Кельвиан шагнул в лабиринт в тот миг, когда первое солнце коснулось горизонта. Фиолетовые стены тянулись перед ним в абсолютной тишине – не в мирном безмолвии рассвета, а в глухой пустоте, поглотившей его мир после вчерашнего испытания. Далёкий шпиль он держал за спиной – единственный надёжный ориентир в этом искривляющем реальность лабиринте.

Коридоры встречали его пустотой. За каждым поворотом открывались лишь новые кристаллические проходы, чьи гранёные стены ловили падающий на них свет и отбрасывали его обратно. Повреждённый слух не улавливал ни эха шагов, ни шёпота ветра среди кристаллов. Лабиринт превратился в полностью лишённый звуков мир света и теней.

И всё же он продолжал идти вперёд, полагаясь на зрение и едва ощутимые вибрации, проходящие через подошвы.

Жар всё сильнее нарастал с каждой минутой. То, что начиналось как мягкое тепло, теперь давило на кожу невидимой хваткой. На лбу выступил пот. Хотя он больше не мог слышать гул кристаллов, тот всё ещё ощущался как давление в висках, от которого начинала раскалываться голова.

Проход слева манил исследовать глубже, но Кельвиан замер. В голове с пугающей ясностью всплыло воспоминание о вчерашней агонии – сокрушительный вес раскалённого воздуха, резонанс, заставивший кровь течь из ушей.

Он повернул назад.

Отступление было на вкус как поражение, а каждый безмолвный шаг к руинам был признанием собственной слабости. Но когда среди кристаллов показались разрушенные стены, его затопило облегчение. Лучше быть живым трусом, чем глухим трупом.

В этом удушающем безмолвии день тянулся мучительно медленно. Сидя в благословенной тени руин, через проломы в обрушенной крыше он наблюдал, как солнца поднимаются к зениту. Далёкий кристаллический шпиль дрожал в раскалённом воздухе, словно мираж. Лишённый звука мир казался плоским, утратившим глубину. Он постоянно касался чего-нибудь – камня, кристальных осколков, собственной кожи, отчаянно цепляясь за ощущения, не связанные лишь со зрением.

Когда наконец наступил вечер и сияющие кристаллы окрасились в глубокие фиолетовые оттенки, Кельвиан поднялся, полный мрачной решимости. Солнца уже клонились к горизонту, а их убийственный жар превратился лишь в неприятное тепло. Давление в висках ослабло, сообщая о том, что смертоносный резонанс кристаллов тоже угас, даже если он больше не мог его слышать.

В этот раз он собирался зайти дальше.

Шпиль остался позади, когда он выбрал другой уходящий в сторону от утреннего маршрута путь. В своей абсолютной тишине лабиринт напоминал гробницу – ни ветра, ни треска оседающих кристаллов, ни единого далёкого звука, способного намекнуть на присутствие жизни.

Спустя какое-то время стены начали расходиться. Сначала едва заметно, потом всё явственнее, пока гнетущая теснота узких коридоров не отступила, принеся чувство, словно он наконец выдохнул после долгой задержки дыхания.

И тогда он увидел это.

Перед ним раскинулось озеро, поверхность которого оставалась совершенно неподвижной в сгущающихся сумерках. Но это была не вода – даже издалека было ясно, что перед ним нечто иное: слишком густое для воды, слишком текучее для чего-то твёрдого. Оно отражало темнеющее небо с невозможной точностью, словно поверхность перед ним была не жидкостью, а полированным металлом.

Кельвиан медленно приблизился, ощущая почти магнитное притяжение к озеру. Его поверхность оставалась неподвижной – идеальное зеркало, отражающее мир наверху с неестественным совершенством.

Он опустился на колени у самого края и увидел своё леденяще точное отражение – силуэт, осанка, тело, всё было правильным, всё, кроме лица. Оно было пустым. Гладким, лишённым черт, словно нетронутая поверхность полированного камня. Лишь пустая плоть, лишённая какой-либо индивидуальности.

«Что за…»

Казалось, озеро отнимало у него самого себя, сводя его к пустой оболочке, напоминавшей о чём-то, что он никак не мог вспомнить. Его руки дрогнули, когда он потянулся к поверхности, будто под этой неподвижной гладью скрывалась ждущая своего часа истина.

Но прежде чем его пальцы коснулись поверхности, отражение изменилось.

Сцена, возникшая перед ним, была до боли знакома. Та самая, что снова и снова в жестоких подробностях проигрывалась в его памяти.

В кристальной глади стоял он сам, но моложе, сгорбившись и опустив голову – в той самой позе, которую он отточил из-за бесчисленных избиений. Над ним возвышался лорд Олдрик, лицо которого было искажено той особой вызванной разочарованием яростью. Его губы беззвучно кривились от гнева, но в этом безмолвном мире один лишь его вид давил сильнее любых слов. Каждое искажённое выражение, каждая презрительная усмешка проступали с мучительной ясностью.

Первый удар обрушился так же внезапно, как и тогда. Кулак отца врезался в челюсть, резко отбросив голову в сторону. Кельвиан видел, как кровь вырвалась из разбитой губы его младшего «я». В полной тишине это зрелище казалось ещё более жестоким.

Его рука невольно коснулась собственной челюсти. Фантомная боль вспыхнула так ярко, будто удар только что пришёлся по нему.

Избиение продолжалось. Каждый удар обрушивался с пугающей чёткостью – рывок головы, брызги крови, то, как его тело ломалось под натиском побоев. Мать прижимала к себе его младшую сестру, пока слёзы прочерчивали дорожки на её щеках. Дариан стоял в дверях, сжав кулаки, но так и не сдвинувшись с места. В этой абсолютной тишине их бездействие казалось ещё более чудовищным. Ни криков протеста, ни мольбы о пощаде – лишь молчаливое соучастие.

Сцена дошла до самого болезненного момента. Руки отца сомкнулись на его плечах, рывком поднимая и швыряя его о стену. А затем его ногти начали впиваться в плоть вокруг метки Богини Луны.

Сердце Келя тяжело билось, пока он наблюдал за происходящим, не в силах ничего изменить.

В безмолвном отражении его младшее «я» раскрыло рот в беззвучном крике агонии. Это зрелище казалось страшнее любого звука, и когда он увидел, как между пальцев отца медленно начинала проступать кровь, его спину пронзило воспоминание о жгучей боли.

Затем картина вновь изменилась.

Избитый, залитый кровью юноша поднял голову. В его взгляде горело чувство, которое Кельвиан узнал мгновенно – ненависть. Чистая и безграничная. Но теперь сквозь поверхность озера этот взгляд был направлен прямо на него.

Губы отражения зашевелились, складывая слова в идеальной тишине. Но каким-то невозможным образом Кель понимал их. Не через звук, а через проникающее в самую глубь его мыслей осознание.

‹Вот кто ты есть›.

Лицо отражения исказилось презрением.

‹И ничем большим ты никогда не станешь›.

Кель резко отшатнулся от кромки озера, но отражение последовало за ним, увеличиваясь вместе с расходящимися по поверхности кругами. Его младшее «я» поднялось с каменного пола, и, хотя из ран всё ещё струилась кровь, а сами раны давно должны были оставить его калекой, оно подняло руку и указало на него обвиняющим пальцем.

‹Слабый. Бесполезный. Жалкий›.

«Нет». Слово чуждо отозвалось в его горле – одна лишь мёртвая вибрация, лишённая всякого звука в этой глухой пустоте. Он не слышал даже собственного голоса, только чувствовал движение связок и воздух, проходящий сквозь губы. «Я выжил. Я здесь. Я…»

‹Один›. Отражение улыбнулось, и кровь на его зубах сделала эту улыбку чудовищной.

‹Как и всегда›.

Поверхность озера пришла в движение. Из глубины начали подниматься другие лица – семья, культисты, члены клана, все, кто хоть раз смотрел на него с разочарованием или отвращением. Их губы двигались в унисон, и хотя он ничего не слышал, слова будто выжигались прямо в его сознании.

‹Слабый. Бесполезный. Жалкий›.

Он вскочил на ноги, отступая от воды. Но лица всё ближе подступали к поверхности, становясь всё больше и чётче. Усмешка отца. Слёзы матери. Холодное равнодушие Дариана. Жадный блеск в глазах культистов, собиравших его кровь для своих экспериментов.

И под ними всеми – его собственное лицо. Пустое. Гладкое. Лишённое всего, что делало его человеком.

Фиолетовое сияние кристаллов вокруг будто стало ярче, а лица всё теснее прижимались к поверхности, вдавливая свои обвинения прямо ему в душу.

Но внутри что-то изменилось. Та самая ярость, что провела его через пытки и страдания, вспыхнула вновь, сметая удушающий груз воспоминаний. Это не было реальностью. Лишь эхо. Тени. Предсмертные хрипы прошлого, которое он уже пережил.

Он не слышал собственного голоса, но почувствовал, как слова буквально вырвались из горла. «Я знаю, кто я такой. Я тот, кто выжил».

Отражения отшатнулись так, словно по ним ударило нечто сильнее звука. Их безмолвные обвинения дрогнули, сменившись чем-то похожим на страх.

«Я тот, кто не сломался. Тот, кто выполз из этого ада и продолжил идти».

Поверхность озера начала успокаиваться. Лица уходили обратно в глубину, словно камни, тонущие в тёмной воде. Но его собственное отражение осталось, всё такое же пустое, всё такое же безликое.

‹Тогда докажи›, прошептало оно.

Кельвиан смотрел на своё безликое отражение и чувствовал, как всё пережитое давит изнутри. Он мог быть глухим, избитым и одиноким – но он всё ещё стоял здесь. Всё ещё продолжал бороться.

«Я уже доказал».

На короткий миг грудь переполнило чувство победы. Он встретился лицом к лицу с худшими воспоминаниями и не отступил. Власть озера будто исчезла, а его обвинения утратили силу. Кель выпрямился, готовый оставить это место кошмаров позади.

Но стоило сделать шаг от края, как отражение исказилось. Поверхность пошла уродливыми волнами, и его младшее «я» – то самое, полное ярости и ненависти – бросилось вперёд. Рука прорвалась сквозь жидкость и сомкнулась на его запястье ледяной хваткой, впивающейся в плоть, словно промёрзшее железо.

«Что?» Кельвиан воскликнул, изо всех сил резко дёрнувшись назад. Но хватка отражения оказалась чудовищно сильной.

Поверхность озера взорвалась яростной рябью, разрушая прежнюю неподвижность. Ноги Келя заскользили по гладкому кристальному берегу, пока неведомая сила тянула его к бурлящей жидкости. Паника захлестнула его, когда он отчаянно попытался вцепиться в землю, но пальцы не находили опоры на полированной поверхности.

Глаза отражения пылали злобой, а губы беззвучно шевелились. ‹Тебе не убежать от собственной сущности›.

А затем, с последним рывком, от которого руку едва не вырвало из сустава, его с головой утянуло в озеро.