вернуться в дом, когда услышала тихий плеск. Не волны — что-то иное, ритмичное. Я замерла, прислушалась. Звук доносился с пирса, что уходил в озеро на десяток метров. Я бесшумно, как в шахте, прокралась вдоль берега, прячась за кустами.

Якуб сидел на стуле у самого края пирса, держал удочку и смотрел на поплавок с таким несчастным выражением лица, будто это не рыбалка, а похороны. Его плечи были опущены, хвост безвольно свешивался со стула, а в глазах застыла та самая пустота, которую я слишком хорошо знала. Он даже не заметил, как я подкралась.

Всё моё существо говорило мне сделать это. Но это же некультурно. Но Мария так сделала при нашей первой встрече. Но она-то принцесса, ей можно, а я грязнокровка, мне за такое могут и голову оторвать. Но Якуб выглядит таким беспомощным.

Ай, плевать. Сам виноват, что расслабился. Я подошла вплотную, наклонилась к его уху и со всей дури рявкнула:

— НЕ СПИ, КОТ!!!

Он вздрогнул. Даже не вздрогнул — его словно подбросило. Стул качнулся назад, Якуб попытался вскочить, потерял равновесие, врезался в меня, и мы оба с громким всплеском полетели в воду.

Эффект превзошёл все ожидания. Якуб вздрогнул так, будто его ударило молнией. Стул под ним угрожающе качнулся назад, он попытался вскочить, потерял равновесие, поскользнулся и полетел прямо на меня. Я не успела увернуться — его локоть врезался мне в плечо, и мы оба с грохотом рухнули в воду.

Я успела почувствовать только резкую боль в затылке, когда моя голова встретилась с краем пирса. Мир поплыл, стал серым и мягким. Кажется, я тону…

Очнулась я на берегу. Надо мной склонился Якуб — мокрый насквозь, с бешеными от ужаса глазами, — и делал мне искусственное дыхание. Его руки давили мне на грудь в ритме сердца, а сам он бормотал, захлёбываясь:

— Пожалуйста, не умирай, пожалуйста, я не хотел, я не рассчитал, я не хотел…

Я закашлялась, выплёвывая воду, и он отдёрнул руки, будто обжёгся. В его глазах стояли настоящие слёзы. Он тараторил без остановки, что это он во всём виноват, что он не должен был так реагировать, что он меня чуть не убил, что он никогда себе этого не простит.

Хах. А ведь это я хотела над ним подшутить. Я, а не он. И вот теперь этот огромный, сильный лев-альбинос сидит передо мной на коленях и дрожит, как осиновый лист, потому что боится, что я умру. Гениальная шутка, Мила. Просто блестящая.

Я почувствовала острый укол совести. Что-то совсем незнакомое и неприятное.

Надо было срочно его успокоить. Но как? Как я успокаиваю Марию, когда она расстроена? Я просто беру и обнимаю её, и это всегда работает — она затихает, прижимается в ответ, и мы сидим так, пока ей не станет легче.

Я села, превозмогая головокружение, и, не придумав ничего лучше, просто обняла его.

Эффект оказался ровно противоположным. Якуб замер, превратившись в статую. Его сердце забилось так громко и быстро, что я слышала его безо всяких магических усилений — оно колотилось где-то в горле и, кажется, готово было выпрыгнуть из груди.

— Я… э-э-э… — выдавил он.

Хах. Мда. И что мне теперь делать? Отпустить? Будет неловко. Продолжать обнимать? Он, кажется, сейчас сознание потеряет.

— Ты не виноват, — сказала я, всё ещё держа его за плечи. — Это я дура. Я хотела пошутить. Как Мария когда-то надо мной. Но ты… ты сильный. Вот и не рассчитал. Бывает.

Он не ответил, только судорожно выдохнул. Я разжала объятия, и он тут же отодвинулся, отводя взгляд. Его щёки горели, а уши прижались к голове так плотно, будто он хотел стать как можно меньше и незаметнее.

— Я… я отнесу тебя в дом, — пробормотал он, не глядя на меня. — Ты ударилась головой. Нужно приложить холодное. И чай. Я сделаю чай.

— Да не надо…

Но он уже подхватил меня на руки — легко, как пушинку, — и понёс к поместью. Я пыталась протестовать, говорила, что могу идти сама, но он только мотал головой и продолжал бесконечно извиняться.

Он усадил меня в кресло у камина, закутал в плед, притащил откуда-то лёд, завёрнутый в полотенце, и приложил к моему затылку. Потом убежал на кухню и вернулся с дымящейся чашкой чая.

— Я не должен был… Я не хотел… — снова завёл он, протягивая мне чашку.

— Якуб, — перебила я, принимая чай, — это была моя вина. Моя, понимаешь? Я подкралась и закричала тебе в ухо. Ты просто испугался и дёрнулся. Со мной уже такое было, я знаю, каково это. Мария со мной так же поступила. Так что не извиняйся. Пожалуйста.

Он замолчал, уставившись в пол. Потом поднял глаза — голубые, точь-в-точь как у Марии, — и посмотрел на меня так, будто я впервые за долгое время сказала ему что-то, что имело смысл.

— Ты странная, — тихо произнёс он.

— Знаю, — вздохнула я и отхлебнула чай. — Какая есть.

Он криво улыбнулся. Эх, я его даже сейчас пугаю, да?

Утро встретило нас солнечным светом, льющимся сквозь высокие окна, и запахом свежей выпечки. В столовой нас уже ждал накрытый стол — и Якуб, который при виде нас с Марией немедленно вскочил, едва не опрокинув стул.

— Доброе утро! — выпалил он чуть громче, чем следовало. — Как спалось? Надеюсь, удобно? Я распорядился, чтобы подали горячее, и ещё фрукты, и…

Он осёкся, видимо, поняв, что тараторит. Его пальцы нервно поправили вилку на столе, потом нож, потом снова вилку, хотя они и так лежали идеально ровно.

Мария молча села на своё место и уставилась в тарелку. Я устроилась рядом.

— Всё прекрасно, — ответила я, чтобы нарушить неловкую паузу. — Комната замечательная. А озеро ночью — просто сказка.

Якуб с благодарностью ухватился за мои слова, как утопающий за соломинку.

— Да, озеро у нас красивое. Очень старое, то есть… ледниковое, кажется. И глубокое… — он снова осёкся, видимо, решив, что тема ледников не слишком подходит для завтрака.

Я сжалилась и задала нейтральный вопрос — про поместье. Якуб оживился, рассказал, что дом построил ещё его прадед, что стены здесь толщиной в метр, поэтому летом прохладно, а зимой тепло. Я кивала, задавала новые вопросы, и постепенно его плечи перестали быть похожими на натянутую тетиву.

Мария молча ковыряла яичницу. Я чувствовала её напряжение — она сидела рядом, но будто за стеклянной стеной.

— А часы? — спросила я, когда тема поместья исчерпала себя. — Мария говорила, ты подарил ей часы. Необычные.

Вот тут Якуб по-настоящему ожил. Неловкость исчезла, спина выпрямилась, глаза загорелись.

— Это мой собственный проект! — он отложил вилку и начал чертить пальцем по скатерти невидимую схему. — Видишь ли, обычный маятниковый механизм даёт погрешность около минуты в неделю. А я придумал, как…

Он затараторил про золотники, про анкерные механизмы, про температурную компенсацию. Его голос стал уверенным, жесты — точными. Я вдруг увидела перед собой не зажатого, травмированного аристократа, а увлечённого мастера, который говорит о любимом деле. На мгновение он стал почти красивым.

Я покосилась на Марию. Она тоже это заметила — я видела по тому, как дрогнули её уши. На долю секунды в её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Но тут же исчезло, сменившись привычной холодностью. Она снова уткнулась в тарелку, и её плечи чуть заметно напряглись.

После завтрака мы с Марией вышли к озеру. Она шла, глядя под ноги, и её хвост безвольно волочился по траве. Я молчала, давая ей время. У воды, подальше от лишних ушей, я наконец заговорила:

— Он не монстр. Он просто… такой же, как ты.

Мария резко вскинула голову. В её глазах полыхнула злость пополам с болью.

— Ты ничего не понимаешь, — процедила она, и её голос дрожал. — Ты не знаешь, каково это — когда твоя жизнь решена за тебя! Когда тебе с рождения сказали: ты выйдешь замуж за этого зверочеловека, родишь ему детей и умрёшь в этой самой золотой клетке! И ты ничего, ничего не можешь с этим сделать!

Я остановилась, повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза.

— Я знаю, что такое золотая клетка, — сказала я тихо. — Я жила в ней с рождения. Меня запирали в четырёх стенах, учили убивать и не выпускали на улицу. А потом меня отдали в шахту, где я пробыла год, и меня продали бандиту за десять грошей. Так что да, Мария, я не знаю, каково это — быть принцессой с помолвкой. Но я знаю, каково это — когда твоя жизнь не принадлежит тебе.

Она замерла. Её губы задрожали, и я уже приготовилась к тому, что она сейчас либо заплачет, либо закричит. Но она просто стояла и смотрела на меня. Потом медленно, очень медленно опустила плечи.

— Прости, — прошептала она. — Я не должна была…

— Не извиняйся, — перебила я. — Просто знай: я на твоей стороне. Всегда. И если ты не хочешь замуж, мы что-нибудь придумаем. Вместе. Но он не враг. Он просто ещё один пленник. Как и ты. Ты можешь хотя бы попытаться с ним поговорить. Не как с женихом — как с зверочеловеком.

Мария долго молчала, глядя на озеро. Её хвост медленно, почти невесомо, обвился вокруг моего. Я не стала отдёргивать. Мы стояли так, пока ветер не стал холоднее, а потом она тихо сказала:

— Может быть. Не сегодня. Но, может быть, когда-нибудь.

Я кивнула

Я сидела на берегу, погрузив босые ноги в песок, и машинально лепила замок — кривоватый, с башенками из мокрого песка и рвом, заполненным озёрной водой. Мысли текли медленно, под стать этому безветренному дню.

Мария плещется в тёплой озёрной воде. Она наконец-то улыбалась — по-настоящему, не через силу. Я была рада за неё. А потом перевела взгляд на пирс.

Якуб сидел на том же пирсе, что и вчера, с удочкой. Закинул леску и смотрел на поплавок с таким видом, будто от этой рыбы зависела его жизнь. Мария плескалась в воде, даже не глядя в его сторону. Интересно, заметила ли она его вообще?

Хотя разве можно не заметить белоснежную гриву и голубые глаза, которые так похожи на её собственные?

И тут меня словно ударило.

Королева. На первом банкете она сказала, что мы с Марией обязательно поладим. На том самом, где я попросила потрогать её хвост.

Потом она застукала нас в обнимку перед балом — и не наказала. Только рассмеялась и приказала готовиться к балу. На последнем банкете она погладила нас по головам и сказала, что очень рада нашей дружбе. И сразу после этого объявила, что мы едем к Якубу — «укреплять семейные связи».

Она что… она ЗАРАНЕЕ планировала, что я начну их сводить?!

Нет, стоп. Это звучит как бред. Но давай разложим факты. Королева знала, что Мария страдает. Что у неё нет друзей. Что её травят. Знала, что Якуб тоже страдает — одинокий, запертый в этом поместье, с отцом-молчуном. И она хотела, чтобы они были вместе — не потому, что ей нужен наследник (хотя и поэтому тоже), а потому, что они действительно очень похожи. Два одиноких львёнка в золотых клетках.

Но они не поладили. Мария замкнулась, Якуб ушёл в себя. И тогда Королева нашла меня. Подстроила всё: Зузанну, которая от меня отказалась, бандитов, которые на меня напали, — чтобы я оказалась рядом с Марией. Чтобы я стала её другом, её поддержкой. А теперь — чтобы я стала мостиком между ней и Якубом.

Ха. Ха. Хаха. Ахахахахаха. Мда. Ну и бред же мне в голову лезет. Я просто неадекватная извращенка. Наверное, изнасилование меня тем бандитом — это тоже часть плана, да? Ахахахахаха. И убийство на крыше! Королева точно знала, что я бессмертная, и подослала убийц, чтобы я эффектно воскресла и впечатлила Марию! Ахахахахаха!

Я упала на спину, раскинув руки, и уставилась в небо, всё ещё посмеиваясь.

Боже, ну и бред же мне пришёл в голову. Королева же ненавидит свою дочь. Она же унижает её при каждом удобном случае, срывается на ней, запирает во дворце. Она не могла всё это спланировать. Не могла.

Меня надо в психбольницу.

Но… Идея устроить из Якуба и Марии хотя бы приятелей — занятная. Не женить их, нет. Я не допущу, чтобы Якуб хоть пальцем тронул Марию так, как того хочет Королева. Никаких «укреплений связей». Просто… они же брат и сестра, хоть и не родные. Два львёнка. Им обоим нужен друг. Якуб вон смотрит на свою удочку с таким лицом, будто это единственная живая душа в мире, которая его не осуждает. Мария дуется, но ей ведь тоже больно.

Я попробую сделать так, чтобы они хотя бы заговорили друг с другом. Без свадебных намёков, без обязательств. Просто как два одиночества, которые нашли друг друга. А я… я тоже подружусь с Якубом. Он забавный, если честно. Неуклюжий, но добрый. И он не смотрит на меня как на грязь. Это уже редкость.

К тому же, если у него появится друг, он перестанет сидеть с этой кислой миной, от которой, наверное, вся рыба в озере дохнет. Может, даже улыбнётся по-настоящему.

Вот такую улыбку я хочу видеть чаще. Не потому, что он мне нравится. Просто… он заслуживает хоть каплю тепла. Как и все мы.

Нужный момент упускать было нельзя. Якуб всё ещё торчал на пирсе, делая вид, что ловит рыбу, хотя ведро было пустым. Мария уже сидела на песке и плела венок из каких-то цветов, найденных у воды. Идеальная сцена для «случайной» прогулки.

Я подошла к ней, стараясь говорить буднично:

— Пойдём прогуляемся. Там Якуб, кстати, рыбу ловит. Может, составим компанию.

Она подняла на меня глаза, и в них читалось всё, что она думает об этой идее. Открыла рот, чтобы возразить, но я уже схватила её за руку и потянула вверх.

— Даже не думай отказываться. Ты весь день в комнате сидела. Воздух, солнце, вода — тебе полезно.

Она выдернула руку, но всё же встала, пробурчав что-то про «наглую крольчиху, которая вечно лезет не в своё дело». Я не обиделась. Главное — она шла.

Мы подошли к пирсу. Якуб, заметив нас, дёрнулся так, что чуть не выронил удочку. Вскочил, замер, не зная, куда деть руки — то ли поправить воротник, то ли вытереть ладони о брюки. В итоге сделал и то, и другое, и ещё что-то странное с волосами.

— Д-добрый день, — выдавил он, переводя взгляд с меня на Марию. — Я… тут… рыба. То есть я рыбачу. Не очень клюёт, правда. Наверное, не сезон. Или крючок не тот. Или…

Мария скрестила руки на груди и уставилась куда-то в сторону озера. Молча. Я вздохнула про себя. Ну вот, опять.

— Мы просто гуляем, — сказала я громко, заполняя паузу. — Мария, смотри, какая вода прозрачная. Интересно, глубоко здесь? Якуб, тут глубоко?

Он встрепенулся, благодарный за спасительную соломинку:

— Да, очень. Метров пять у пирса, а дальше ещё глубже. Озеро древнее, ледниковое. Тут даже рыба особая водится…

— Мария, ты слышала? — я повернулась к ней. — Рыба особая. Ты как, рыбу любишь?

Она бросила на меня убийственный взгляд, но всё же процедила:

— Люблю. Жареную.

— Я могу наловить! — тут же подхватил Якуб. — То есть, не сейчас, но если надо, я умею. У нас кухарка хорошо готовит…

Повисла пауза. Якуб осёкся, поняв, что Мария не ответит. Я открыла рот, чтобы снова заполнить тишину, но тут Мария шагнула вперёд, засмотревшись на что-то в воде, и споткнулась о выступающий корень. Она ахнула, теряя равновесие, и начала заваливаться прямо в озеро.

Якуб среагировал мгновенно — быстрее, чем я успела даже подумать. Его рука метнулась вперёд, поймала её за талию, вторая — подхватила под локоть, и на секунду они замерли: она — в его руках, он — с бешено колотящимся сердцем, которое я слышала даже без магического усиления.

Мария подняла глаза на него, и в её взгляде мелькнуло что-то сложное — удивление, тень благодарности и… презрение? Да, кажется, её лицо чуть исказилось, когда она поняла, кто её держит.

— Отпусти, — сказала она холодно, и он отдёрнул руки, будто обжёгся. Отступил на шаг, красный до кончиков ушей.

— П-прости, я не… то есть я хотел…

— Спасибо, — отрезала она, не глядя на него, и отошла к воде, оправляя платье.

Я стояла, делая вид, что очень увлечена строительством второго песочного замка. Внутри у меня всё перемешалось. С одной стороны — он её поймал. Не дал упасть. Среагировал быстрее, чем я. С другой — эта её гримаса. И его дурацкое смущение.

Я же не за этим всё устроила. Я хотела, чтобы они просто заговорили. А теперь он дрожит как осиновый лист, а она смотрит на него с отвращением.

Зачем я вообще это делаю? Он — дурак, который не может слова сказать. Она — дура, которая его отшивает. А я — третья дура, которая пытается их свести, даже не понимая, зачем.

Может, Королева и правда мной манипулирует. Может, я и правда просто игрушка в её руках. А может, мне просто хочется, чтобы два одиноких зверочеловека перестали быть такими потерянными. Чтобы у Марии был кто-то ещё, кроме меня. Чтобы Якуб не сидел вечно один на этом чёртовом пирсе.

Я вздохнула и выпрямилась. Ладно. Первый раунд за ними. Но я так просто не сдамся. У меня ещё куча терпения. И песочный замок для отвода глаз.

После обеда я оставила Марию отдыхать в комнате и вышла к озеру. Якуб всё так же сидел на пирсе с удочкой — казалось, это его естественное состояние. Я подошла, стараясь не шуметь, но он всё равно вздрогнул, когда я заговорила.

— Якуб, можно посмотреть твою мастерскую?

Он обернулся так резко, что чуть не выронил удочку. На его лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, недоверие, тень надежды и немедленный страх всё испортить. Он бросил быстрый взгляд мне за плечо — ища Марию. Не найдя, чуть расслабился, но лишь на мгновение.

— А… Мария?.. — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала такая обречённость, что у меня защемило сердце.

— Она устала, — сказала я как можно мягче. — Решила отдохнуть. Так что экскурсия только для меня. Если ты не против.

Он кивнул, отложил удочку и поднялся. Мы шли к дому в молчании, нарушаемом только хрустом гравия под ногами. Я кусала губу. Первый же шаг — и провал. Мария не захотела идти, и теперь я одна, а Якуб, кажется, уже начал закрываться. Но отступать было поздно. Нужно было хотя бы изучить масштаб проблемы.

Мастерская находилась в отдельном флигеле, в стороне от главного дома. Едва переступив порог, я замерла. Это было не помещение — это был храм механизмов. Вдоль стен тянулись верстаки, заваленные инструментами, чертежами, деталями. На полках тикали, щёлкали и мерно качали маятниками десятки часов — большие напольные, маленькие настольные, какие-то экспериментальные модели без корпусов, где все шестерёнки были выставлены напоказ. В углу, занимая полкомнаты, высился огромный паровой двигатель — не мёртвая груда металла, а живой, дышащий паром и ритмично вращающий маховик.

Якуб сделал несколько шагов внутрь — и преобразился. Он больше не был тем зажатым, несчастным юношей, который не знал, куда деть руки за ужином. Здесь, среди своих механизмов, он стал уверенным, спокойным, почти величественным. Его плечи расправились, голос приобрёл глубину и чёткость.

— Вот это — мой последний проект, — он указал на паровой двигатель. — Я модифицировал систему клапанов, чтобы снизить расход угля на пятнадцать процентов. Видишь вот этот узел?

Он начал объяснять, и его слова полились потоком — не сбивчивым, как вчера, а ровным, точным, полным энтузиазма. Я мало что понимала в паровых котлах, но его увлечённость подкупала. Он двигался от механизма к механизму, показывал часы собственной конструкции, миниатюрный паровой насос, который мог качать воду без участия зверочеловека, и ещё десятки вещей, каждая из которых была для него не просто железкой, а произведением искусства.

— А вот здесь я думаю поставить… — он потянулся к чертежу, и в этот момент наши руки встретились. Мои пальцы случайно легли поверх его, когда мы оба потянулись за одной и той же шестерёнкой, лежавшей на верстаке.

Якуб вздрогнул так, будто его ударило током. Отдёрнул руку, отшатнулся на шаг, и его лицо моментально залилось краской. Уши прижались к голове.

— Прости, я не… я не хотел… — забормотал он, и вся его уверенность испарилась, как пар из котла.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Не на него — на его дурацкое, бесполезное смущение. Он только что был живым, настоящим, увлечённым, а теперь снова превратился в дрожащего зайца из-за случайного прикосновения. Я же не за этим сюда пришла! Не для того, чтобы он краснел и извинялся! Как теперь с ним говорить?

Я глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Он не виноват. Его, видимо, всю жизнь учили, что любое прикосновение — это либо угроза, либо непристойность. Особенно с девушкой. Особенно с той, что носит браслет его невесты. Нужно было действовать осторожнее. Но как, если он вздрагивает от каждого движения?

— Ничего страшного, — сказала я, стараясь звучать ровно. — Я тоже не хотела тебя напугать. Покажешь ещё что-нибудь? У тебя тут… впечатляет.

Он неуверенно поднял глаза, всё ещё красный, но, кажется, немного успокоился. Кивнул и повёл дальше, но теперь держал дистанцию. Его голос снова стал тихим и сбивчивым, а движения — осторожными.

Я смотрела на него и думала: «Масштаб проблемы огромен. Но я не сдамся. Просто нужно больше времени. И терпения. И, возможно, пара огнеупорных перчаток, чтобы он не обжигался о каждое прикосновение».

Я вздохнула и пошла следом, разглядывая очередной механизм. Путь предстоял долгий.

После провала прогулки я решила, что полумеры не помогут. Нужно было что-то радикальное. Что-то, что заставит их говорить друг с другом, а не просто стоять рядом, пока я выполняю роль циркового конферансье.

Идея пришла, когда я увидела на берегу старую деревянную лодку, перевёрнутую вверх дном. Она была тяжёлой, но я, пыхтя и чертыхаясь, перевернула её и столкнула на воду. Вёсла нашлись тут же, под кустом. Идеальный план.

— Мария! Якуб! — крикнула я, стоя у кромки воды. — Смотрите, лодка! Давайте покатаемся!

Мария, сидевшая на пледе, подняла голову и прищурилась. Якуб, который опять было задремал на пирсе, встрепенулся и чуть не свалился в воду. Я энергично махала им рукой, изображая искренний детский восторг.

— Тут неглубоко, но красиво! Поплыли, а? Быстренько, пока солнце не село!

Мария лениво поднялась, отряхнула платье и направилась к лодке. Якуб, спотыкаясь о каждую корягу, поспешил следом, на ходу поправляя волосы и одёргивая рубашку. Я помогла Марии забраться на нос, подала руку Якубу — он покраснел, но принял помощь. Сама встала у кормы, делая вид, что сейчас тоже сяду. Оттолкнулась веслом от дна — лодка заскользила по гладкой воде.

— Знаете, тут потрясающе тихо, — затараторила я, лихорадочно придумывая предлог для побега. — А я, кстати, забыла… э-э… плед! Точно, плед! Вечером будет холодно, а вы в лодке, на воде… Я быстро!

Я выпрыгнула на пирс, едва не поскользнувшись, и, не оборачиваясь, зашагала к берегу. За спиной повисла тишина. Я села на край пирса, свесила ноги к воде и стала ждать. Лодка медленно дрейфовала метрах в десяти от берега, и до меня доносились лишь обрывки тишины.

Первые десять минут не происходило ничего. Мария сидела на носу, скрестив руки, и смотрела в одну точку. Якуб ёрзал на вёслах, явно не зная, что с ними делать. Я уже начала думать, что мой гениальный план с треском провалился, когда услышала его голос — тихий, неуверенный, едва различимый над водой:

— Тут… тут рыба плещется.

— Вижу, — холодно ответила Мария.

Ещё пять минут тишины. Я начала замерзать. Потом Мария, не поворачивая головы, громко и отчётливо произнесла, и её голос разнёсся над озером, как колокол:

— Мила! Если ты нас сейчас не вытащишь, я тебя утоплю!

Я вздохнула, поднялась и пошла к лодочному сараю за вторым веслом. Когда я наконец пригребла к ним и помогла причалить, Мария выскочила на берег, едва не опрокинув лодку. Она была похожа на разъярённую кошку — мокрая от брызг, с прижатыми ушами и пылающими глазами.

— Всё, — отрезала она. — Больше никогда. Ни в одну лодку. С ним. Поняла?

Я молча кивнула. Якуб тем временем выбрался на берег, держа в руках бесполезные вёсла. Он посмотрел на лодку, на воду, на Марию, которая уже шагала прочь, и тихо пробормотал:

— Лодка, наверное, была бракованная. Старая совсем. Я могу починить, если…

Мария резко обернулась, сверкнула глазами, и он осёкся. Я закатила глаза и поплелась следом за Марией. Операция «Лодка» провалена. Но я не сдамся. У меня ещё оставались идеи. Правда, сначала нужно было пережить вечер и избежать утопления.

Ночь опустилась на поместье тихая и тёплая. Мы с Марией лежали в огромной кровати, и я, уставившись в тёмный потолок, решила, что сейчас — самое время для разговора.

— Знаешь, у него там целая куча механизмов, — начала я небрежно. — Часы, которые без подзавода неделю ходят. И паровой двигатель — он его сам модифицировал, представляешь? Клапаны какие-то переделал, угля меньше жрёт. Я половины не поняла, если честно, но он так увлечённо рассказывал...

В темноте раздалось неопределённое мычание.

— А ещё он смешно смущается, — продолжала я, воодушевившись. — Я случайно до его руки дотронулась, а он дёрнулся так, будто я его укусила. Покраснел, извиняться начал. Я аж растерялась.

Мычание сменилось шипением. Таким, каким кошка предупреждает: не подходи, укушу.

— Ну правда, — не унималась я. — Он не страшный. Просто... неловкий. Как будто его никогда не учили, как с людьми разговаривать.

Шипение стало громче, и к нему добавилось рычание. Я вздохнула и замолчала. В комнате повисла тишина, только сверчок за окном выводил свою монотонную песню.

— Он не такой уж и страшный, — вдруг произнесла Мария тихо-тихо, почти шёпотом, словно признавалась в чём-то постыдном.

Я аж приподнялась на локте, вглядываясь в темноту, где угадывался её силуэт.

— Ты же его ненавидела, — осторожно сказала я.

Она долго молчала, и я уже решила, что ответа не будет. Потом буркнула, отворачиваясь к стене:

— Не ненавидела. Просто... не хочу с ним сближаться. Это разные вещи.

Я снова легла и уставилась в потолок. Внутри происходило что-то странное. С одной стороны — облегчение. Она не ненавидит его. Мой план не совсем безнадёжен. С другой стороны — что-то ещё. Что-то совсем не приятное. Какой-то лёгкий, едва заметный укол, происхождение которого я не могла объяснить. Ревность? Нет, бред. С чего бы мне ревновать Марию к Якубу? Я же сама хочу, чтобы они поладили. Сама стараюсь.

Тогда что? Почему от мысли, что Мария перестала считать его чудовищем, у меня внутри что-то сжимается? Может, я просто боюсь, что если у неё появится кто-то ещё, я стану не нужна? Глупость. Она же сказала, что никому меня не отдаст.

Я повернулась на бок, спиной к Марии. Не хочу об этом думать. Просто устала. Завтра будет новый день. Может, всё прояснится.