— Контрольная группа?

— Мы с женой участвовали не в одной Выставке, и всё же никого из нас не подменили, — объяснил Койл. — У Ремесленника было множество возможностей завербовать нас или похитить. То, что они ничего не предпринимают, наводит на мысль: нас намеренно оставили в покое, не проявляя ни благосклонности, ни неприязни.

Саймон едва не возразил, что дело может быть в банальном кумовстве — Койл всё-таки тайный сын Ремесленника, — но это не объясняло полного отсутствия поддержки на протяжении стольких лет. Будь он отцу по-настоящему дорог, Койлу вряд ли позволили бы прозябать в нищете и невзгодах.

— Он испытывает марионеток, используя вас в качестве эталона? — задумался Саймон. — Сравнивает их творения с работой истинного человеческого гения?

— Возможно. Нам не хватает данных для сколь-нибудь обоснованных догадок.

— Не возражаете, если я проведу над вами пару тестов? — спросил Саймон. — Вдруг удастся обнаружить следы вмешательства в память.

Джим Койл с осторожностью кивнул, после чего Саймон ненадолго добавил его в свою Группу — чуть позже придётся снова заменить его на Шабрам — и проверил характеристики. Увиденное оказалось одновременно и ожидаемым, и поразительным.

Джим Койл

Человек

Без Класса

Очень сильное: Металл, Поддержка, Молния.

Сильное: Разум, Коррозия, Огонь, Земля, Вода.

Нейтральное: Ветер, Дерево, Жизнь, Мороз, Мифическое.

Слабое: Недуги, Свет, Тьма.

Очень слабое: Тело, Душа.

Сила: 7

Ловкость: 8

Живучесть: 8

Восприятие: 25

Магия: 3

Интеллект: 160

Харизма: 4

Удача: 16

Саймон не поверил своим глазам и дважды перечитал параметры, уставившись на трёхзначный показатель Интеллекта. Среднее значение у обычного человека без Класса колебалось от 10 до 15, а сам он начинал с весьма достойных 18.

Ему потребовалось бы больше семидесяти уровней в Классе с приростом Интеллекта ранга S, чтобы просто сравняться с базовым уровнем Джима Койла.

С другой стороны, у большинства собак показатель Харизмы был не ниже 5, а тройка в Магии выглядела сущим убожеством. Лишь Восприятие этого человека оставалось исключительно высоким.

У него и правда нет ни Класса, ни перков. Система Группы видела каждую деталь параметров своих участников и не обнаружила никаких скрытых способностей, кроме аномально высокого Интеллекта. Он гений, рождающийся раз в столетие.

И всё же природный Интеллект в 160 единиц с трудом укладывался в голове. Возможно, в юности Койл подвергся ментальным улучшениям или химической обработке. Саймон применил к нему Желание Сердца: использование этого заклинания на марионетках обычно показывало, насколько поверхностны и лишены глубины их стремления.

Образ, вспыхнувший в его сознании, от нестерпимой яркости едва не выжег глаза.

Сверкнула молния, озарив мир, и гроза рассеялась над сияющим городом, чей блеск затмевал Лампвик. Величественные стальные башни устремлялись к облакам, а их каркасы пестрели радужными лампами и вывесками. Паровые поезда переносили людские потоки из одного района в другой в безупречно слаженном, выверенном городском танце. Плотины, ветряные мельницы и само тепло солнца питали бьющееся электрическое сердце цивилизации, снабжая энергией бесплатные больницы, школы и парки развлечений — будущее, в котором прогресс и технологии покончили с голодом, болезнями и страданиями.

Век Молний.

Это видение напомнило Саймону отражение самого Мастемо в зеркале Карбункула тем, что самого Джима на этой райской картине нигде не было видно. Хотя всё это место являлось храмом великого бога по имени Наука, ни одна статуя не увековечивала заслуги и гений Койла в создании святыни — ведь истинная вера зиждется не на славе или алчности, а на непоколебимой преданности делу, стоящему неизмеримо выше тебя самого.

— Каковы предварительные результаты? — спросил Джим Койл, когда Саймон вернулся к реальности.

— Не могу исключать, что ваши воспоминания были изменены, но одно гарантирую твёрдо, — с искренним уважением произнёс Саймон. — Ваша мечта принадлежит только вам.

Койл секунду обдумывал эти слова, затем едва заметно кивнул: — Мне стало спокойнее.

— И всё же нам нужно решить, что делать дальше.

— Продолжать работать и собирать данные, — сухо ответил Койл. — Проект важен, а Ремесленник или его ученики посетят Планетарную Выставку. Лучший способ понять цель эксперимента — довести его до конца.

Саймон задумался. Он и сам понимал, что сейчас они мало что могут сделать: Ремесленник вряд ли скоро покинет свою башню ради ответов на расспросы, а угроза раскрыть правду может повлечь смертоносный ответный удар. Если гипотеза Койла о том, что его предприятие служит контрольной группой в эксперименте, верна, то в ближайшее время им нечего опасаться — пока они не привлекают к себе лишнего внимания.

Пока что я продолжу изучать автоматонов и то, как они взаимодействуют с пиктобоксами, — решил Саймон. Кристалл Лотана вполне мог запитать устройство, целиком работающее на миазмах. Затаиться и втайне собирать сведения будет разумнее. Я и без того уже привлёк слишком много внимания к нашей деятельности.

— Наш ежедневный перерыв окончен, — сказал Койл, возвращаясь к работе. — Мы потратили слишком много времени на эту бессмыслицу.

— Интересно, что бы сказали люди, увидь они, как Владыка служит вашим помощником? — заметил Саймон. — Что мы скажем Магде, когда она вернётся?

— Делиться ли своей тайной — решать вам, если сочтёте нужным, — пожал плечами Джим Койл. В его восприятии их сотрудничества ничего не изменилось. — А теперь берите сварочный инструмент. Мы отстаём от графика на три минуты.

…

Остаток месяца — и 403-го года — Саймон провёл, с головой уйдя в исследования.

Днями напролёт он учился подчинять молнию, а по ночам встраивал кристалл Лотана в усовершенствованный пиктобокс, попутно разбирая библиотеку Берта и через разбросанных по свету агентов отслеживая обстановку в мире. Шёлк продолжала осторожные поиски сведений о заговоре Ремесленника, а Бархат исправно докладывала обо всём, что происходило в её организации.

Гектор по-прежнему безупречно исполнял роль приманки и перебрался в Уйо, вынуждая все фракции теряться в догадках. Тем временем Эвфемия, судя по всему, выставила Вивр из Теллурии, вынудив дракона заключить союз с «Паутиной», и продолжала переговоры о договоре с Белым Единорогом. Всё шло к тому, что Бельземина послужит разменной монетой для заключения мира с Эллюзией — к немалому раздражению Саймона.

Несмотря на все опасения, он решил не вмешиваться в этот замысел. Ему требовалось выяснить, продолжит ли Оракул преследовать оставшуюся без Владыки Эндимион даже после того, как получит всё желаемое.

К тому же, если переговоры пройдут успешно, в будущем Саймон сможет разыграть похожий сценарий. Имея под рукой чертежи Берта и класс Дьявольский Кузнец, он не сомневался, что сумеет создать замаскированных автоматонов. Добавив автоматона в облике Бельземины или Мальфаса в свою Группу и наделив его фальшивыми характеристиками, он получит способного одурачить прорицание шпиона, которого сможет использовать для проникновения в Эллюзию.

В конце концов вернулась и Магда, хотя выглядела она ещё более утомлённой, чем в день отъезда. Однажды утром она появилась в лаборатории, когда Саймон и Койл работали над беспроводным электричеством.

Момент выдался странный. И если Саймон шагнул вперёд, чтобы обнять её, — на что Магда ответила взаимностью, — то они с Джимом лишь молча смотрели друг на друга. Их подмастерье почти кожей ощущал возникшую неловкость.

Тишину наконец нарушил Джим: — Я позаботился о кокатриксах, пока тебя не было.

— Я видела. — Магда, казалось, целую вечность переминалась с ноги на ногу, прежде чем спросить: — Моё отсутствие вызвало какие-нибудь сложности?

— Ничего непоправимого, — ответил муж.

— Хорошо. — Магда глубоко вздохнула. — Хорошо.

И на этом всё. Магда вернулась к своим обязанностям так, словно ничего не произошло — по крайней мере, внешне.

Хотя Саймон решил не раскрывать ей свою истинную личность, опасаясь, что она воспримет правду не столь спокойно, как Койл, он начистоту рассказал ей о расследовании заговора Ремесленника. Она приняла эту весть лучше, чем он ожидал: в её облике сквозила скорее покорность судьбе, нежели паника. Разворачивающиеся события попросту были ей не по плечу.

— Прошу прощения, — извинился Саймон, сделав её снимок и наедине убедившись, что перед ним не марионетка. — Протокол безопасности.

— Джим и сам бы знал, что меня не подменили, потрудись он проведать меня во время моего отсутствия, — нахмурилась Магда.

Саймон ещё никогда не слышал в её голосе столько горечи. — Он просто не хотел на вас давить, — возразил он. — Каждое утро он проверял, не вернулись ли вы, из-за чего постоянно начинал работу с опозданием. Для него это значит очень многое.

— Он скучал по мне или по душевному покою, который я ему обеспечивала? Нужна ли я ему сама по себе или только то, насколько я облегчаю его труд? — вздохнула Магда. — Можешь не отвечать.

И всё же Саймон ответил: — Вы ему дороги, просто он выражает это по-своему. Он и себя-то с трудом понимает, не то что других.

— Меня это устраивало, пока нашей единственной заботой оставались счета. — Магда потёрла лоб. — А теперь ты заявляешь, что Берт — чудовище под чужой личиной…

— Я с ним разобрался.

— Это пугает ещё больше. Кто ты вообще такой, раз сумел раскрыть подобный заговор и заставил отступить чудовище вроде Берта? — Магда не стала дожидаться ответа Саймона: его смущённый вид сказал сам за себя. — Впрочем, не уверена, что хочу знать. Мне незачем это знать.

— Всё, что я могу обещать: я на вашей стороне, — заверил её Саймон. — Наше положение улучшается. Мы выплатили ваши долги, уладили судебные иски, и с «Койл Футуристикс» наконец сняты все обвинения. Скоро нас ждут богатство и престиж.

— Это… хорошо. — Магда мрачно нахмурилась. — Но эти марионетки… думаешь, они оставят нас в покое, если мы не будем высовываться до Планетарной Выставки?

— Гарантировать не могу, но это весьма вероятно. — По крайней мере, пока мы не распространяем миазмический пиктобокс. — Сомневаюсь, что они знают о нашей осведомлённости.

— Хорошо. Хорошо… Мне… мне кажется, всё это слишком серьёзно, чтобы нам туда лезть. — Магда отвела взгляд. — Если они узнают, что мы способны их распознавать —

— Пока я рядом, с вами и Джимом ничего не случится, — успокоил её Саймон. — Прямо сейчас вы двое в большей безопасности, чем кто бы то ни было на этой планете. Это я гарантирую.

Магда тихонько усмехнулась, и слабая улыбка прогнала угрюмое выражение с её лица: — Понимаю, что ты преувеличиваешь, но… в глубине души я верю твоим словам.

— Потому что это чистая правда. Я здесь ради вас двоих.

— Нам повезло с тобой, Саймон. — Магда с новой решимостью кивнула сама себе. — Давай просто сосредоточимся на Планетарной Выставке. Мы все слишком тяжело трудились, чтобы отказываться от участия сейчас.

— А потом?

— А потом… потом видно будет, — уклончиво ответила Магда, и её улыбка угасла. — Я… я не знаю, как поступить, Саймон. Я не подписывалась на всю эту чепуху с заговорами, да и Джим… быть может, нам стоит забрать деньги и уехать из страны.

— Мы во всём разберёмся, — обнадёжил её Саймон. — Дайте себе время спокойно подумать.

После этого разговора Магда вернулась к работе, однако между супругами Койл пролегла трещина. Она больше не говорила о муже с горящими глазами и стала чаще брать выходные теперь, когда денежные заботы больше над ними не довлели. Саймон ожидал, что их брак окрепнет, когда исчезнет постоянный стресс из-за безденежья, но груз страшной правды и понимание Магды, что для Койла его мечта всегда будет на первом месте, взяли своё. Он надеялся, что к завершению Планетарной Выставки им удастся уладить свои разногласия.

В остальном же Душар доложил о результатах исследования автоматонов и Берта. Телепатическое зондирование Гектора подтвердило наличие истерзанной души с ампутированными воспоминаниями, погребённой под злокозненной личностью марионетки. По мнению Душара, именно она питала эмоции твари, пропуская их сквозь призму воспоминаний Берта.

— Есть ли способ помочь погребённой душе вернуть контроль? — осведомился Саймон, вновь наведавшись в архив.

— От неё осталось слишком мало, чтобы поддерживать нечто большее, чем животное самосознание и примитивные эмоции, — ответил Душар, сняв с потерявшего сознание тела Берта шлем Гектора, похищающий души. — Однако ослабление внешней личности усилило бы влияние подсознательной души на это слияние. Заклинание Вашего Величества, стирающее память, должно сработать.

— К несчастью, в ближайшее время он слишком нужен мне, чтобы идти на подобный шаг, — ответил Саймон, задержав взгляд на Гекторе, вернувшемся в своё тело оживлённого доспеха. — Удалось подтвердить, присутствует ли там Верни?

— Полагаю, что да, — прохрипел мертвец. — Я ощутил безмерную вину… ярость… и связь с чем-то далёким… с чем-то тёмным.

Значит, Берт сохранил духовную связь с Вальравном. Эти узы не были достаточно крепкими, чтобы навредить исчадию сами по себе — иначе тот не стал бы рисковать уничтожением куклы в прошлом правлении, — но они могли заставить Близнецов почуять неладное в своём создании. Саймону придётся отправить Берта на следующий совет Ткачей, дабы демон ни о чём не заподозрил.

И всё же Саймон остался доволен результатами. Берт вполне мог послужить куклой-фетишем Ведьмы — живым проводником, через которого они сумеют нанести удар по Вальравну. Оставалось лишь разработать подходящее заклинание, и эту задачу он возложил на Душара.

Вскоре в его руках появится способ приструнить «Паутину».

…

Как же работала Книгомантия? Этот вопрос мучил Саймона очень, очень давно, и теперь у него наконец появилась зацепка.

Пропитанный миазмами том, похищенный из библиотеки Берта — «Узор», — оказался личным дневником Берта и по степени омерзительности едва ли уступал «Крику Души» Ноденса. Живая марионетка с чудовищными подробностями живописала свои преступления: от ощущений при первом облачении в кожу настоящего Берта до восторга при вспарывании животов шлюхам по ночам на улицах и смакования того, как деловые конкуренты погибали в его смертоносных ловушках. Берт пришёл к заключению, что его врождённая тяга к убийствам, как и жажда крови других убийц по всему свету, проистекает из первобытной силы Тьмы, которую он нарёк «Узором».

Хотя эти «исследования» походили на безумный бред спятившего серийного убийцы, Дьявольский Кузнец распознал в дневнике Гримуар — книгу, наделённую собственной магической силой. При этом Берт поклялся своим Клеймом Гордыни, что не накладывал на эти страницы никаких чар…

— Какая загадка, — размышлял Саймон, призывая Бездонную Хронику в недрах тайной мастерской. Один из его недавних титулов позволял превращать её в любую книгу, к которой он прежде прикасался, включая «Крик Души» Ноденса, также опознанный его перком как миазмический Гримуар. — Ничуть не проще, чем эта.

Он направил миазмы в копию «Крика Души», как однажды уже делал в Бездне, и книга истошно взвизгнула.

Её страницы замелькали с бешеной скоростью, исторгая смертоносный скрежет, в котором Саймон узнал жестокую «Песнь Апокалипсиса» самого Ноденса. И если сам он обладал невосприимчивостью благодаря многочисленным защитам от недугов, то подопытных крыс этот звук тут же свёл с ума. Некоторые в попытке спастись от боли принялись расшибать головы о прутья клетки. Воздействие длилось до тех пор, пока Саймон либо не прекращал накачивать книгу миазмами, либо пока она не долистывалась до последней страницы, после чего с хлопком захлопывалась. Ни одна другая книга не вела себя подобным образом, сколько бы силы он в неё ни вливал.

До «Узора».

Поток миазмов вызвал схожее явление: книга распахнулась на первой странице и принялась перелистываться сама собой. Эффект, впрочем, слегка отличался: теперь он заставлял оказавшихся рядом крыс с лютой враждебностью бросаться друг на друга. Грызуны перегрызали сородичам глотки, а затем с упоением мазались кровью жертв, пока «Узор» не доходил до последней страницы. Лишь тогда искалеченные выжившие пришли в себя — и не нашли впереди ничего, кроме ужаса.

Саймон размышлял над последствиями увиденного, когда ощутил, как в комнату телепортировалась Аграт, и повернулся к ней: — Ты закончила доработку пиктобокса?

— Почти. Я просто не смогла не прийти на доносившиеся крики. — Аграт достала свой маленький блокнот. — Какое заклинание творило Ваше Величество?

— Заклинание? — вскинул бровь Саймон. — Любопытно. По-твоему, я использовал заклинание, а не магический эффект?

— Разве я ошиблась? — во взгляде Аграт вспыхнуло неподдельное любопытство. — Я решила, что Ваше Величество сотворили заклинание голосового Представления.

Саймон покачал головой: — Я просто пропустил миазмы через книги.

— Тогда Колдовство? Хотя я не припомню ни одного заклинания Колдовства, требующего книгу в качестве фокуса.

— Полагаю, это давно утраченная Книгомантия — школа магии, использующая определённые книги как проводники. — К такому наиболее вероятному выводу пришёл Саймон. По всей видимости, Миазмический Архимаг позволял ему применять миазмические заклинания Книгомантии, пусть он пока и не до конца понимал механизм их работы. — Я пытаюсь разгадать, почему и как нечто вроде «Узора» обратилось в миазмический Гримуар, если автор не накладывал на него чар.

Аграт на мгновение задумалась над вопросом: — Мне вспомнилась пословица вашего рода, — с улыбкой произнесла она. — «Художник вкладывает в работу душу и сердце».

Саймона словно ударила молния. — Тьма — это гнев, жадность, страх… — понял он, и ответ стал предельно ясен. — Берт излил в дневник столько собственных болезненных эмоций и злобы, что осквернил его Тьмой.

Ноденс наверняка проделал то же самое с «Криком Души». Это был труд всей его жизни, изыскания, позволившие ему сотворить свой извращённый музыкальный шедевр. Сама Тьма обратила внимание на это мрачное творение и наделила его силой.

Неужели питаемая маной Книгомантия действовала по тому же принципу? Несомненно, любой писатель заметил бы, если бы одна из его книг после завершения обрела необычные магические свойства, и утраченное искусство давно было бы открыто заново. Здесь должен был работать иной механизм.

Мана и миазмы являлись взаимодополняющими противоположностями. Свет и Тьма, общество и личность, правда и ложь… отражения.

Что, если основанная на мане Книгомантия действовала наоборот? Что, если она опиралась на других людей, а не на извращённое эго и силу личности самого автора?

— Эйдолоны рождаются, когда вера и убеждения людей кристаллизуются в воплощающее их живое существо, — пробормотал Саймон себе под нос. — А теперь представь, что множество людей верит в книгу… принимает теории влиятельного научного труда, во всех красках представляет в своём воображении мир художественного романа, сверяет жизненный путь с философским текстом…

Куда устремится вся эта вера?