Когда я вошёл в церковный зал, меня с первых же мгновений пронзили чужие взгляды.

Осуждение.

Недоумение.

Отвращение.

Некоторые даже не пытались скрыть его.

Этого следовало ожидать. Я был готов к подобному… и всё же внутри всё скручивалось от омерзения.

Стоя у алтаря, я чувствовал себя жертвенным агнцем, выставленным на обозрение толпе.

Что бы ни творилось в их мелких, жалких головах, мне хотелось мысленно разобрать каждого из них по частям и наблюдать, как мечутся их мысли, стоит лишь вытащить наружу весь тот гной, что скрывается под благопристойными лицами.

Матушка когда-то советовала: чтобы не волноваться, представлять зрителей в смешном виде.

К несчастью, ничего подобного мне в голову не приходило.

Зато вообразить их на месте лягушек на моём столе оказалось удивительно успокаивающе.

Как ни странно, эти мысли помогли сохранить хладнокровие.

До того мгновения, пока двери вновь не распахнулись.

И в зал не вошла моя невеста.

Теперь все эти отвратительные взгляды были обращены уже на неё.

Нет.

Нельзя.

Не смейте так смотреть на неё.

Артея несла в каждом движении лишь благородство и холодную гордость.

Пока я пытался пропускать чужие взгляды сквозь себя, она отражала их — словно статуя из чёрного зеркала.

Мой гнев немного утих.

Нет.

Я обязан быть на одном уровне с ней.

Не опозорить её.

Я обязан выглядеть взрослым.

…

Нет.

С этого дня я и стану взрослым.

Но чем ближе Артея подходила к алтарю, тем громче становился шёпот.

Жужжание насекомых.

Кровь в жилах вскипела.

Я протянул ей руку, однако пальцы предательски дрожали от сдерживаемой ярости.

Артея вложила ладонь в мою и слегка сжала её.

Словно без слов говорила: «Не обращай внимания».

Всё верно.

Я должен хотя бы казаться взрослым.

Ради неё.

Дальше всё прошло почти безупречно.

Клятвы.

Речи.

Поздравления.

Соболезнования.

Под конец дня мы оба едва держались на ногах, однако показать этого было нельзя.

И лишь когда двери спальни закрылись за нами, Артея без сил опустилась в кресло.

Закрыв лицо ладонью, она дышала тяжело и медленно, будто каждый вдох давался через силу.

Я снял маску.

К счастью для всех этих ничтожеств, она защищала их не только от моего яда, но и от моего гнева.

Быть может… стоило бы приоткрыть её в том зале?

Хотя бы ненадолго.

Как бы они запаниковали, лишившись возможности пошевелить даже пальцем?

Какие кошмары увидели бы, окажись не в силах сделать лишний вдох?

Лишь пустые фантазии.

Я медленно приблизился к Артее и осторожно снял маску с её лица.

— Здесь никого нет. Больше нет нужды её носить, — поспешил объясниться я.

Она лишь устало прижала ладонь ко лбу.

— Ты, должно быть, сильно устал… Прости, что тебе пришлось пройти через всё это.

— Я не приму твоих извинений, — сразу отрезал я. — Это часть моего долга перед тобой и нашей семьёй.

— Я хотела кое-что прояснить… — тихо сказала она.

И замолчала.

Повисла звонкая тишина.

Что?..

Что ты хочешь сказать?

Опять начнёшь говорить, что я ещё ребёнок? Что не обязан брать всё это на себя?

Если она произнесёт это сейчас — я не выдержу.

Пусть мне ещё нет пятнадцати.

Пусть взрослым меня никто не считает.

Но и ребёнком себя считать я больше не позволю.

Через несколько месяцев мне исполнится двенадцать.

А три года — не такой уж огромный срок.

Я не изменюсь до неузнаваемости.

Тишина всё тянулась.

Её взгляд неуверенно скользил по мне, а зрачки едва заметно дрожали.

Про себя я лишь молился:

«Пожалуйста… доверься мне».

Наконец она заговорила:

— У нас больше нет такой роскоши, как время. Тебе придётся принять свои обязанности в полной мере. Всё, что у нас осталось сейчас, — бабушка и дедушка. Они помогут нам… но заменить нас не смогут.

Её голос звучал твёрдо.

Слишком твёрдо для человека, который едва держится.

После короткой паузы она добавила:

— Но поклянись мне… если поймёшь, что не справляешься — ты отступишь.

Я опешил.

Отступить?..

Не идти до конца?

— Если я отступлю… что тогда будешь делать ты? — спросил я, слегка наклонившись к ней.

Она не ответила.

Лишь отвела взгляд к окну и подперла подбородок рукой.

Похоже, дальнейшее уже не должно было меня касаться.

Сердце болезненно сжалось.

Взгляд беспокойно метался по комнате, цепляясь хоть за что-нибудь, что помогло бы успокоить нас обоих.

И вдруг в памяти всплыли все мгновения, когда Артея улыбалась по-настоящему.

Она никогда не любила чёрную одежду.

Эта мысль возникла неожиданно.

Я медленно опустился перед ней на одно колено и осторожно начал снимать её неудобные чёрные туфли.

— На сегодня забот было более чем достаточно. Не стоит возвращаться к ним снова, — тихо произнёс я, снимая вторую туфлю. — Я помогу тебе избавиться от этого проклятого корсета… так что позволь себе хотя бы сейчас быть не Артеей, а просто Арти.

Она молча поднялась и повернулась ко мне спиной.

Тугие узлы один за другим поддавались под пальцами, сопровождая тишину тихим скрипом натянутой ткани.

Чем слабее становилась шнуровка, тем легче звучало её дыхание.

Когда последний узел ослаб, я сразу отвернулся.

— Спасибо, Тариан. Дальше я справлюсь сама.

Ожидаемо.

Именно поэтому я отвернулся сразу.

Мне и самому следовало избавиться от этого нелепого костюма.

По обычаю нам предстояло провести ночь вместе.

Ради чего существовала эта традиция — никто, похоже, уже не помнил.

Позже, переодевшись в ночную одежду, мы так и остались сидеть друг напротив друга — каждый в своём кресле.

— Ты всё ещё не перестала думать, — заметил я, пытаясь нарушить тишину.

— Задача не из лёгких, не так ли? — едва заметно усмехнулась она.

— Поделись со мной. Не держи всё внутри.

— …Надо подбросить дров в камин. Тебе не холодно? — тихо спросила она, поёжившись.

— Холодно. Но дело не в камине… Да и спать ещё рано.

Артея поднялась и подошла к огню.

Взяла несколько поленьев и бросила их в камин.

Пламя вспыхнуло ярче.

Она медленно опустилась перед огнём на корточки и замерла, глядя в него так пристально, будто пыталась найти там ответы.

— Меня не отпускают мысли о смысле наших жизней, — неожиданно произнесла она. — Конец у всех один. И избежать его невозможно.

Я подошёл ближе и тоже посмотрел на огонь.

— Возможно, смысл не в конце, а в самом пути. Мы ведь пьём чай не ради великой цели. Хотя и он когда-нибудь заканчивается.

— Возможно… Но не у всех жизнь похожа на сладкий чай. У кого-то она горькая и тяжёлая.

— Думаешь, твоя мать жила именно так? Или я неверно тебя понял?

— Нет. Всё верно. И отец, и мать с юности работали ради семьи… а в итоге оба умерли, так и не дожив до старости. Ради чего они старались, если вся их жизнь была поглощена работой?

Я некоторое время молчал.

— Моя мать говорит, что я — её радость и гордость. Возможно… и для твоих родителей всё было так же? Неужели ты не помнишь ни одного счастливого мгновения?

— Помню. Их было немало. Но теперь я не уверена, были ли счастливы и они сами. А если нет… значит ли это, что их жизнь оказалась напрасной?

— Ты действительно так думаешь? Или спрашиваешь меня?

Она не ответила.

Лишь крепче обняла колени, сидя перед огнём.

— Если будешь только терзать себя мыслями, разве когда-нибудь узнаешь правду? Должен же существовать дневник… или письма. Там наверняка и скрывается ответ.

Я взял её за руку и осторожно помог подняться.

— Хватит сидеть на холодном полу. Простуда нам сейчас совсем ни к чему.

Она позволила поднять себя, а я, воспользовавшись этой редкой покладистостью, осторожно уложил её на кровать и укрыл одеялом, словно прятал в кокон.

Она не сопротивлялась.

Лишь молча смотрела на меня.

— Ты очень заботлив, — тихо сказала она с лёгкой улыбкой.

Что скрывалось за этой улыбкой, я понять не мог.

— Разумеется. Иначе как бы я победил в отборе? — ответил я с притворной гордостью.

— Не то чтобы у тебя была серьёзная конкуренция… — тихо заметила она.

Я изобразил смертельную обиду, демонстративно рухнул рядом на кровать и отвернулся.

— Ты обиделся? — спросила она.

Я вновь повернулся к ней.

И наконец сказал то, что уже давно сидело внутри.

— Я догадываюсь, о чём ты думаешь. Ты считаешь, будто меня заставили. Будто у меня не было выбора. Думаешь, через несколько лет я пожалею об этом… И всё повторится, как у твоих родителей…

Я не успел договорить.

Её лицо изменилось в одно мгновение.

Лёгкая печальная улыбка исчезла, уступив место страху и отчаянию.

В глазах заблестели слёзы.

Я замер.

Дыхание сбилось.

Голос предательски дрогнул.

— …Я сам это решил! Меня никто не принуждал! — поспешно произнёс я, прежде чем собственный голос окончательно надломится.

Напрасно.

Первая слеза уже скатилась по её щеке.

Стиснув зубы и проглотив вставший в горле ком, я тихо добавил:

— О моём решении… пожалеть можешь только ты.

На мгновение я запнулся, но всё же договорил.

— …Не я.

И тогда слёзы хлынули потоком.

Моё дыхание замерло.

Я хотел подняться за платком, но Артея внезапно остановила меня и крепко обняла.

Ткань рубашки мгновенно промокла от слёз.

Я чувствовал их даже кожей.

Всё тело словно сковало.

Что делать?..

Я просто обнял её в ответ.

В горле вновь собирался ком.

К глазам подступали слёзы.

Но нет.

Нельзя.

Я мужчина.

Я взрослый.

Я не должен плакать.

Спустя какое-то время Артея наконец успокоилась.

А потом, измученная всем произошедшим, уснула прямо в моих объятиях, несмотря на ранний час.

Я так и не решился пошевелиться, чтобы не разбудить её.

И в итоге уснул, продолжая обнимать её.