Проявился совместный снимок супругов Койл: встревоженная женщина и напряжённый мужчина перед объективом пиктобокса.

Ни деревянных костей, ни пуговиц вместо глаз ни у кого из них не нашлось. Саймон с облегчением выдохнул, Магда вторила его вздоху, а Джим Койл лишь издал невнятный звук — казалось, исход его почти удивил.

— Почему у тебя такое лицо? — недоверчиво спросила жена. — Думал, ты и сам замаскированная марионетка?

— Я бы не удивился, — сухо ответил Койл. — Мой разум функционирует иначе, чем у большинства людей.

«Функционирует». Даже слова его звучали почти искусственно. Саймона результат тоже не слишком удивил — Берт не прикладывал бы столько усилий, чтобы разорить Койла, окажись тот одной из его марионеток, — но странное поведение этого человека всё же немного сбивало с толку.

— Что ж, в любом случае от сердца отлегло, — сказал Саймон.

— Но что нам теперь делать? — отозвалась Магда, сердито глядя на мужа. — Если ты не хочешь уезжать —

— Я не стану бежать, — ответил Койл с невозмутимостью, граничившей с одержимым безумием. — Я не могу опоздать.

— Тогда оставьте снимки себе для страховки, — предложил Саймон. — Организация Берта, быть может, и переживёт их обнародование, но его планам это изрядно помешает. Это ненадолго обеспечит вам безопасность, пока я с ними не разберусь.

— Разберёшься с ними? — нахмурилась Магда. — И как же?

— Очень просто. — Саймон расплылся в широкой улыбке. — Я поговорю с Людвигом Бертом и заставлю его образумиться.

Так или иначе.

Добиться личной аудиенции у Людвига Берта оказалось проще простого: достаточно было явиться в контору его компании и попросить о встрече. Не прошло и суток, как за Саймоном прислали экипаж, чтобы отвезти его в поместье. Хозяин даже снарядил для эскорта мускулистых громил из Финктона — в жалкой попытке запугать гостя.

Вся эта одержимость Берта всем, что касалось «Койл Футуристикс», отдавала поразительной мелочностью.

«Эта коробка с игрушками всё такая же аляповатая», — подумал Саймон, проходя через богато украшенный вестибюль к верхнему этажу. Он уже наведывался сюда однажды в прошлом правлении и едва не погиб среди бесчисленных ловушек, но с тех пор настолько окреп, что теперь не испытывал ни малейшего страха. Словно убийца, вернувшийся на место преступления.

Провожатые привели его в обшитый деревянными панелями кабинет на втором этаже. Тот и близко не был столь кричащим, как покои Диаманте: вдоль северной стены выстроились ряды шкафов с бумагами, а напротив окна висела написанная маслом картина с Башней Ремесленника. Берт встретил гостя в человеческом обличье, расплывшись в улыбке и за версту разя Тьмой. Принимая чужака в своём логове, он был настолько уверен в себе, что даже не потрудился выставить вместо себя двойника.

Впрочем, сидевшая неподалёку женщина тоже могла сыграть в этом роль.

— Приветствую, мистер Белиас, — произнесла эта гадюка с холодной улыбкой, не доходившей до ушей. Под рукой она держала сумочку, в которой без сомнения лежал гримуар Лотана. — Я Эльза Найтингейл. Рада нашему знакомству.

На сей раз она действительно сказала правду. Наблюдать за беседой пришла Шёлк, а не Бархат. Саймон подумал, взяла ли вторая выходной, чтобы помучить людей, или же эта задумка должна была сбить с толку Берта. Язык тела не мог выдать ни малейшего обмана, ведь она ни капли не притворялась.

— Взаимно, — солгал Саймон, сделав вид, будто уловил завуалированное послание. — Равно как и с вами, мистер Берт.

— Неужели? — Берт едва заметно усмехнулся. — Прошу, присаживайтесь.

Опускаясь на стул, Саймон применил Желание Сердца и заглянул в разум и Шёлк, и Берта. У первой оно являло собой полную противоположность стремлениям сестры: монохромный, но до мелочей прорисованный пейзаж, где они с Бархат жили в расточительной роскоши, королевы-близнецы собственной маленькой империи. Саймон не нашёл там ни глубоко запрятанной злобы, ни хотя бы крупицы личного удовлетворения — лишь бессердечную алчность, сдобренную бесстрастной рассудительностью. Даже привязанности к сестре недоставало глубины чувств самой Бархат: она скорее произрастала из доверия и страха перед собственной гибелью, чем из подлинной заботы.

Желание же Берта оказалось столь же сумбурным, сколь и чудовищным: пейзаж из освежёванных и выпотрошенных людей, плывущих по океану крови и образующих жуткую картину. Берт взирал на неё с высоты в своём истинном обличье, покуда седеющий старик с бородой с отцовской гордостью улыбался, прежде чем броситься в кровавые волны. Его труп падал в кошмарную плоть, завершая композицию, и Людвиг Берт наконец обретал покой.

«По… моги…те…»

М-м?

— Что-то не так? — поинтересовался Берт, и этот вопрос вернул Саймона к действительности.

— Ничего, — солгал он. — Что это было? Ему ещё ни разу не доводилось слышать звуки при чтении «Желания Сердца», не говоря уже о словах. И этот голос… он показался смутно знакомым. — Просто удивлён, что вы согласились принять меня в столь короткий срок.

— Вообще-то я уже давно приглядываю за вами, Саймон Белиас… — улыбка Берта расползлась ещё шире. — Если это, конечно, ваше настоящее имя.

— Вот как? — Саймон ответил столь же лицемерной ухмылкой. — Самое что ни на есть настоящее. Можете сами взглянуть на мои иммиграционные документы.

— Я так и сделал, и они действительно оказались безупречны. Не подкопаешься, бюрократически идеальны — такие бумаги мог составить лишь тот, кто досконально знаком с нашими порядками, — Берт сцепил пальцы в замок. — Я велел Эльзе навести справки в Магволии, но она не обнаружила ни малейшего следа вашего существования за пределами официальных реестров. Нам не удалось найти свидетелей вашей жизни, ни единого живого родственника, ни одного знакомого. С точки зрения закона вы — призрак.

Разумеется, Шёлк и Бархат вели двойную игру, поддерживая «Койл Футуристикс» и одновременно усыпляя подозрения Берта. До чего предсказуемо. — Что я могу сказать? Нанимайте сыщиков получше.

— Меня это оскорбляет, — съязвила Шёлк.

— Юноша загадочного происхождения и баснословного таланта, невесть откуда возникший и поддержавший терпящего бедствие изобретателя… слишком красивая история, чтобы быть правдой, — усмехнулся Берт. — Думаю, вы шпион, скорее всего из Имперской разведки Эндимиона, и пытаетесь подобраться к Башне Ремесленника через Джима Койла.

— Как и вы сами? — спокойно поинтересовался Саймон. — И на этом месте вы предложите мне сотрудничество, дабы мы могли достичь общих целей?

— Уверен, мы сможем оказать друг другу взаимную услугу, — самодовольно отозвался Берт. — В противном случае мне придётся попросить вас любезно убраться с моей дороги. До Эндимиона путь неблизкий, а анонимное обвинение в шпионаже отправит вас либо в ближайшую тюрьму, либо прямо на виселицу.

Саймон на мгновение взвесил предложение, а затем усмехнулся.

Берт приподнял бровь: — Что тут смешного?

— Знаете… порой мне кажется, будто я единственный настоящий человек во всём этом мире, — признался Саймон, ощущая лёгкое стеснение в горле. — Я стараюсь так не думать, ведь это мне всегда выходит боком, но чувство то уходит, то накатывает вновь.

— Что за чушь ты несёшь? — спросила Шёлк.

— Кажется, будто я смотрю из зрительного зала спектакль, который когда-то сам репетировал. Хочется выйти к актёрам, и порой я ступаю на сцену в маске… но больше не могу вжиться в роль. Какая-то часть меня всегда остаётся в стороне, — произнёс Саймон, не отрывая ледяного взгляда от глаз Берта. — Ты чувствуешь нечто подобное, когда играешь на пианино на своей сцене перед публикой из трупов, марионетка?

Сначала пришло осознание, а следом за ним — страх. Глаза Берта слегка округлились, хотя он не был человеком, чтобы его фальшивая кожа могла побледнеть. — Что ты только что сказал?

— Ты чувствуешь эту оторванность от человечества? — Саймон поднялся, и его осанка из позы неприметного помощника обратилась в стать того, кем он был на самом деле. — Или какая-то часть тебя трепещет от понимания в глубине души, что ты живёшь в моём мире?

Они уловили те сигналы тела, на которые несколько месяцев назад обратил внимание и Вольтобаута, и вскочили со своих мест; Шёлк тем временем стремительно облачилась в своё одеяние Плута.

Это не имело значения. Без предупреждения Саймон ударил по обоим Волной Хаоса: телекинетический вал с сокрушительной силой отбросил их к стенам вместе с письменным столом и стульями. Прежде чем они успели удариться о пол, он перехватил обоих Ткачей за глотки Дьявольской Рукой. Стражники распахнули дверь, намереваясь вмешаться, но Саймон испепелил их одним лишь взглядом.

С его возросшей силой переломить шеи Шёлк и Берту было проще простого, но их гибель не дала бы ему ни опыта, ни особого удовольствия. Его Класс кормился ужасом, а не смертью.

— Мне всё труднее принимать что-либо близко к сердцу, но одно остаётся неизменным, — Саймон развеял Маску Демона, обнажив под ней сумрачные очертания укрытых Покровом Ночи доспехов Владыки, точно демон, сдирающий человеческую кожу. — Я никогда не перестану ненавидеть вас, тварей.

Он активировал Клеймо Гордыни и поработил обеих крыс.

Его воля сокрушила обоих в виде клубящейся тёмной тучи злобы, напитанной ненавистью и презрением, что шлифовались на протяжении десятков правлений. Шёлк была женщиной лишь наполовину — изувеченным духом, лишённым всяких эмоций, а Берт — инструментом, которому достался лишь тлеющий уголёк души; в прошлом Саймон убивал обоих, раз за разом доказывая своё превосходство.

Схватка завершилась, даже не успев начаться.

— Ты… — Отчаяние и ужас затмили взгляд Шёлк. — Вла—

— Молчать, — велел Саймон, и рот Шёлк насильно захлопнулся. — Если я погибну, вы оба убьёте себя, а сейчас примете все мои клейма.

— Н-да! — против собственной воли выпалил Берт вместе со вторым Ткачом; и подлинная, и ложная их кожа одинаково пылали от новых Дьявольских Клейм. Они подходили им просто идеально.

— Вы, букашки, и так слишком долго лезли в мои дела, — произнёс Саймон, бросив обоих на пол. — Отныне вы — орудия моей воли, а любое неповиновение обернётся для вас агонией.

— Никог— — Берт зашёлся воплем, когда Клеймо Гордыни сдавило его; мука была столь чудовищной, что фальшивая кожа разошлась разрывами. Он бился и сопротивлялся всей своей искусственной волей, но в конце концов боль сломила его.

— Моя сила — сам страх, Берт. — Саймон наклонился ниже, чтобы глядеть на него сверху вниз, и зашептал прямо в его разум: «Тот ужас, что струится по твоему металлическому остову, то отчаяние… вот нити нашего сотрудничества.»

Из тени Шёлк метнулся кинжал, нацеленный ему прямо в горло. Из темноты шагнула Бархат — в точности как во время их противостояния в Фрайтволе в одном из прошлых правлений, — но Саймона это нисколько не взволновало. Он рассеянно отмахнулся тыльной стороной ладони, вышвырнув её через полуоткрытые двери кабинета прямо в расписанный каруселями холл. Она приземлилась на прах мёртвых стражников, не опаснее ничтожного термита.

— На тебе нет моих клейм, — заметил Саймон, взглянув на Бархат. — А я-то гадал, перейдут ли они на тебя, ведь душа у вас с сестрой-близнецом одна на двоих.

— Это всё твоя вина! — огрызнулась Шёлк на сестру в редком порыве ярости. — Как ты могла такое упустить?!

— Мы… мы всё исправим! — ответила Бархат, вскакивая на ноги с кинжалом в каждой руке. — Должен быть какой-то выход!

— Плут способен украсть почти всё что угодно, даже баффы, так что твоя сестра, быть может, и сможет провернуть такое с моими Клеймами… но передать их она не способна, верно? — насмехался над ними Саймон. — Она умеет лишь забирать.

— Есть и другие способы, — отрезала Шёлк, выхватывая из сумочки свой демонический гримуар.

— И какие же? Лотан или Вальравн? Мне нечего бояться непослушного краба или прислужника Хелель. — Этот ошеломлённый взгляд Саймону никогда не наскучит. — Впрочем, вы всё равно не проживёте так долго, чтобы попытаться.

Он начал вытягивать из Шёлк жизнь через клейма, заставив её угасать на глазах. Кожа её побелела пуще мела — к неописуемому ужасу Бархат. Так называемый Принц Пауков корчился на полу, словно умирающее паукообразное.

— Вы не знаете обо мне ничего, а я знаю о вас всё. — Саймон применил Пожирателя Разума через Клеймо Лени вдобавок ко всему остальному, наводнив мысли Шёлк чудовищными видениями, отчего её вопль разорвал тишину комнаты. — Теперь я в твоём черепе, и твой дух наг перед моим недремлющим взором.

— Стой! — закричала Бархат, охваченная страхом и тревогой за сестру — или за собственную жизнь, ведь погибли бы они обе. Она выронила оружие и вскинула руки. — Я сдаюсь!

— Вот и славно. — Саймон прекратил тянуть силы из Шёлк, подошёл к её сестре и прижал палец ко лбу Бархат. — Это куда более милосердная участь, чем любая из вас заслуживает.

Её жалобный стон покорности, пока клейма опутывали душу, услаждал дух Саймона. Он знал, что архетип Владыки питается чужими страданиями, но и сам получал искреннее удовольствие от терзания этих назойливых тварей. Какая-то его часть упивалась наказанием грешников.

Быть может, именно этой стези ему и следовало держаться, дабы подчинить себе Класс Владыки: воздавать добром за добро и жестокостью — за зло.

— А это я заберу. — Саймон подхватил гримуар Лотана, вернул себе человеческий облик и опустился в кресло Берта. Сидеть в нём оказалось невероятно удобно. — Сдирай свою фальшивую кожу, марионетка, и вставай в один ряд с остальными.

Они подчинились безмолвно: Берт сбросил кожаную оболочку на соседний стул, обнажив своё марионеточное тело, а Бархат помогла подняться обессиленной сестре. Все трое уставились на него с единодушной ненавистью. Прежние соперники сплотились перед лицом общего унижения.

Ничего, привыкнут.

— Не глядите столь уныло: я позволю вам и дальше заниматься своими делами, — Саймон взмахнул рукой, скрыв клейма от посторонних глаз. Вальравн не должен был ничего заподозрить. — Но с условием: вы никому не раскроете мою личность и впредь не встанете на моём пути.

— Всё это время… ты с самого начала был здесь… — прошипела Шёлк, всё ещё слишком слабая, чтобы стоять без помощи сестры. — А тот, в Теллурии… приманка?

— Почему? — Берт стиснул кулаки от ярости и унижения. — Почему ты выбрал именно его, чтобы войти в башню?

В его голосе звучало слишком много ненависти для обычного профессионального соперничества. — Почему ты так невзлюбил Джима Койла? — Саймону было искренне любопытно. — Ведь дело не только в судебной тяжбе? Ты что… завидуешь ему?

Берт собрал каждую крупицу силы воли, чтобы не отвечать на вопрос, но с треском провалился. — Да… — выдавил он, и голос его сочился желчью. — Я… завидую ему… его золотому чаду…

— Золотому чаду? — Саймон прищурился. — Чьему же?

— Моего создателя, Карло из Музы… — Саймон почти ощутил привкус яда в этом имени. — Ремесленника.

— Джим Койл — его сын? — Вот это действительно застало Саймона врасплох. — Я думал, он прибыл сюда из Бужана.

— Он лжец! — в ярости рявкнул Берт. — Я видел его в башне, это мягкотелое чудо-чадо! Вечно что-то мастерил и позорил меня своими изобретениями! Я бы залил его кровью всю мастерскую, если бы меня не вышвырнули прочь вместе со всяким хламом!

В этом… в этом крылся определённый смысл. Окажись Джим Койл действительно сыном Ремесленника, отдалившимся от отца, это объяснило бы и его загадочное прошлое, и твёрдую убеждённость в том, что Класс не способен создать ничего нового. Муза также была кровно заинтересована замять любые связи между ними, дабы исключить захват заложника или шантаж.

Впрочем, это не объясняло, почему Берту позволяли так долго изводить Койла. Саймон также не думал, что Джим из тех людей, кто станет врать о своём прошлом, к тому же тот и сам всерьёз допускал, что может быть автоматоном. Знал ли он вообще, кто он такой?

Во всей этой истории что-то упорно не сходилось.

— Судя по твоему тону, Ремесленник создал и тебя? — спросил Саймон у Берта.

— Он вытесал моё тело, а затем выбросил меня вон! — в бешенстве огрызнулся Берт. — Назвал меня бракованным, причитал, что я не способен создать ничего путного! А что мне оставалось делать?! Меня сотворили из миазмов, лишив души! Я был рождён убивать!

— Но теперь-то она у тебя есть.

— Лорд Вальравн даровал её мне. Он поднял меня с помойки и наделил истинной жизнью. Миазмы и мана в совершенном согласии, — Берт посмотрел на свои когтистые руки. — Мой недостойный создатель пока мне не под силу, вот и приходится довольствоваться его золотым чадом. Я был так близок к тому, чтобы ввергнуть его в пучину отчаяния, пока не объявился ты.

— Так вот почему ты изводишь Койла? Хочешь доказать своё превосходство и показаться лучше него в глазах папочки? — презрительно усмехнулся Саймон. — Жалкое зрелище.

— Ах ты, человеческое отр— — Клеймо Гордыни скрутило Берта прежде, чем тот успел броситься на своего нового хозяина. — Клянусь… стоит мне только сбросить эту удавку с шеи…

— Да-да, слышал уже, — пренебрежительно отмахнулся Саймон. — Ты прекратишь свои нападки на Джима Койла и отзовёшь сюда своих изобретателей-марионеток.

— Моих… изобретателей-марионеток? — Ярость Берта сменилась недоумением. — О чём ты вообще говоришь?

— Я вот об этих. — Саймон извлёк из своего Инвентаря снимки тайных автоматонов и показал их порабощённым Ткачам. — О твоём заговоре подменить всех участников Планетарной Выставки автоматонами.

Ответом на его слова была глухая стена молчания. Берт вырвал снимки у него из рук и с лихорадочной одержимостью принялся изучать их, быстро перебирая один за другим.

— Вы не знали? — спросил Саймон у сестёр, чьи помрачневшие лица говорили сами за себя. — Но ведь ваша организация планирует проникнуть в Башню Ремесленника через завербованного ученика!

— Разумеется, планируем, — с ненавистью бросила Шёлк. — И ради чего, как ты думаешь, мы вообще развивали торговую компанию Берт?

— Я свела вас с Диаманте для подстраховки, чтобы у Вальравна не было единоличного доступа, — мрачно насупившись, призналась Бархат. — Берт ничего не рассказывал нам об этом замысле.

— Потому что они не мои! — в бешенстве огрызнулся Берт.

Саймону на мгновение показалось, что он ослышался. Что?

— Ты их не создавал? — Это не укладывалось в голове. — Тогда кто?

— Мой создатель, кто же ещё?! — Берт в бессильной ярости разорвал снимки в клочья. — Этот старый дряхлый ублюдок заменил меня!

Саймон осел в кресле, сложив два и два и наконец осознав, зачем Ремесленник вообще создал живых кукол, способных выдавать себя за других людей. Система самоуничтожения в фальшивых автоматонах так живо напомнила механизм Золотого Чемпиона ровно потому, что была устроена точно так же.

Берт оказался дефектным прототипом, а эти создания были готовым изделием.