Мы с Марией только начали день, а она уже успела испортить его своим дурацким юмором.

Вместо «доброго утра» Мария решила затравить меня тем, что у меня мать — крольчиха. Я даже проснуться не успела, а она уже стащила с меня одеяло и принялась раздевать. Буквально. Догола. И потащила к двери, явно намереваясь выставить в коридор в чём мать родила.

Я брыкалась, вырывалась и наконец, выскользнув из её цепких рук, запрыгнула на кровать, прикрываясь подушкой.

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! — заорала я, всё ещё не до конца веря в происходящее.

— Ой, ну что ты так. — Она расплылась в ехидной улыбке. — Кролики любят, когда на них голых смотрят. Вот я и подумала, что ты этого хотела.

— Я КОШКА!

— Хи-хи, а вдруг тебе понравится? Надо проверить!

Она снова потянула ко мне свои руки. Я не собиралась это терпеть. Раз уж она надо мной откровенно издевается, то и я не буду сдерживаться.

Я отбросила подушку, прыгнула на неё, повалила на кровать и, оседлав, вцепилась в её бока. Мои пальцы безжалостно забегали по рёбрам, животу, подмышкам — везде, куда могли дотянуться. Мария взвизгнула и забилась подо мной, пытаясь сбросить, но я держала крепко.

— Х-хватит! — завопила она, захлёбываясь смехом. — Мила! Прекрати! Ахахаха! Я не могу!..

— Будешь знать, как называть меня крольчихой! — прошипела я, не останавливаясь ни на секунду. Её тело извивалось, ноги дрыгались, а смех становился всё громче и истеричнее. Внезапно она выгнулась дугой, замерла на мгновение, а потом обмякла. Я почувствовала, как по кровати под нами растеклось тепло. Лужа быстро впиталась в простыню, оставив мокрое пятно.

Мария застыла, тяжело дыша и глядя в потолок расширенными глазами. Её щёки пылали. Я медленно сползла с неё, отодвинулась на безопасное расстояние и отвела взгляд.

— Что?.. Это не я виновата! Ты первая начала! — выпалила я, стараясь не смотреть на мокрое пятно.

Она молчала. Только слышалось её тяжёлое дыхание. Потом она резко села, схватила подушку и швырнула в меня. Я увернулась.

— Ты!.. — она задохнулась от возмущения. — Ты... Ты!..

— Что «ты»? Нечего было меня крольчихой называть и голой выставлять! — огрызнулась я, всё ещё краснея от неловкости.

Она надулась, отвернулась и принялась стаскивать мокрую простыню. Я молча слезла с кровати и отошла к окну, делая вид, что меня очень интересует вид на сад. В комнате повисла напряжённая тишина.

Наконец Мария, комкая простыню в руках, буркнула:

— Это не считается. Я просто... не ожидала.

— Ага, конечно, — хмыкнула я, не оборачиваясь. — В следующий раз думай, прежде чем дразнить.

— В следующий раз я тебя запру в чулане и не выпущу, пока не признаешь, что ты немножко крольчиха.

— Я чистокровная кошка! Почти!

— Почти не считается.

Я наконец обернулась. Она уже не выглядела такой злой. Скорее, смущённой и чуть-чуть виноватой. Я вздохнула, подошла и села на край кровати, подальше от мокрого пятна.

— Ладно. Мир?

Она покосилась на меня, потом кивнула и протянула руку. Я пожала её. Рукопожатие вышло коротким, но искренним.

— Но если ещё раз назовёшь меня крольчихой, я снова начну тебя щекотать, — предупредила я.

— А если не назову, но попрошу? — она хитро прищурилась.

Я закатила глаза и пихнула её в плечо. Она пихнула в ответ. В конце концов, это всего лишь ещё одно дурацкое утро в нашей дурацкой жизни.

 Мы оделись и отправились на кухню. В общий зал сегодня совершенно не хотелось. По пути даже забыли про свою любимую забаву — нервировать придворных переплетёнными хвостами.

Да и ладно. У них, кажется, уже выработался иммунитет. Реакция стала вялой, а без искреннего возмущения терялся весь смысл.

Кухарка встретила нас привычным презрением во взгляде, но, как обычно, промолчала. Мария, не спрашивая разрешения, сгребла с подносов всё, что приглянулось: жареное мясо, свежий хлеб, фрукты, сыр. И мне положила щедрую порцию. И торт прихватила — маленький, но с кремовыми розочками. Я благодарно кивнула, и мы устроились в уголке, подальше от суетящихся поваров.

Мы ели молча, наслаждаясь редким моментом покоя. Хорошо, что придворные не заходят на кухню — это место считалось ниже их достоинства.

Если бы мы сидели в общем зале, с нами обязательно что-нибудь случилось бы этим утром: либо нас снова начали бы травить, либо Мария ввязалась бы в очередную перепалку, либо появилась бы Королева с очередным загадочным поручением. А так — тишина, только звон посуды да шипение масла на плите.

Мы ели тихо, не спеша, без суеты, с чувством, что день…

Кхм, в общем, мы увернулись от возможного происшествия.

После завтрака мы нехотя поплелись в учебный кабинет. Войцех, против обыкновения, не спал. Сидел, подперев щёку, и смотрел на нас с ленивым интересом. Хорошо, что ему никто не рассказал про утренний конфуз с мокрой простынёй — он бы нас точно затравил своими пошлыми намёками.

Минут двадцать он с явной скукой перебирал какие-то бумаги, видимо, пытаясь придумать новое извращённое издевательство. А потом вдруг оживился, хлопнул себя по лбу и с мерзкой ухмылкой обратился к Марии:

— Ох, точно, юная леди… Вашему жениху несказанно повезло. Он женится сразу на двух де-вуш-ках. На вас и на вашей очаровательной… служанке. Такая трогательная дружба. Уверен, он будет в восторге.

— Жених? — я удивлённо подняла бровь и повернулась к Марии.

— Ах, Мила, неужели ты не в курсе? — Войцех притворно всплеснул руками. — С самого рождения у принцессы помолвка. Политический брак, разумеется. Но это никак не мешает вашей с Марией… дружбе. Напротив, некоторым мужьям такие… близкие отношения между жёнами даже нравятся.

Я пропустила его пошлые намёки мимо ушей. Политический брак. Ну да, конечно. Принцесса — ценный актив, который нельзя отдавать чужакам. Значит, её с пелёнок сосватали за какого-то отпрыска знатной семьи. Интересно, что это за монстр? Он травит Марию, как все остальные? Или просто равнодушно игнорирует, пока она страдает?

— И кто это? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Войцех расплылся в ещё более гадкой улыбке.

— Ах, это кузен юной принцессы. Двоюродный, кажется. Или троюродный? Не суть. Её семья славится своими… тесными связями. Всё что угодно, лишь бы не отдавать трон чужакам. Традиции…

Мария фыркнула и демонстративно отвернулась к окну. Её уши прижались к голове, хвост нервно хлестнул по ножке стула.

По ней прямо-таки видно было, что эта тема — больная и щепетильная. Она не просто не хотела об этом говорить. Её буквально передёргивало от одной мысли о замужестве. И я её понимала. Быть выданной замуж насильно, за какого-то кузена, которого, возможно, она даже не знает — или, что хуже, знает и ненавидит, — это та же самая золотая клетка, только ещё теснее. Меня передёрнуло от сочувствия.

Я покосилась на Марию. Она сидела, сжав челюсти, и смотрела в одну точку за окном. Её плечи были напряжены, а пальцы сжимали край стула с такой силой, что побелели костяшки. Войцех, довольный произведённым эффектом, снова уткнулся в свои бумаги, потеряв к нам интерес.

А я не знала, что сказать. Спросить «ты его хоть видела?» или «он тебе противен?» — глупо. И так всё ясно.

— …его зовут Якуб, — с тоской в голосе начала Мария. Она всё ещё смотрела в окно, но её плечи чуть опустились. — Он не плохой, но… странный.

— Странный? — я приподняла бровь.

Войцех, конечно, не мог упустить момент. Едва Мария с тоской в голосе произнесла имя своего жениха, он тут же вклинился со своей обычной пошлятиной:

— Ах, юная Мила проявляет интерес к мальчикам! Как это трогательно. Но, боюсь, раз вы ещё так юны, вам понадобится вазелиновое масло, чтобы...

— Я в курсе, — перебила я ровным голосом.

Войцех моргнул. Просто моргнул, и его рот остался приоткрытым. На секунду он впал в ступор — впервые на моей памяти. Потом его губы начали растягиваться в привычной мерзкой ухмылке, и он уже набрал воздуха, чтобы разразиться очередной тирадой, полной выдуманных похотливых подробностей моих воображаемых похождений.

— В приюте девочек заставляли заниматься проституцией. Когда принудили меня — я убила мужика, который меня пытался изнасиловать, — сказала я прежде, чем он успел произнести хоть слово.

Его передёрнуло. Едва заметно, но я увидела. Он закрыл рот. Ухмылка сползла с его лица, и он вдруг стал каким-то… обычным. Просто старым волком, который не знал, куда деть глаза.

Надо же. Даже у него есть чувство меры. Или, может быть, стыд? Ну нет, последнее вряд ли.

В комнате повисла тишина. Я поймала себя на том, что легонько дрожу. Чёрт. Я ведь сказала это спокойно. Без эмоций, без дрожи в голосе. Констатировала факт, как будто говорила о погоде. Но тело помнило. Тело всегда помнило, даже когда разум давно всё закопал и утрамбовал. Я сжала кулаки под столом, пытаясь унять дрожь.

Мария, когда установилась тишина, осторожно, словно боясь спугнуть, продолжила:

— Якуб как будто не от мира сего. Он день и ночь треплется о всяких механизмах. Часы мне подарил. В комнате стоят, на каминной полке. Красивые, с маятником. Идут точно, ни разу не сбивались.

— И ему на тебя плевать? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Она тихонько кивнула, не оборачиваясь.

Понятно. Ну, хотя бы травлей не занимается — уже хорошо. Могло быть хуже. Мог быть такой же, как тот леопард у фонтана, или как придворные, которые шепчутся за спиной. А этот просто… не замечает. Игнорирует. Как предмет интерьера. Как те самые часы, которые подарил — красивые, полезные, но не требующие внимания.

— Не то чтобы он плохой, — продолжила Мария, и в её голосе зазвучала усталая обречённость. — Просто… он вообще никогда меня не навещает. Я его во дворце видела всего пару раз за всю жизнь. И то мельком, на каких-то приёмах.

— Ты ему настолько неинтересна?

— Он хороший, — она покачала головой, словно защищая его. — Но… это семейное. У отца и матери сложные отношения с другими ветвями семьи. Они… не ладят. Совсем.

А, поняла.

Всё, всё, дошло.

Король-алкаш и Королева-тварь — не самые приятные родственники.

Если у Якуба есть родители или опекуны в здравом уме, они наверняка держат его подальше от этого змеиного гнезда. И правильно делают. Я бы тоже держала своих детей как можно дальше от дворца.

Но в результате страдает Мария. Снова. Она — разменная монета в политических играх, и даже её жених не хочет иметь с ней дела, потому что она — часть этой прогнившей семьи. Она никому не нужна. Ни родителям, ни двору, ни будущему мужу.

Я смотрела на её напряжённую спину, на прижатые уши, на хвост, безвольно лежащий на полу. И внутри закипала знакомая холодная ярость. Не на Якуба — он, может, и правда не плохой. Просто ещё один винтик в этой огромной безжалостной машине. А на саму машину. На этот мир, где такие, как Мария, обречены быть одинокими, даже когда формально у них есть всё: семья, титул, жених. Всё фальшивое. Всё пустое.

— Значит, он тебя не достоин, — сказала я спокойно.

Мария наконец повернулась ко мне. В её глазах стояла влага, но она не плакала.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Но это ничего не меняет. Я всё равно выйду за него. Потому что так решили.

— А ты сама чего хочешь?

Она долго молчала, глядя на меня. Потом её губы дрогнули в слабой, горькой улыбке.

— Чтобы меня оставили в покое. Чтобы я могла жить так, как хочу. С кем хочу. Но этого никогда не будет.

Я не нашлась, что ответить. Просто взяла её за руку и сжала. Она сжала в ответ. Войцех за своим столом делал вид, что очень занят бумагами, но его уши были развёрнуты в нашу сторону. Впрочем, он молчал. И на том спасибо.

Войцех, после моего признания, явно утратил желание шутить пошлости — по крайней мере, на время. Он стал серьёзным, что само по себе было редкостью. Марии он начертил на листке какие-то каракули — судя по всему, транслит очередного заклинания, которое она безуспешно пыталась прочесть вслух с правильной интонацией.

Я слушала её бормотание и вдруг поймала себя на мысли, что никогда не задумывалась о природе самого транслита.

— А что такое вообще этот транслит? — спросила я, прерывая Марию.

Войцех удивлённо поднял бровь.

— Хм? Мила, ты ведь его знаешь. Что за глупый вопрос?

— Знаю. Но я как-то не задумывалась, что это такое. Откуда он взялся? Почему звучит именно так?

Он откинулся на спинку стула и задумался, постукивая пальцами по столу.

— Ну… это древний язык неизвестной цивилизации. Говорят, они были такими искусными мастерами, что с утра делали зарядку, а потом её продавали. Правда, исторические хроники умалчивают о том, как они умудрялись продать зарядку. Это же физические упражнения. Их невозможно как-то передать.

Я моргнула. Зарядка? Продавать? Что за бред? Но Войцех продолжил, не заметив моего недоумения:

— Что с ними случилось — неизвестно. Учёные так и не пришли к единому выводу. Одни говорят, они пали жертвой собственного могущества. Другие — что их уничтожила какая-то катастрофа, о которой не сохранилось записей. Но один факт об их цивилизации неоспорим: так как они общались на магическом языке, то могли творить невозможное буквально словами.

Хммм… Цивилизация, говорившая на магическом языке…

Войцех тем временем продолжал:

— Так вот, транслит — это перевод на наш язык их слов. У них весьма странная письменность — один символ может означать множество слов, в зависимости от контекста. Представляешь, какая путаница? Поэтому маги и изучают именно переведённую версию. Звуки, которые мы можем произнести, чтобы активировать заклинание. Ведь если сделать ошибку в оригинале — это может привести к катастрофе. Транслит безопаснее. Он стандартизирован.

Я кивнула, но в голове уже крутились совсем другие мысли.

Тот город-призрак, где я побывала после удара мечом — огромные стеклянные башни, бесшумные машины, люди без хвостов и ушей. Там тоже было необычно. А главное, там везде были какие-то каракули вместо надписей.

Неужели это был их мир? Мир той самой древней цивилизации?

Если транслит — это искажённый язык той цивилизации, то, возможно, я могла бы понять оригинал? Или даже использовать его?

Может, и у меня получится? Но это опасно. Очень опасно. Даже Войцех, при всей его беспечности, говорил о катастрофах. Я решила пока оставить эти мысли при себе.

— Понятно, — сказала я вслух. — Значит, транслит — это как… рецепт. Если следовать ему точно, получится нужный эффект. А если импровизировать — можно взорвать кухню.

— Именно, — кивнул Войцех. — Ты схватываешь на лету. Жаль, что твоя подруга не обладает таким же талантом.

Мария, которая всё это время молчала и пыталась выговорить сложные звуки, бросила на него испепеляющий взгляд. Войцех лишь хмыкнул и вернулся к своим бумагам.

Войцех внимательно выслушал мой сбивчивый рассказ о том, как я пыталась лечиться после того, как Мария ошпарила меня кипятком из шланга. О том, как заклинания не слушались, как я путалась в транслите, как в итоге смогла лишь частично снять ожоги, а красные пятна останутся ещё на несколько дней.

Он слушал, подперев щёку, и по его лицу было видно, что он отчаянно хочет вставить какую-нибудь пошлую шутку про двух голых девочек в ванной. Но сдерживался. Надо же. Какой тактичный.

— Что ж, — кивнул он наконец, — основы в этой области магии ты начинаешь понимать. Это хорошо. Что дальше ты хочешь изучить?

Я опешила. Моё мнение спросили? Серьёзно?

— В прошлый раз вы сами дали мне материал, — осторожно напомнила я.

— Магия лечения — это основа основ, — пояснил он, откидываясь на спинку стула. — Без неё изучать другую магию бессмысленно и опасно. Ты должна уметь чинить то, что сломаешь — в первую очередь себя. Но теперь, когда ты освоила азы, я могу предложить тебе выбор.

Я задумалась. Это было неожиданно и… приятно. Он действительно относился ко мне как к ученице, а не как к подопытной зверушке.

— А можно меня магией сделать чистокровной? — выпалила я, прежде чем успела подумать.

Войцех потерял дар речи. Просто сидел и смотрел на меня с открытым ртом. Потом закрыл рот. Задумался, постукивая пальцами по столу.

— Вряд ли, — произнёс он наконец. — Даже запретная магия на такое не способна, насколько мне известно. Если бы такое заклинание существовало, его стремился бы выучить каждый грязнокровный маг, игнорируя любую опасность. А грязнокровных магов, к слову, довольно много — просто они редко достигают высот из-за отсутствия нормального обучения. Так что… нет, Мила. Это слишком сложно. Чистая кровь — это не просто цвет хвоста и ушей.

Я вздохнула. Логично.

Я взглянула на Марию, которая с кислым видом читала что-то в учебнике, шевеля губами. У неё было всё: сила, слух, ночное зрение, ловкость, выносливость, интеллект и наверняка ещё много чего, о чём я просто не спрашивала, чтобы не расстраиваться ещё сильнее.

Нельзя заклинанием просто так стать чистокровной. Это было бы какое-то супер-сложное заклинание, которое перестраивает всё тело на уровне, о котором я даже не догадываюсь.

— А взрослой меня сделать можно? — не унималась я.

Мария и Войцех синхронно повернулись и уставились на меня. Войцех прокашлялся, и на его губах заиграла та самая мерзкая ухмылка.

— Что ж, Мила, тебе не обязательно быть взрослой, чтобы заниматься… взрослыми делами со своей под-ру-гой. Уверен, вы и так прекрасно справляетесь.

Тц. Пошлые шуточки вернулись. Я закатила глаза.

— Но можно? Можно? Я хочу быть высокой и сильной. Как Мария. Чтобы не быть… такой.

Я неопределённо повела рукой, указывая на своё тщедушное тело. Мария прыснула в кулак, но тут же сделала серьёзное лицо, поймав мой взгляд. Ну да, ей-то для этого не нужно вырастать — она и так высокая, сильная, и с каждым годом будет только больше и мощнее. Львиные гены.

Войцех, вопреки ожиданиям, не стал отпускать очередную шутку. Он задумался, потёр подбородок, потом начал листать какие-то учебники, лежавшие у него на столе. Бормотал себе под нос, выискивая что-то в оглавлениях.

— Хм… ускоренное физическое развитие… это, скорее, к биологии и трансмутации… Есть кое-что среди продвинутых заклинаний, но я не уверен, что это безопасно. Тело должно расти естественно, иначе могут быть… побочные эффекты. Гормональные сбои, непропорциональное развитие, отказ органов. Я не специалист в этой области.

Он захлопнул книгу и посмотрел на меня серьёзно — без ухмылки, без пошлых намёков.

— Я поищу информацию. Но ничего не обещаю. И если даже найду — ты подумаешь десять раз, прежде чем применять. Поняла?

Я кивнула. Внутри затеплилась надежда — крошечная, робкая, но всё же. Может, однажды я перестану быть маленькой и слабой. Может, однажды я смогу смотреть на Марию не снизу вверх, а на равных. Буквально.

Мария, кажется, заметила мой взгляд и легонько пихнула меня локтем.

— Не дрейфь, коротышка. Мне и так с тобой нормально.

— Я не коротышка! — возмутилась я.

— Ну, по сравнению со мной…

— Ты просто неестественно высокая! Это всё львиные гены!

— Завидуй молча.

Я фыркнула и отвернулась, но уголки губ сами поползли вверх.

Войцех, глядя на нашу перепалку, только покачал головой и снова уткнулся в учебники. Кажется, у него появилась новая задача — и он, как ни странно, воспринял её всерьёз.

Может, не такой уж он и извращенец. Ну, или просто очень любопытный учёный. Или и то, и другое. В любом случае, я ему благодарна. За то, что не отмахнулся. За то, что ищет. За то, что вообще спросил моего мнения. В этом дворце такое случалось редко. Почти никогда.

Мы вышли из кабинета Войцеха. Мария всё ещё грустила — я видела это по её опущенным ушам и безвольно висящему хвосту. Магия ей не давалась, и каждый урок только сильнее вбивал в неё чувство неполноценности.

Я хотела её подбодрить, но не знала как. Слова тут не помогали. Тогда я просто встала вплотную к ней и прижалась плечом.

Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Я отметила, что она выше меня примерно на полголовы. Это заставило меня задуматься.

А что, если я вдруг стану выше неё? Как она будет себя чувствовать? Наверное, совсем неполноценной — ни магии, ни физического превосходства.

Хотя нет, второе всё равно сомнительно. Какой бы взрослой я ни стала, я даже не надеюсь, что смогу толкать громадные каменные блоки одной рукой, как она. И как это вообще работает? У неё руки тоньше моих.

Я на секунду представила взрослую Марию, которая специально качается, чтобы отрастить себе мышцы. Она бы тогда вообще поднимала тонну и не морщилась.

Смешное зрелище. Но, если серьёзно, как это работает? Это же наверняка магия. Какая-то подсознательная магия физического усиления. Это объяснило бы многое. Но тогда возникает вопрос: если это магия, то почему она не может колдовать? Ведь если в ней течёт магия, она просто обязана уметь колдовать — пусть даже неосознанно.

Из раздумий меня вывели попытки Марии отпрянуть. Я опустила взгляд и только сейчас заметила, что она вся красная, а её уши прижаты к голове. Ой. Ну да. Мы всё ещё стоим вплотную. Я сделала шаг назад, чувствуя, как собственные щёки начинают гореть.

— Я просто… сравнивала рост, — пробормотала я, отводя взгляд. — Не хотела смущать.

Она ничего не ответила, только смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Чтобы не дать неловкости разрастись, я схватила её за руку и потащила в библиотеку.

— Пойдём, — бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Там должны быть книги про физические параметры чистокровных. Я хочу понять, как у тебя получается быть такой сильной. Это точно какая-то магия, и если я разберусь, может, и мне что-то перепадёт.

Мария, кажется, всё ещё не отошла от смущения, но послушно последовала за мной. Её рука в моей была тёплой, и она не пыталась её вырвать.

Я сосредоточилась на этом ощущении, чтобы не думать о том, как глупо, наверное, выглядела минуту назад.

В библиотеке, среди пыльных фолиантов, всегда становилось легче. Мы с Марией в очередной раз зарылись в книги.

Увы. В огромной дворцовой библиотеке на эту тему нашлась ровно одна книга. Тонкая, потрёпанная, с выцветшим корешком. Автор — какой-то маг, имени которого я не запомнила, — неуверенно излагал гипотезу. Он предполагал, что тело чистокровных зверолюдей каким-то образом реагирует на присутствие эфириалов.

Сами способности — сила, слух, ловкость, выносливость — являются побочным продуктом этой реакции, а не прямым результатом генетики. В качестве доказательства приводились наблюдения за глубокими пещерами вдали от поверхности: магия там почти не работала, и чистокровные, оказавшись в таких местах, действительно немного слабели.

Но эффект был настолько незначительным и нестабильным, что измерить его толком не удавалось. Повторить или как-то использовать этот механизм осознанно автор считал невозможным — он был автоматическим и уникальным для каждой расы.

Отдельное замечание гласило, что опрошенные чистокровные считают оскорбительной саму идею усиливаться другими способами. «Мы такими рождены, и этого достаточно», — примерно так звучали их ответы.

Автор, похоже, и сам разделял это мнение, потому что дальше начиналась глава о грязнокровных. И вот тут меня ждало самое «приятное».

Грязнокровные — недозверолюди, недоношенные, бракованные, неудачники, поломанные, ущербные, дефектные, испорченные, нечистые, сбойные, фальшивые, пустые, грязные — страниц десять подбора расистских синонимов, в которых автор, кажется, соревновался сам с собой в красноречии.

И только в самом конце, сквозь эту кучу дерьма, пробивалась крошечная крупица информации: тело грязнокровного настолько ущербно, что не способно усиливаться от эфириалов. Вообще. Никак. Даже того мизерного пассивного эффекта, который есть у чистокровных, у меня нет. Моя сила — это только мои мышцы. Моя выносливость — только тренировки. Мой слух — лишь то, что осталось после смешения кровей.

Я захлопнула книгу и отодвинула её на край стола. Ровным счётом никакой полезной информации. Ни про природу усиления, ни про то, как его можно было бы применить к себе, ни про то, как помочь Марии осознанно колдовать.

Только подтверждение того, что я — брак, и что это «научно обосновано». Спасибо, я и так это знала.

Мария, сидевшая рядом, молча наблюдала за мной. Когда я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок, она тихо спросила:

— Что там?

— Ничего, — буркнула я. — Просто очередная книга о том, какая я никчёмная. И о том, что твоя сила — это, возможно, магия, но какая именно и как её использовать — никто не знает.

— То есть я всё-таки немножко маг? — в её голосе мелькнула робкая надежда.

— Возможно, — честно ответила я. — Но это не та магия, которую можно выучить по учебнику. Она работает сама, без твоего участия. Как дыхание. Ты же не думаешь, как дышать? Вот и тут так же.

Мария моментально начала дышать чаще. Ха, подумала! Купилась!

Она замолчала, обдумывая услышанное. Я же думала о том, что мир опять подсунул мне подтверждение моей «неполноценности», но не дал ни единой зацепки, как это исправить.

И о том, что Мария, возможно, всё-таки маг — только её магия спрятана так глубоко, что даже она сама её не чувствует. И если я смогу понять, как это работает, может быть, я смогу пробудить её дар по-настоящему. Или хотя бы дать ей то, чего у неё никогда не было — веру в себя.

— Не грусти, — сказала я, не глядя на неё. — Ты всё равно сильная. Даже если это не магия, а что-то другое. Ты двигаешь каменные блоки, дерёшься, как дикая кошка, и не даёшь себя в обиду. Плевать, как это называется.

Она тихо фыркнула.

— Спасибо, Мила. Ты умеешь утешать.

— Я не утешаю. Я констатирую факты.

Она пихнула меня локтем, но уже без злости. Я пихнула в ответ.

Мы с Марией снова собирались в город. Переоделись в простую одежду, спрятали свои приметные черты: она накинула капюшон на белоснежную гриву, я убрала хвост под плащ, чтобы дурацкая полоска не бросалась в глаза.

Я злобно косилась на Марию, ожидая, что она вот-вот назовёт меня крольчихой.

Мария, заметив мой взгляд, хихикнула.

— Ну что, крольчиха, готова? Или будешь дрожать над каждым запахом?

— Я кошка, — буркнула я, но, к собственному удивлению, почти не почувствовала злости. Раньше меня трясло от этого слова, а теперь… ну, назвала и назвала. Прозвучало почти буднично.

Мария заметила перемену и расплылась в довольной улыбке.

— Вот видишь! Ты признала. Ты — крольчиха. Ну, немножко.

Я ничего не ответила, только опустила взгляд в пол. Внутри было пусто. Не обида, не злость, а какая-то усталая покорность.

Может, я и правда смирилась. Или просто устала бороться с тем, что не могу изменить. Мария, кажется, поняла, что перегнула, но ничего не сказала — только легонько толкнула меня плечом, приглашая идти.

Мы снова спустились в канализацию. В этот раз меня вырвало всего дважды, и то в самом начале. Мария, шагавшая впереди, обернулась и с ухмылкой заметила:

— Ого, прогресс. Скоро будешь как я — вообще не замечать эту вонь.

Я только отмахнулась, вытирая рот рукавом. Прогресс прогрессом, но лучше бы его вообще не было.

Впрочем, я действительно чувствовала себя чуть лучше, чем в прошлый раз. То ли организм начал привыкать, то ли я просто смирилась с неизбежным. Как и с тем, что я немножко крольчиха. Самую малость. Чуть-чуть. Но признавать это вслух я, конечно, не собиралась.

Мы с Марией выбрались из канализации и решили просто гулять по городу — без цели, без плана, просто смотреть. Она выступала в роли экскурсовода, показывая места, где обычно бродила в своих тайных вылазках.

Здесь, среди шумных улиц и суетливых прохожих, на неё никто не смотрел как на принцессу. Никто не предъявлял завышенных требований, не шептался за спиной, не тыкал пальцем. В глазах окружающих она была просто очередным ребёнком, который гуляет по городу — таких много, и никому до них нет дела. Обычная девчонка в капюшоне.

И я рядом с ней — такая же обычная, если не считать дурацкой полоски на хвосте, спрятанной под плащом.

Мы пришли к речному порту. Здесь пахло рыбой, водорослями и сырым деревом. Грузчики сновали туда-сюда, таская тюки и ящики с барж.

Я засмотрелась на одного — чистокровного быка с мощными рогами и блестящей шерстью на ушах. Он в одиночку, без видимого усилия, поднял на плечо громадный тюк, который четверо грязнокровных до этого едва оторвали от земли. Просто взял и понёс, как пушинку. Я смотрела, как напряглись его мышцы, как легко он переставлял ноги по скользким доскам причала.

Мария, заметив мой взгляд, хвастливо заявила:

— Я тоже так умею. Ну, может, не совсем такой вес, но близко.

Я ничего не ответила, просто отошла в сторону, чувствуя, как внутри сжимается знакомый холодный ком. Уныние накатило волной. Я знала, что она не хвастается — просто констатирует факт. Но от этого было только хуже.

Мы двинулись дальше. Где-то в переулке раздался свист, и мимо нас пробежал чистокровный полицейский кот — поджарый, с яркими рыжими ушами и хвостом.

Он остановился, принюхался, повёл ушами и вдруг рванул в противоположную сторону. Через пару минут оттуда донеслись крики и возня — видимо, он настиг воров, которых услышал за два квартала.

Я даже не заметила никакого шума, пока он не побежал. Я — кошка. Грязнокровная, но кошка. И я не слышала тех воров. Вообще. Только обычный городской гул.

Я ушла оттуда, не дожидаясь Марию. Она догнала меня уже в соседнем переулке, но ничего не спросила — просто пошла рядом. А я думала о том, что даже если перекрасить хвост и уши, даже если надеть фальшивый браслет чистокровной, я всё равно останусь ущербной. Не слышу, не вижу в темноте, не чувствую запахи, не могу поднять то, что для них — пустяк. Внешность можно подделать. Суть — никогда.

Мы забрели в бедный квартал. Здесь было грязнее, дома — ниже и серее, а зверолюди — уставшие и какие-то потухшие. Я заметила группу детей, игравших в догонялки на пустыре. Чистокровные — с яркими хвостами и острыми ушами — носились быстро, легко перепрыгивали через ямы и кучи мусора. Грязнокровные дети пытались за ними угнаться, но быстро выдыхались, спотыкались, отставали.

Даже в играх они проигрывали. Даже здесь, где не было ни титулов, ни богатства, чистота крови решала всё.

Я больше не могла на это смотреть. Мы вернулись в ту самую булочную, где хозяйничал знакомый бельчонок.

Я рухнула на стул, уронила голову на скрещенные руки и просто лежала, глядя в стену. Весь день я только и делала, что смотрела на таких же «ущербных», как я.

И видела, что они — беспомощны. Что я — беспомощна. Физически я не могу ничего изменить.

Магия? Пфф. Пока я прочитаю заклинание, меня двести раз убьют такие, как Мария — быстрые, ловкие, сильные. В бою магия бесполезна, если ты не успеваешь её применить. А я не успею. Никогда.

Мария и хозяин-бельчонок о чём-то сплетничали у прилавка. Они говорили тихо, почти шёпотом, но я всё равно попыталась подслушать — просто чтобы проверить, на что я способна. Напрягла слух, затаила дыхание.

Увы. Городской шум — грохот повозок, крики торговцев, лай собак — перебивал всё. До меня долетали лишь обрывки: «…говорят, в гильдии…», «…опять кого-то поймали…», «…на рынке цены поднялись…». Ничего важного. Обычные городские новости. Я даже подслушать толком не могла.

Я снова уронила голову на руки и закрыла глаза. Внутри было пусто. Не злость, не обида — просто усталая, глухая пустота. Я — брак. И этот брак нельзя исправить. Можно только смириться.

Но я не умела смиряться. Я умела только злиться, бороться и выживать. А на что злиться, если виновата сама природа? С кем бороться, если враг — моё собственное тело? Как выживать, если каждый день видишь, что ты — низший сорт, и это не изменить?

Мы с Марией переходили через дорогу. Я плелась, еле переставляя ноги, глядя под себя и не разбирая пути. Городской шум давил — крики торговцев, грохот повозок, смех прохожих. Всё это казалось далёким, нереальным, как сквозь вату. Мария шла рядом, чуть ли не обнимая меня за плечи, пытаясь приободрить.

— Эй, ну хватит уже, — говорила она, легонько встряхивая меня. — Если будешь так уныло переставлять ногами, я возьму тебя на руки и отнесу. Честное слово. Представь, как это будет выглядеть.

Я слабо улыбнулась. Попытка поднять настроение была оценена, но не помогала. Внутри всё равно оставалась пустота — глухая, вязкая, безнадёжная. Я кивнула, но продолжала плестись с той же скоростью.

Мария вздохнула и сменила тактику. Вместо уговоров она вдруг схватила меня за руку и решительно потащила куда-то вбок, сворачивая с оживлённой улицы в переулок.

Я не сопротивлялась. Какой смысл? Мне физически никогда не победить её, даже если бы я захотела. Зачем вообще все эти притворные драки, если в любой момент она могла бы просто взять и прижать меня к земле одной рукой? Игра в равенство, в которую я сама поверила.

Она притащила меня к лотку с украшениями — тому самому, где мы уже покупали браслеты на руки. На этот раз она выбрала тонкий металлический браслет — серебристый, с какими-то незамысловатыми узорами. Браслет на хвост. Показатель чистокровности.

— Нет, — я попятилась, качая головой. — Я не буду. Это не для меня.

— Будешь, — отрезала она и, не слушая возражений, схватила мой хвост. Я пыталась вырваться, но она держала крепко — не больно, но неумолимо. Защёлкнула браслет у самого основания. Металл холодил кожу, непривычно сдавливал. Я замерла, чувствуя себя так, будто на меня надели ошейник.

— Мне плевать, — заявила Мария, застёгивая второй браслет на своём белоснежном хвосте. — Я сказала, что ты чистокровная крольчиха, значит, так и есть. А чистокровным положено носить браслеты.

Я смотрела на серебристый ободок на своём хвосте — на этой дурацкой, проклятой полоске, которая теперь была перечёркнута чужим украшением. И чувствовала, как внутри не становится легче, а наоборот — пустота сгущается, тяжелеет.

Это было насмешкой. Доброй, искренней попыткой расшевелить, но всё равно насмешкой. Напоминанием о том, почему я никогда не буду полноценной. Браслет не менял сути. Он лишь кричал каждому встречному: «Смотрите, грязнокровка притворяется чистокровной!».

Мария, кажется, не понимала. Она смотрела на меня с ожиданием — ждала, что я улыбнусь, рассержусь, закачу глаза, что угодно. Я не могла. Просто стояла, опустив плечи, и молчала.

Она вздохнула, взяла меня за руку и повела дальше. Мы зашли в трактир — не тот, где нас встретила Агата, а другой, попроще. Мария заказала еды, усадила меня за стол и села напротив, подперев щёку.

— Ешь, — сказала она, пододвигая ко мне тарелку.

Я машинально взяла ложку, но есть не хотелось. Ковырялась в каше, глядя в одну точку. Мария молчала, но я чувствовала её взгляд — тревожный, растерянный. Она не знала, что делать. И я не знала.

Я думала о том, что я — брак, и это навсегда. Что никакая магия, никакие браслеты, никакие слова этого не изменят. Что я всегда буду смотреть на чистокровных снизу вверх — в прямом и переносном смысле.

И что даже Мария, единственный близкий мне зверочеловек, не может этого понять. Потому что она — другая. Она никогда не была ущербной. Она не знает, каково это.

Вот мы с Марией снова шли по городу, и она снова тащила меня куда-то, крепко держа за руку. Я не сопротивлялась — просто переставляла ноги, глядя вперёд пустыми глазами. В голове крутилась странная, отстранённая мысль.

Браслеты на хвост. Это ведь не просто украшение. Ну, то есть, конечно, украшение — серебро, золото, камни, всё как положено. Но носить их могут только чистокровные. Это негласное, но жёсткое правило.

Если грязнокровку поймают с браслетом на хвосте, её просто изобьют. Без суда, без разбирательств — как будто она плюнула в лицо каждому чистокровному лично. Потому что браслет — это заявление. «Я — настоящая. Я имею право».

А у таких, как я, этого права нет.

Чистая кровь — показатель статуса. И чтобы заявить об этом открыто, не прячась, на хвост надевают браслет. Всегда. Я вспомнила, что даже Мария спит со своим. Он у неё золотой, тонкий, с какими-то львиными узорами. Я видела его каждую ночь, когда мы лежали в одной кровати.

Интересно, он не мешает? Наверное, со временем хвост растёт, становится толще, и браслет врастаёт в шерсть, в кожу. Золото вроде не отторгается организмом. Это, наверное, больно — когда металл впивается в живую плоть. Или нет. Может, они просто привыкают и не замечают.

Но суть не в этом. Браслет на хвосте — это тот же ошейник. Только не на шее, а на хвосте. Символ принадлежности. К высшей касте. К «настоящим» зверолюдям.

И чистокровные рьяно, до драки, до крови следят, чтобы этот ошейник имели право носить только они.

Забавно. Они добровольно надевают на себя метку и гордятся ею. А я — грязнокровка, у меня ошейника нет. Я свободна от этого. Хах. Да я лучше, чем они.

Хотя вот только что Мария буквально клеймила меня этим браслетом. Я покосилась на свой хвост, на серебристый ободок, сжимающий шерсть у основания.

Он оказался довольно тяжёлым — я думала, будет легче. Непривычно давил, мешал, и хвост сам собой пытался его сбросить, но тот сидел плотно. И чего они так носятся со своими браслетами? Без него определённо комфортнее. Хвост свободен, его ничего не сковывает. Зачем добровольно надевать на себя лишний груз? Чтобы доказать, что ты — «настоящий»? Глупость. Глупая, пустая гордость.

Я перевела взгляд на Марию — она уверенно шагала вперёд, её собственный золотой браслет поблёскивал на белоснежном хвосте. Она даже не замечала его. Привыкла. Часть её тела, часть её статуса. Часть клетки, в которой она родилась и умрёт.

А мой серебряный — фальшивый, чужой, насмешка. Он не делал меня чистокровной. Он лишь напоминал, что я — никто. Игрушка принцессы, которую нарядили в чужие побрякушки.

Я снова уставилась в землю и поплелась следом. Внутри было пусто. Даже эта мысль — «я лучше, у меня нет ошейника» — не грела. Потому что ошейник у меня был. Не на хвосте — глубже. В голове. В душе.

Я сама себя заковала в него, когда решила, что никогда не стану крольчихой, никогда не буду такой, как мать. А теперь Мария называет меня крольчихой, и я почти не злюсь. Может, ошейник — это не браслет. Может, ошейник — это когда ты перестаёшь бороться. Когда принимаешь, что ты — брак, и просто плывёшь по течению.

Я не хотела этого. Но сил бороться не осталось. Даже на то, чтобы снять этот дурацкий браслет.

Я снова шла по канализации, держась за руку Марии, и смотрела в одну точку. Вонь, которая раньше выворачивала меня наизнанку, теперь казалась чем-то далёким, нереальным. Я просто переставляла ноги, даже не замечая, что дышу ртом. Ни тошноты, ни рвоты — ничего. Пустота внутри словно заглушила все чувства, включая обоняние.

Мария то и дело косилась на меня, её пальцы сжимали мою ладонь крепче, чем обычно. Она беспокоилась. По-настоящему. Я видела это по её прижатым ушам, по нервно подрагивающему хвосту, по тому, как она замедляла шаг, подстраиваясь под моё вялое передвижение.

Чтож, хоть что-то хорошее. Кому-то не всё равно. Но это не грело. Браслет на хвосте тяготил, давил, постоянно напоминал о себе при каждом шаге. О том, что я — говно. Что я никогда не стану настоящей.

Она привела меня в купальню. Молча раздела — я даже не пыталась помогать или сопротивляться. Просто стояла, как кукла, пока она стягивала с меня пропахшую городом одежду. Потом подвела к ванне, уже наполненной горячей водой, и вдруг, без предупреждения, окунула меня с головой.

Вода залилась в уши, в нос, в горло. Я не сопротивлялась. Просто висела в этой горячей, мутной от грязи воде и думала: «Ну и пусть. Захлебнусь — и ладно». В лёгких начало жечь, но я даже не попыталась вырваться. Мария, конечно, тут же вытащила меня — я знала, что так будет. Она не даст мне утонуть. Она слишком ответственная для этого.

Она выволокла меня на мраморный пол, перевернула на живот и наклонила голову набок, чтобы вода вытекла из ушей. Я лежала, уткнувшись щекой в холодный камень, и чувствовала, как тёплая жидкость стекает по шее.

— Эй, ну хорош! — её голос прозвучал жалобно, почти умоляюще.

Я не ответила. Она вдруг ткнула пальцем мне в ухо — в ту самую проклятую точку. Предательское тело отозвалось мгновенно: мышцы обмякли, колени подогнулись, и я начала заваливаться на бок. Она едва успела подхватить меня, удержав от падения лицом в пол.

А знаете что? Я не буду сопротивляться. Я же крольчиха. Бракованная. Мне и положено быть беспомощной. Пусть делает что хочет. Пусть хоть отнесёт меня в бордель, где самое место таким, как я. Там я хотя бы буду на своём месте.

Я продолжала лежать на полу, даже не пытаясь отодвинуться от её пальцев. Она массировала точку за ухом, а я просто позволяла телу реагировать. Подо мной растеклась маленькая лужица — то ли остатки воды, то ли что-то ещё. Мария вдруг отдёрнула руку, покраснела и оттащила меня в сторону, подальше от лужи.

Я осталась лежать на холодном полу. Она сидела рядом, тяжело дыша, и смотрела на меня с ужасом и растерянностью. Я видела это боковым зрением. Но мне было всё равно. Пусть. Хоть в бордель, хоть в канаву, хоть обратно в шахту. Какая разница, где гнить, если ты — брак?

Она вытерла меня насухо полотенцем, одела в какую-то простую тунику и, не говоря ни слова, привела на крышу. Я рухнула на шезлонг, даже не раздеваясь, и уставилась в небо. Мария моментально метнулась к бару, загремела бутылками и через минуту вернулась с двумя бокалами — ярко-оранжевое, с трубочками. Безалкогольное, как всегда. Я кивнула, принимая бокал, и сделала глоток. Сладко. Холодно. Приятно. Но внутри всё равно пусто.

Она села на соседний шезлонг, и мы замолчали. Не неловко — просто тихо. Ветер трепал её белые волосы, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый. Я смотрела на облака и думала.

Те, кто попал в шахты, сломались не там. Они сломались задолго до того, как впервые спустились под землю. С детства они видели рядом с собой чистокровных — в тех же дворах, на тех же улицах, в тех же семьях, если повезло родиться в семье, а не в приюте. Чистокровные, которым просто повезло. Они богаче — потому что им дают лучшую работу. Сильнее — потому что природа наградила их бонусами. Умнее — потому что у них есть доступ к обучению. Они просто лучше. Во всём. И грязнокровные с пелёнок впитывают эту истину: ты — низший сорт, и это навсегда. Ты никогда не станешь таким, как они. Никогда.

Те, кто попал в шахту, знали это заранее. Для них это был не шок, не несправедливость — просто закономерный итог. Туда грязнокровным и дорога. Работать, пока не сдохнешь, потому что больше ты ни на что не годен. И они шли. И работали. И умирали. Без бунтов, без попыток сбежать — потому что бежать было некуда и незачем. Везде одно и то же.

Это я, дура, прожила первые десять лет в золотой клетке и наивно думала, что разница только в цвете хвоста. Что если бы не эта дурацкая полоска, меня бы приняли за свою. Что я такая же, как они, просто немножко не повезло с родителями.

Отец не любил свой слух — он ему только мешал, когда он колдовал взрывы, закладывал уши берушами. У меня просто не было возможности увидеть настоящий мир, чтобы понять, насколько я на самом деле ущербная.

Хах. Забавно. Только одно исключение — кролики. Грязнокровные кролики такие же проститутки, как и чистокровные. Потому что у них это в крови. Интересно, а существуют ли вообще чистокровные крольчихи? Наверняка нет. Они же буквально спят со всеми встречными, не разбирая расы и крови. Чистота крови у такой расы — нонсенс.

И вправду, я никогда не видела зверолюдей-кроликов среди знати. Ни на одном балу, ни в одном совете. Только в борделях, тавернах, на самых грязных работах. Логично. Идеально логично.

Я сделала ещё глоток. Коктейль почти закончился. Мария молчала, но я чувствовала её взгляд — тревожный, изучающий. Она не лезла с вопросами, не пыталась развеселить.

— Знаешь, — тихо сказала я, не оборачиваясь, — я ведь правда думала, что дело только в полоске. Что если её закрасить или отрезать, я стану нормальной. А теперь… теперь я вижу, что даже если мне пришить львиный хвост и вставить волчьи уши, я всё равно останусь браком. Потому что внутри. Потому что я не слышу, как они. Не чувствую. Не могу. И никогда не смогу.

Мария долго молчала. Потом её рука легла на мою — тёплая, сухая, с длинными пальцами.

— Мне плевать, что ты не слышишь, — сказала она негромко. — Ты всё равно слышишь меня. А остальное… какая разница.

Я не ответила.

Мы с Марией сидели на крыше, держась за руки, и смотрели, как солнце медленно тонет за горизонтом. Небо из розового стало алым, потом тёмно-синим, и на нём проступили первые звёзды. Повеяло прохладой, но чувствовалось лето — даже ночью воздух оставался тёплым, ласковым. Я не мёрзла, но и тепла внутри не было. Только пустота.

Она поднялась, потянула меня за руку, и я послушно встала. Мы спустились в её покои. Я безвольно рухнула на кровать, раскинув руки, и уставилась в потолок. Мария молча раздела меня — стащила тунику, бельё, натянула ночную рубашку.

Я не сопротивлялась, даже не шевелилась. Просто лежала, как кукла. Она забралась под одеяло рядом, прижалась, положила голову мне на плечо. Её пальцы привычно нашли моё ухо, начали поглаживать ту самую точку. Мышцы предательски обмякли — плечи опустились, шея ослабла, дыхание стало поверхностным. Внутри было всё равно. Я даже не попыталась отодвинуться. Пусть выключает. Какая разница.