Прошло почти два месяца, и на пороге стояло Весеннее равноденствие.

Саймон обходил полностью восстановленные Залы Минотавра — с гордостью и тревогой разом. Мастерские работали, в купальню текла очищенная вода — благодаря новорождённой Мыльной Слизи, — стойки оружейной ломились от выкованного в кузнице оружия, дыры в стенах заделали, и каждый вход охранялся.

Словом, случайный гость принял бы Подземелье за обычную крепость — если бы не нежить-работники, сновавшие по коридорам, и горгульи-стражи. По крайней мере, новый дворецкий должен помочь гостям чувствовать себя свободнее.

Мы готовы выдержать осаду, если придётся, — мрачно подумал Саймон, зная по последним разведдонесениям Шабрам, что гражданская война начнётся завтра. Будь что будет.

Два месяца он держался в стороне от событий: оттачивал мастерство заклинателя и ремесленника, завершал ремонт, закладывал основы своего культа и сети в Уиспермайре… и всё это время следил, как вращаются шестерни большого мира.

Что-то в Саймоне умерло, когда Шабрам сообщила ему, что Пеймон согласился обручить Анну с Таласом, а свадьбу назначили на островах Бервик — в первый день 404 года После Погибели, сразу после Весеннего равноденствия. Антонина устроила по этому поводу истерику, но мнение маркизы ничего не значило для принцев крови. Шабрам сказала Саймону, что родня Таласа, скорее всего, нажила себе врага на всю жизнь в лице семьи Шакс — но, вероятно, сочла это малой ценой за контроль над островами Бервик.

Саймон пожертвовал счастьем Анны ради знаний. Какая же горькая цена.

Помимо этого, Дассейн, судя по всему, столкнулся с Вивр в Теллурии и задавил её мятеж в зародыше, вынудив дракона бежать неведомо куда. Шабрам пыталась её выследить — безуспешно, — и подтвердила: многие племена зверолюдов согласились поддержать притязания Луи на трон в обмен на гражданство, армейские должности и расширение прав. А поскольку Таласа вынудили уехать на острова Бервик, вся Теллурия твёрдо перешла под контроль Партии Войны.

В каком-то смысле события, о которых докладывала Шабрам, повторяли то, что разворачивалось, пока Саймон сам находился на островах Бервик, — вот только лорд Пеймон решил связать свою судьбу с Эвфемией, а не с тайным новым Владыкой. Время, выигранное каждой фракцией из-за того, что Мартрон перестали обстреливать эльфы, позволило всем им укрепить союзы и владения.

Больше всего Саймона тревожило то, что Луи намеревался открыть гражданскую войну в день свадьбы Анны — задуманной континентальной бомбардировкой.

Чем больше донесений получал Саймон и чем больше анализировал ситуацию, тем яснее понимал стратегию каждой фракции. В целом складывалось впечатление, что Эвфемия надеялась завоевать трон, не выпустив ни единого заклинания. Три месяца она плела дипломатические союзы с островами Бервик, Коканью и имперской знатью, чтобы исподволь сколотить несокрушимый блок силы, — однако не составила никаких планов первого удара, которые Шабрам сумела бы разгадать. Саймон подозревал, что она собиралась принудить Партию Войны к покорности угрозой насилия, а не настоящей расправой.

Луи же, напротив, сосредоточился на укреплении армии: ускорил производство дирижаблей и Крестонов, вербовал наёмников из-за границы, призывал в войска гоблиноидов и зверолюдов. И твёрдо решил уничтожить врагов сокрушительным первым ударом. Бомбардировку с дирижаблей планировали месяцами, и открытыми оставались лишь два вопроса: когда её начать и сколько целей выбрать.

К сожалению, союз Пеймона с Эвфемией означал, что острова Бервик попали в список целей. Леди Шабрам предупредила Командующего — тем же способом, каким изначально сообщила Луи о свадьбе, чтобы сохранить его расположение, — и он позаботится о безопасности Анны во время бомбардировки, но ни один из них не мог остановить неизбежное.

«Обе стороны выглядят равными по силам, но когда придётся провести черту, я предпочту встать на сторону Партии Войны», — сказала ему леди Шабрам. «С вашего позволения.»

«Я же говорил, что ты вольна поступать как пожелаешь», — напомнил ей Саймон, хотя ему было немного любопытно, что ею движет. «Полагаю, потому что они обещают перевертышам больше прав?»

«Удивлена, что Ваше Величество называет нас так, а не зверолюдами, но да, у меня больше шансов сохранить своё положение в Партии Войны, чем в Церковной партии», — подтвердила леди Шабрам. «Впрочем, ни одна из фракций не получила ни слова о вашей деятельности в Уиспермайре. Из-за отсутствия стратегической ценности и номинальной верности леди Лориане он не числится среди целей бомбардировки.»

Это, скорее всего, изменится, как только Церковь Света официально объявит о поддержке Эвфемии, — предположил Саймон. Его аббатство вызовет подозрения.

Что ж, как бы зловеще это ни звучало, для ритуала им нужен был жрец, не верующий в Музу. Это, пожалуй, могло даже продвинуть планы Саймона.

«А как же Крестон Торговца и Крестон Шпиона Элейн?» — спросил Саймон. Он вспомнил, что Шабрам захватила оба после гибели Мальфасов и солгала фракциям, будто они потеряны.

«Оба всё ещё у меня, как страховка», — подтвердила Шабрам. «Ваше Величество желает, чтобы я прислала их вам? Тогда к вам могут пожаловать незваные гости, если весть об их нахождении в Магволии достигнет определённых ушей. Благородные классы жаждут обрести достойных носителей, а скрывать Торговца уже оказалось непросто.»

Саймон раздумывал, как поступить. У него было два свободных слота перка Пожирание Крестона, которые нужно было заполнить, но он знал о Торговце слишком мало, чтобы понять, смогут ли его способности ему помочь. Не говоря уже о том, что, доставив Благородный Крестон к собственному порогу, он и впрямь мог навести других на своё местоположение.

Класс Шпиона, если подумать, тоже мог пригодиться. Его перки могли бы помочь развить сеть и дать понимание Класса Плута Принца Пауков, вассалом которого был Шпион.

«Пришли мне схемы классов Торговца и Шпиона, чтобы я лучше понял их перки, а сами Крестоны пока держи под замком», — приказал он, отправляя ей последнее сообщение перед тем, как прервать связь. «Возможно, в ближайшем будущем они мне пригодятся.»

Последние три месяца были лишь приготовлениями к его настоящей работе. Сегодняшний день станет вехой.

Саймон ждал у врат Залов Минотавра прибытия почётной гостьи. Он заметил, как она подъехала верхом на мутировавшем коне, в маске на лице, позволявшей дышать едким миазмом, витавшим в округе. Саймон велел доставить её сюда кружным путём, поскольку пока не доверял ей знание о волшебном кольце.

— Госпожа Кано, как любезно с вашей стороны присоединиться к нам сегодня вечером, — сказал Саймон, и тут подошёл его человек-дворецкий, чтобы забрать её вещи. — Надеюсь, поездка была приятной.

— Сносно, — настороженно ответила Одетт. Она согласилась приехать одна, но Саймон был уверен: её рука всегда остаётся в пределах досягаемости камня телепортации. — Я никогда не забиралась так глубоко в Тёмный лес.

— Уверен, пейзажи пришлись вам по вкусу, — с улыбкой ответил Саймон. — А теперь будьте добры, отдайте ожерелье прорицания. Получите обратно после церемонии.

Одетт нахмурилась, но сняла ожерелье и передала его дворецкому. — Откуда вы знаете?

— Помилуйте, будто я не вижу магию на ваших вещах. На самом деле Саймон поручил Душару наложить на неё прорицательные чары издалека и так убедился. — «Паутина» уже пыталась проникнуть в мои владения — и не в первый, и не в последний раз.

Хотя Шёлк была могущественным Ассасином, а в «Паутине» служило несколько талантливых разведчиков, зайти в живой лес дальше определённого предела незамеченными они не могли. У деревьев были уши, волки несли дозор, а жаболюди патрулировали топь. В первый раз Саймон отправил монстров вежливо «выпроводить» нарушителей из Тёмного леса, а следующих велел повесить на опушке в назидание.

После этого Шёлк благоразумно перестала засылать людей, но не отказалась полностью от попыток выяснить, что происходит внутри. Душар и Лоримор обнаружили шпионское устройство прорицания в последней партии маналита.

— Я бы даже обиделся, если бы они не пытались, — сказал Саймон и махнул рукой своему дворецкому — молодому красивому мужчине, который повадился подражать Душару, нося колдовские мантии, несмотря на отсутствие силы. — Наш дворецкий, Гриус, позаботится о ваших нуждах.

— Гриус? Тот самый пропавший фермер? — Глаза Одетт расширились от недоверия, пока она оглядывала мужчину с головы до ног. — Почему он такой…

— Такой молодой? Такой живой? — Культист улыбнулся во все тридцать два и обнажил Клеймо Похоти на руке. — Меня избрали носить Знак Цветения!

— Гриус был вознаграждён за свою веру и стал поборником нашего братства, — ответил Саймон.

Когда наступило второе полнолуние и более сорока культистов собрались, чтобы встретить «Старика в Лесу», Саймон выделил Гриуса из толпы и даровал ему Клеймо Похоти — в награду за преданность и в знак того, что он признан достойным служить Музе напрямую. Зрелище того, как один из них сбросил добрых сорок лет и вернул утраченную молодость, укрепило веру его растущей паствы. Для них это было не что иное, как чудо.

У этого шага была и ещё одна выгода: он убрал из Уиспермайра неуравновешенного культиста, прежде чем тот успел натворить глупостей. Гриус был не так плох, как Лоримор, но фанатики редко способны долго скрываться.

— Вы обладаете великой силой, — с осторожным интересом произнесла Одетт Кано. — Интересно, стоит ли она своей цены.

— Это целиком ваше решение, — сказал Саймон, пригласив её внутрь и ведя в обход ямы-ловушки, скрытой в вестибюле. — Одно из моих благословений помогло бы вам поднять ваше дело на новые высоты.

— Я обдумывала ваше предложение, — призналась Одетт. — Ваша Ведьма, похоже, и впрямь умеет привлекать отчаявшихся покупателей. Вскоре я приму решение.

— Буду ждать, — ответил Саймон. Дальнейшие испытания Клейма Жадности Кассандры дали Саймону неплохое представление о его подвохе, но он всё ещё раздумывал, стоит ли посвящать в это Одетт Кано. Клеймение подчинило бы её ему, однако первая встреча Саймона с Вивр научила его, каковы пределы верности, навязанной магией. Пожалуй, честность — лучшая политика в отношениях с этой женщиной. — Предвижу, что с завтрашнего дня ваша маленькая империя начнёт разваливаться: огромные машины поднимутся в небо и прольют огонь на собственный народ. Откроется множество возможностей, которые можно будет ухватить.

— Я уже вложилась в кузницы и оружейные мастерские, как вы советовали, — сказала Одетт. — Если вы правы насчёт того, что на нас обрушится война, я ожидаю неприятностей. Конфликты всегда приводят в мой городок ровный поток авантюристов и наёмников, ищущих славы и богатства.

— Если гости придут, им окажут тёплый приём, — ответил Саймон, хотя знал, что она права. До сих пор авантюристы не создавали особых проблем — большинство обследовало лишь окраины Тёмного леса и держалось «лёгких» мест, — но скоро появятся куда более смелые искатели: обладатели Классов, жаждущие набрать уровни, наёмники в поисках сокровищ и отчаявшаяся чернь, которой нечего терять. — Но теперь я должен спросить ещё раз: вы уверены, что хотите присутствовать? Муза будет здесь.

— Я сказала, что не пропущу это, и это создание меня не пугает. — Это была очевидная ложь, но Одетт Кано владела собой достаточно, чтобы она звучала правдоподобно. — Меня беспокоит лишь то, как это скажется на производстве Крестонов.

— Оно будет минимальным. Саймон и его союзники могли производить около двух-трёх Крестонов в месяц, половину которых он оставлял для личного пользования. — Как вам угодно.

Они поднялись по ступеням в святилище Каменной Музы, где их подле деревянного алтаря ожидали Душар и отряд горгулий — под неусыпным взглядом самой Каменной Музы. Лоримор был привязан к алтарю верёвками, нагишом, каким его мать родила, а грудь его покрывали кровавые шрамы, которые он сам вырезал на своей плоти.

Саймон почти ожидал, что Одетт придёт в ужас при виде состояния своего мужа, но нет. Она лишь смерила его взглядом, полным презрения и отвращения.

— Жалко, — пробормотала себе под нос Одетт, переводя взгляд на Музу. — Ты бросил меня ради камня?

— Следи за языком в присутствии нашей Госпожи! — рявкнул на неё Гриус, хотя его госпожа оказалась куда приветливее.

«Твою дерзость я милостиво прощаю — но лишь один раз, мать сосуда», — прошептала Муза так сладко, что на миг она почти казалась дружелюбной. «Твоего сына я всё ещё жажду. Двойной его вес в золоте и множество даров я могу предложить взамен — цена более чем достойная.»

— Никаких сделок, — ответила Одетт, сверкнув глазами. Хотя она старалась сохранять самообладание в присутствии Музы, её спина напряглась, как тетива. — Мне обещали безопасность для меня и моего сына в обмен на сотрудничество.

— И это обещание мы исполним, — пообещал Саймон, прищурившись на Музу. — Ты ведь не посмеешь нарушить обещание, данное мне, дорогая?

«Разумеется, нет, возлюбленный», — угодливо ответила Муза, склоняясь перед его властью. «Но от жертвы, принесённой добровольно, я никогда не откажусь.»

— Этот корабль уже отчалил, — властно ответил Саймон. — Можете смотреть, покуда не издадите ни звука, госпожа Кано.

Теперь, когда всё было готово, он подошёл к алтарю и облачился в наряд Владыки, использовав Маску Демона, чтобы скрыть доспех под демонической личиной. Душар услужливо вручил ему специально подготовленный жертвенный чёрный шип.

— Дамы и господа, мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать жертвоприношение Лоримора за его провалы, — сказал Саймон. — Есть ли у тебя последние слова, Лоримор, прежде чем мы начнём? Твоя жена здесь.

— Прощения! — выкрикнул он в ответ — не мольба о пощаде и не извинение перед женой, чьего сына он едва не принёс в жертву, а вопль отчаявшегося глупца, умоляющего безжалостную госпожу вернуть ему её благосклонность. — Прости меня за мои провалы, Госпожа!

«Лишь в смерти ты её получишь», — без жалости ответила Муза, а Одетт Кано смотрела на него с презрением. «И только если будешь тихим и смелым до последнего вздоха.»

Безумно предан до конца, — подумал Саймон со смесью презрения и сочувствия, пока начиналась церемония. Душар повёл горгулий и Гриуса в распев слов силы на древнем языке Бездны, как они репетировали весь месяц. Голоса нарастали, а затем медленно опадали до тихого шёпота, безмолвного размышления, затишья перед бурей. Саймон ощутил, как поток миазма медленно меняет направление вокруг алтаря. Он купался во тьме, чувствуя, как она течёт сквозь него и направляет его руки, пока не настал роковой миг, когда ему пришло время говорить.

— Великий пленённый демон, прими этот кровавый дар, принесённый на алтарь свободы, — распевал Саймон на языке Бездны, высоко поднимая шип. — Последователь, что тебя подвёл, повержен у твоих ног, дабы призвать Весну Резни на всех живущих!

Он вогнал шип в сердце Лоримора, и Муза взвыла от восторга.

Надо отдать Лоримору должное: жизнь его угасала, а он не закричал — впрочем, возможно, потому что Саймон убил его мгновенно. Из раны вырвалась зелёная молния, кровь забрызгала алтарь и озарила святилище, напугав Одетт Кано и приведя в восторг Душара. Демонические символы засветились в воздухе нечестивым сиянием, а храмовые призраки, казалось, заплясали вокруг жертвы. Всё здание затрепетало, сотрясаясь до самого основания от толчков, прокатывавшихся по корням искажённого манадрева.

Зрение Саймона на миг померкло; мир утонул во тьме. Перед глазами мелькнул образ четырёх призрачных цепей, удерживающих камень, — одна из них тотчас разлетелась вдребезги, наполнив его силой. Огромный прилив опыта хлынул в него, когда истинный масштаб содеянного отозвался эхом в его душе.

Перк Владыки 37-го уровня: Владыка Демонического Замка IV (активный): Вы можете перестраивать планировку замка Фрайтвол раз в день.

Пиротехника завершилась, и Саймон вернулся к реальности, держа в одной руке шип, оборвавший жизнь Лоримора, а в другой — чёрный самоцвет миазма. Труп извивался на алтаре, как любая другая неживая пустая оболочка, — вот только его душа была всё ещё привязана и находилась в пределах досягаемости. Душар был прав: буква и движения ритуального заклинания значили больше, чем его дух.

Ритуал Сезонного Ключа теперь начался всерьёз, и Саймон его обманул.

«Да, да!» — взвыла Муза от восторга, как только толчки утихли. «О, возлюбленный, как я рада видеть, что моя привязанность получила ответ! Гранитное бремя стало куда легче!»

«Помни наш уговор», — ответил Саймон мысленно, передавая самоцвет миазма Душару, а тот вставил его в жезл из резного дерева. «Я выполнил свою часть сделки.»

«Разумеется, любовь моя», — ответила Муза медовым голосом. «На третьем уровне открылась дверь, полная сокровищ и даров, предназначенных тебе одному.»

Саймон развеял Маску Демона и наряд Владыки, а затем всё ещё окровавленным шипом освободил неживого Лоримора от пут. Душар взмахнул перед ним жезлом и спросил: — Ты нас слышишь, юный Лоримор?

— Да, слышу, мой господин, — ответил труп, и на месте, где должно было быть сердце, разрасталась кровоточащая чёрная дыра. — Я слышу шепчущие тени, ползущие по моей коже…

Одетт Кано, наблюдавшая за всей церемонией с невозмутимой отстранённостью — и толикой удовлетворения от смерти мужа, — удивлённо заморгала. — Он всё ещё…

— Жив? — фыркнул Саймон. — Нет, не жив.

— Я привязал душу юного Лоримора к жезлу-умертвию, — с восторгом объяснил Душар. Он звучал весьма гордо собой. — Кто держит жезл, сможет повелевать им по своей воле. Разумеется, это временно — до тех пор, пока я не найду способ вернуть душу в тело…

«Я прощаю тебя за то, что ты меня разочаровал, дитя моё», — со всем своим великодушием сказала Муза неживому Лоримору. «И потому вновь принимаю тебя на службу — мою и моего возлюбленного.»

— Какое наслаждение, какая радость, Госпожа, — прохрипел Лоримор, чей обретённый статус нежити почти не изменил его нрава. — Тьма избрала меня… Я ощущаю её холодный поцелуй на своей душе… какой восторг… вся боль превратилась в самое зловещее наслаждение… и всё это на доброй службе.

— Как разочаровывающе, — сказала Одетт. Очевидно, она предпочла бы избавиться от него навсегда. — Лучше бы он был мёртв.

— Но неживым он будет куда полезнее, — пошутил Саймон, приглашая своих последователей спуститься по лестнице. — Идёмте со мной.

Как и обещала Муза, в зале волшебного кольца таинственным образом открылась потайная комната, ведшая прямиком в то единственное место, которое ускользало от Саймона: в сокровищницу храма. Каменные столпы поддерживали свод с резными стенами, а в самом центре стояла жемчужно-белая статуя великолепной дриады — Саймон предположил, что некогда она изображала Музу до её злополучного слияния с Минотавром.

И она накопила изрядные сокровища. Сундуки, полные древних эльфийских монет; серебряная утварь из минувшей эпохи, не потускневшая от миазма в воздухе; старинные свитки, написанные по-эльфийски; прекрасные статуи, статуэтки и произведения искусства; магические самоцветы…

И Крестоны.

В руках статуи Музы покоился добрый десяток Крестонов, каждый из которых сверкал маной. Настоящий клад Классов, сохранённый давно почившими эльфами.

— Какая великолепная находка, — с воодушевлением сказал Душар. Он тут же принялся изучать их глифы и руны, чтобы определить Классы. — Куртизанка, Жонглёр, Акробат, Пиктомант, Певица, Иллюзионист, Оратор…

— Вассалы Барда, Танцовщицы и Ремесленника, господин, — прохрипел Лоримор.

— Под стать двору Музы, — задумчиво произнёс Саймон, а затем взглянул на Одетт Кано, которая едва сдерживала жадность. — Это всё моё, но, возможно, я смогу предоставить изготовленные вручную копии… если будешь хорошо себя вести.

— Я могла бы увеличить это состояние в десять раз, если бы вы одолжили его мне для сбыта, — сказала она, обводя взглядом огромный клад, собранный здесь. — Коллекционеры заплатят золотом по весу этих вещей за эльфийские артефакты многовековой давности. Мы станем богатейшими людьми во всей Магволии, как только вложим этот клад заново.

— Мы? — поддразнил её Саймон. — Да, огромное богатство и престиж теперь в пределах вашей досягаемости, госпожа Кано… но не бесплатно.

Одетт колебалась недолго. Она увидела достаточно, чтобы согласиться, как и предполагал Саймон. — Что ж, я сдаюсь. Я хочу вашу силу —

— Прекрасно, — ответил Саймон.

— …и его жезл, — добавила Одетт, указывая на Лоримора. — Я хочу своего бывшего мужа и устройство, чтобы управлять им.

— Ты хочешь оставить его своим слугой? — предположил Саймон, приняв её молчание за подтверждение. Это его не удивило — она ведь отказалась хоронить Лоримора в прошлом правлении, после того как тот попытался похитить их сына, — но он решил изобразить мрачное любопытство, подобающее доброму архидемону. — Отчего же такая горечь к тому, кто когда-то делил с тобой ложе?

— Я перебралась в Уиспермайр из Уйо после того, как империя переселила мою общину, чтобы освободить место для заводов, — сказала Одетт. — Тогда он был добр ко мне и подавал надежды как учёный. Я восхищалась его умом, его жаждой знаний, его… амбициями.

— Что случилось? — поинтересовался Саймон, слегка заинтригованный.

Одетт фыркнула. — Она — вот что произошло.

— Это не совсем так, — ответил Саймон. — Она может достучаться лишь до неудовлетворённых. Она заполняет пустоту в сердцах людей.

— Пожалуй, я его переросла, — призналась Одетт. — К тому времени, как я поняла, что амбиции моего мужа не простираются дальше учёных степеней, у меня уже был ребёнок на подходе и процветающее дело. Он начал тянуть нас вниз, а не помогать подниматься. Его научные работы так и не снискали ему обожания коллег, и тогда он, вопреки моим желаниям, принялся рыться в Тёмном лесу в поисках эльфийских знаний. Мне пришлось растить нашего сына одной, пока он нас игнорировал, распевая серенады своему новообретённому гостю из снов.

— Потому что ты была слепа! — злобно рявкнул на неё Лоримор. — Твоя любовь была холодной и условной, а моя Муза переполнена всепрощением!

— Моим первым приказом тебе будет служить молча. — Одетт встретилась взглядом с Саймоном. — Мы договорились?

— Разумеется. — Саймон раскрыл ладони и призвал Клеймо Лени и Клеймо Жадности. — Эти знаки привяжут тебя к моей службе. Ты будешь быстрее развиваться в своём Классе, и мы сможем общаться на огромных расстояниях. Второе клеймо дарует тебе удачу в торговле и богатстве, а также способность превращать свинец в золото — ценой десяти процентов твоих средств каждый месяц… дани, которая никогда не уменьшится.

Одетт прищурилась, внезапно насторожившись, когда уловила подвох. — Выходит, даже если я заработаю меньше, чем в прошлом месяце, я всё равно должна буду платить минимальную дань?

— Именно. Я могу отказаться от дани, и удача, которую ты получишь, с лихвой перекроет эту плату… но не обманывайся: отныне ты работаешь на меня, — предупредил Саймон. — Ты и твой муж-мертвец будете производить Крестоны только от моего имени. Предательство моих тайн означает смерть.

А если она попробует схитрить и выведать через Лоримора важные сведения — что ж… Лоримор всё ещё носил Дьявольские Клейма и мгновенно донёс бы Саймону, не говоря уже о том, что Душар встроил в жезл управления несколько предохранительных механизмов.

— Это заём под твоё будущее, — заключил Саймон. — Покажешь себя хорошо — и я одарю тебя другими дарами.

Одетт обдумала его слова и на миг взглянула на сокровищницу. Саймон видел, что она прикидывает в уме, взвешивая цену сделки против её выгод, — и, найдя условия достаточно приемлемыми, закатала рукав на левой руке. Саймон с удовольствием нанёс Клейма на её кожу и окончательно принял её в свою свиту.

— У меня такое чувство, что вместе мы свершим великие дела, — задумчиво произнёс Саймон, когда Душар передал жезл Лоримора Одетт.

— Господин, если позволите… — начал жаловаться Лоримор, но жена заставила его замолчать одним взмахом своего новообретённого достояния.

— Куда лучше, — сказала Одетт с огромным удовольствием. Саймон подумал, что второй медовый месяц Лоримора окажется сущей пыткой. — Нам стоит провести инвентаризацию сокровищницы и решить, что продать, а что оставить.

— Разумеется, — согласился Саймон. — Душар, будь добр, помоги ей.

Пока слуги трудились над описью всех сокровищ в зале, Саймон изучал резьбу на стенах. Большинство изображало резвящиеся сцены с художниками в лесах или, как он предполагал, картины жизни древнего эльфийского поселения, что некогда стояло на месте Тёмного леса, — но одна гравюра приковала всё его внимание. На ней была изображена группа из двадцати двух существ, среди которых были эльфы, люди и перевертыши в нарядах Благородных классов. В отличие от изображений двадцати двух героев в сказках и исторических гримуарах, эта гравюра была на удивление точной — настолько, что он задумался, не видел ли художник их воочию.

Одна из фигур была частично повреждена, но Саймон всё равно нашёл её до жути знакомой. Он сразу узнал фигуру в капюшоне — лицо ещё не успело сгнить… вот только посреди лба, на месте Крестона Библиотекаря, на зрителей взирал третий глаз.

Похоже, его предок, Элиос Магнос, родился с тремя глазами.