Даже песни русалок не могли поднять Саймону настроение.

Императорская семья и сановники империи открыли день коронации завтраком за счёт Владыки. Медовые пироги с ягодами и орехами, стейки из минотавра, фабланская рыба и уйоанские супы подавались вместе с шоколадом, кофе и чаем. Вице-королева Мелюзина из Бужана прибыла с собственной труппой и другими музыкантами, чтобы развлекать их игрой.

Ни одна из иностранных делегаций не согласилась войти во Фрайтвол — Мардок пользовался дурной славой из-за того, что однажды перебил послов после ночного кутежа, и ни один чужеземный обладатель Класса не осмелился бы ступить в замок Четвёртого Владыки, — поэтому на этом завтраке присутствовали лишь имперская знать, чиновники и вице-короли. Это позволило Саймону наконец познакомиться с присутствовавшим среди них Монахом. Вице-король Корю Вепар словно сошёл со страниц легенд о фабланских горных мудрецах: широкоплечий мужчина с аккуратно подстриженной бородой и белыми волосами, собранными на макушке в узел и увенчанными убором в форме пламени. Он носил чёрно-золотые лакированные доспехи, ладно перехваченные красным кушаком. И хотя ему перевалило за семьдесят, в его чёрных глазах всё ещё сквозила зоркая острота, напомнившая Саймону ястреба.

К тому же он явился в сопровождении трёх учеников, которых Саймон убил в одном из прошлых правлений, отчего встреча вышла слегка неловкой.

В остальном же Саймон приметил в толпе Элейн и её тётушек, сочтя это добрым знаком: Дом Мальфас по меньшей мере покорится. Другой приметной фигурой среди собравшихся был вице-король Скаланда, красночешуйчатый из чешуйчатых по имени Гавиал, ростом превосходивший даже Дассейна. Он держался особняком подле двух телохранителей-рептилий, возвышавшихся надо всеми; его длинную змеиную голову покрывал убор из костей и перьев, чья замысловатость резко контрастировала с простой набедренной повязкой.

Все Магносы, кроме одного, также собрались за его столом, однако никто из них — за исключением Норбелль — не казался рад свадьбе. Лориана и Дассейн сели как можно дальше от родни Эвфемии. Талас хмурился так свирепо, что Саймон невольно задумался, не подавился ли тот куском, невзирая на попытки его невесты Антонины поднять ему настроение, и даже Моблан хранил молчание рядом с Анной. Та то и дело бросала на Саймона тревожные взгляды, явно беспокоясь уже какое-то время, пока Эвфемия делала вид, будто всё в порядке, и спокойно пила утренний кофе.

И всё же одеты они были подобающе случаю, пусть и блекли рядом с Эвфемией. Облачённая в бело-золотые одеяния из тончайшего фабланского шёлка, музанского кашемира, бужанского жемчуга и золотых украшений, она вполне могла сойти за воплощение самого Света. Великолепная корона из опалов и кристаллов в форме солнца сияла на её голове. Её наряд намеренно контрастировал с доспехами Владыки на Саймоне, словно день венчался с ночью.

«Мы прямо-таки образец счастливого единения», — подумал Саймон, пока слуги убирали со стола. Затем герцоги и вице-короли один за другим выразили почтение своему новому сюзерену, преподнося дары: от отделанных сёдел, в которых он ничуть не нуждался, и усыпанного самоцветами оружия, уступавшего выкованным из душ клинкам Саймона, до знамён с гербом Дома Магнос. Подобные подношения пришлись бы по нраву его отцу, и Эвфемия принимала их вместо него, но Саймону с трудом удавалось скрыть равнодушие.

Настроение его улучшилось, когда Изабель Барбатос с отцом преподнесли ему трактат по стихийной магии под названием «Власть Планов». Последующие дары — зачарованный сигнальный рог из кости левиафана от Мелюзины, исполинский резной змеиный череп размером с его грудь от Гавиала и великолепный чистый свиток от вице-короля Корю — пришлись ему куда больше по вкусу.

— Почему внутри ничего нет? — спросил Саймон у Монаха, слегка позабавленный.

— Потому что величайший дар для правителя — возможность передать свою мудрость и свершения другим, — ответил Корю с мудрой улыбкой, в которой сквозило лукавство.

Саймон понял, что со стороны вице-короля это было отчасти причудливой шуткой, а отчасти — проверкой его нрава. Прежние Владыки могли оказаться слишком обидчивыми, чтобы принять такой подарок, — пусть даже понимая, что вице-король Фаблана слишком важен, дабы казнить его на месте, — так что тот пытался прощупать, из какого теста слеплен новый.

В случае с Саймоном это сработало безотказно.

— Вы совершенно правы, — ответил Саймон, сворачивая свиток. — У меня найдётся немало мыслей, которые стоит доверить бумаге.

Каковы шансы, что теперь двор возьмёт в моду одаривать его книгами и рукописями? Как бы то ни было, он поблагодарил вице-короля за подарок, а затем поприветствовал представителей Дома Мальфас, подошедших к столу со своим подношением: серебряным кубком дорогой работы, украшенным ониксами и резными изображениями четырёх Владык.

— Ваше Величество, — заговорила Жюстин Элигос от лица собравшихся, среди которых были герцог Флорос, его супруга Ансельма, его сын Роберт и сама Элейн. Все они изо всех сил старались скрыть страх и тревогу за улыбками или бесстрастными лицами. — Боюсь, мой супруг слишком болен, чтобы отправиться в путь, но уверяю вас: наша верность вам и благородному Дому Магнос крепка как никогда.

Ложь прозвучала столь уверенно, что Саймон едва не забыл о попытке цареубийства. Впрочем, его родня этого не забыла: большинство либо молча сверлило гостей взглядами, либо скрывало презрение за глотками из кубков. Но языки все держали за зубами — даже Норбелль, которую заранее предупредили, как подобает себя вести.

— Нам очевидно, что Патриат Мальфас действовал в своём вероломстве в одиночку, и наши сердца скорбят о том, что его поступки запятнали ваш дом, — произнесла Эвфемия с подобающим императрице достоинством. — И хотя его имущество конфисковано, а сам он со временем предстанет перед судом за свои преступления, я уверена, что его дочь Элейн обретёт гостеприимный кров во владениях Элигосов.

— Однако… — голос Саймона стал ледяным. — Вашему Дому дарован второй шанс, но третьего не будет. Помните об этом.

Пока её сестра и родня мужа вздрагивали или молчали, Жюстин ответила с улыбкой, так и не коснувшейся глаз: — Мы будем помнить, — пообещала она. — И если мы можем быть хоть чем-то полезны Вашему Величеству —

— Будете, — перебил её Саймон. — Вскоре мои учёные свяжутся с вами.

Всё это было чистейшим спектаклем. Показное прощение, призванное дать понять сторонникам Партии Войны и встревоженной знати, что новая власть готова обойтись без кровавой чистки, и одновременно предостережение: предательства против Четвёртого Владыки никто не потерпит.

И хотя Саймон надеялся, что этот шаг сохранит мир и откроет дорогу к хрупкому перемирию с Эллюзией, он был более чем готов применить силу, если подобные попытки сближения провалятся; эту мысль разделяла с ним и Эвфемия, когда пришло время покинуть замок и отправиться в собор Мартрона.

— Тебе следовало казнить их всех в назидание другим вместе с Патриатом, — возразила она, едва они сели в королевскую карету, запряжённую мантикорами. Саймон подумывал воспользоваться своим верховым дракозомби, но Эвфемия настояла на том, чтобы перенять символы прежней власти ради демонстрации преемственности в правящем роду. — Твой собственный отец начал править с подобной чистки в первый же месяц своего владычества.

— Я им не верю, но нам необходима возможность связаться с Эллюзией и убедить её правителей, что наша власть будет иной, — ответил он. Казнь бывшего Торговца была назначена на завтра, хотя Саймон собирался оставить его душу в качестве рычага давления, дабы принудить семью к послушанию. — Я без колебаний уничтожу их, если они проявят вероломство.

— Мир с Эллюзией… — Эвфемия посмотрела в окно кареты, катившей во главе имперской процессии. — Они поддерживали нас во время Реформации, вплоть до того момента, когда Бальзам нанёс Гаргауту смертельный удар и забрал Класс Владыки себе.

— Полагаю, Оракул рассчитывала на иной исход.

— Да. Последний удар должна была нанести я — в надежде, что статус Провидца и Судьи нарушит наследование Класса Владыки. — Эвфемия покачала головой. — Но твой отец обезглавил Гаргаута, когда настал решающий миг. Я думала, он просто поддался горячке боя, ведь в смертельной схватке не всегда удаётся следовать плану…

— Он с самого начала всё так и задумал, — догадался Саймон. Командир перехитрил абсолютно всех. — Впрочем, не думаю, что твой удар что-то изменил бы. Божественный меч не сумел уничтожить Класс Владыки.

— Может, да, а может, и нет, — отозвалась Эвфемия. — Так или иначе, я уповаю на то, что эльфы внемлют нашим щедрым условиям. Если нам удастся убедить их в том, что Владыка перестал быть для них угрозой самому существованию и превратился лишь в очередную наследуемую регалию главы государства, мы сможем рассчитывать на мирное сосуществование.

— Наследуемая регалия? — нахмурился Саймон. — Так вот почему ты так печёшься о наследовании?

Эвфемия кивнула: — У Мардока и Гаргаута не было планов на преемников, они полагали, что будут жить вечно, но твоему отцу хватило мудрости понять: однажды удача отвернётся и от него. Он всегда хотел, чтобы наследие перешло к кому-то из его детей.

— Что ж, это сработало.

Эвфемия помрачнела: — Мы думали, что Норбелль или Луи будет достаточно убить его, когда он состарится, — призналась она. — Я не понимаю, почему Класс Владыки обошёл стороной Луи и выбрал тебя, но так или иначе он остался в Доме Магнос. Полагаю, его дух разделяет наши стремления.

Она была права лишь наполовину. Если подозрения Саймона верны и почившие Владыки имели право голоса при выборе наследника, они с отцом вполне могли сойтись во мнении, что власть должна оставаться в семье… если только Класс не избирал носителя посредством иных законов. А коли так, её надежды угаснут вместе с Саймоном в его последнем правлении.

Но один вопрос всё ещё жёг ему губы.

— Сделает ли это тебя счастливой? — спросил Саймон.

Эвфемия нахмурилась: — Что?

— Править этой империей, короновать своих детей, возлагать на их плечи величие и бремя Класса Владыки… — Саймон пристально вгляделся в её глаза. — Сделает ли это тебя счастливой?

Его вопрос заставил императрицу нахмуриться. — Разумеется, — отрезала она с тем же глухим раздражением, какое Вивр наверняка замечала у самого Саймона, когда тот пытался защитить своё видение будущего — вернее, полное его отсутствие. — Я положила на это двадцать лет жизни.

— Да, в самом деле, — проговорил Саймон, ощущая, как в сердце крепнет уверенность. — Было бы ужасно растратить столько лет жизни на то, что того вовсе не стоило.

Взгляд Эвфемии стал ледяным, когда они подъехали к собору: — Просто замолчи и поцелуй меня, когда будет нужно.

Лучшие полки империи выстроились для сопровождения царственного кортежа, и улицы огласились рёвом боевых рогов, труб и взрывами праздничных чар. Рыцари взметнули стяги Дома Магнос и гербы Церкви Света, когда Саймон и Эвфемия ступили на землю. Он галантно предложил своей без пяти минут супруге руку в латной перчатке, и та приняла её.

«Пока на горизонте ни облачка», — подумал Саймон. Он прекрасно понимал, что недруги едва ли упустят случай нанести удар теперь, когда почти весь Дом Магнос собрался воедино, а потому многократно усилил охрану столицы в ожидании нападения или покушения. Особое внимание он уделил надзору за Луи, приставив к нему стражу и призвав демонов, связанных Дьявольскими Клеймами. Безопасность Меча Маны он вверил Бельземине, зная наверняка: ни один эльфийский ударный отряд не посмеет причинить ей вред. Долго ли это продлится?

Они прошествовали в необъятный неф собора Мартрона, где величественные колонны цвета слоновой кости подпирали купол, вырезанный в виде солнца, сияющего в средоточии мироздания. Стены украшали фрески с ликами Фарис, Эвфемии и прочих святых Света. У алтаря их ожидал сам Мастемо в окружении других Исповедников в масках, собравшихся благословить этот союз.

В боковых приделах стояли иностранные послы, поднявшиеся со своих мест при появлении Саймона и Эвфемии. Саймон узнал нескольких князей-торговцев, представлявших Лигу Вальна, с которыми пересекался в бытность свою в Розанне, однако Вольтобаута весьма красноречиво отсутствовал. В делегации Музы были незнакомые ему люди и гоблиноиды, а также один улыбчивый субъект, чья тёмная аура не оставляла сомнений: перед ним либо Берт, либо замаскированный Верни. Саймон слишком часто скрещивал с ними клинки, чтобы не почуять знакомую гниль.

«Прикажу тайно прикончить его до захода солнца, просто на всякий случай», — подумал Саймон. Эвфемия наложила Закон Судьи, запрещающий насилие в соборе, так что бояться им вроде бы нечего, однако рисковать он не собирался.

Взгляд его скользнул к лорской делегации. Среди них была Сатин, настороженно изучавшая его. Никто из её спутников не прибыл вместе с ней — должно быть, Священное королевство не настолько обезумело, чтобы отправлять отряд Паладина на свадьбу Владыки.

И тут Саймон заметил Ремедию.

Она действительно явилась в свите высокородных вельмож Кокани — в роскошном платье и драгоценностях, столь же прекрасная и царственная, как и в тот день, когда он потерял её. Воспоминания нахлынули бурной волной, и среди них — вид её отрубленной головы, сочащейся кровью в руке Верни…

Саймон почувствовал, как пальцы Эвфемии сжались на его руке с такой силой, что хватка отозвалась даже сквозь латы. Он резко повернулся к алтарю и заставил себя не обращать внимания на присутствовавшую в зале Мага.

— Мы собрались здесь сегодня, дабы отпраздновать союз между Владыкой Саймоном и нашей возлюбленной императрицей, — возвестил толпе Мастемо, ударив посохом о каменный пол. — Союз Света и Тьмы!

Саймон делал вид, будто внимает проповеди Верховного Исповедника, но мысли его витали далеко. «Сделай меня счастливой, мой Владыка». Слова Ремедии не выходили у него из головы. Он думал, что чувства притупились за несколько прошлых правлений, но вид её во плоти внезапно напомнил ему обо всех былых чувствах и вине.

Сделает ли её счастливой это правление? Принесёт ли ей счастье брак с Эвфемией, уберёгший Кокань от опустошительной войны, и, быть может, снятие проклятия с мужа, который её вовсе не стоил? Сама эта мысль отчего-то раздражала Саймона до глубины души.

Мастемо завершил благословение, предложив высказаться любому, кто противится этому браку. Саймон ждал, что Талас подаст голос или в храм ворвётся Паладин, однако единокровный брат прикусил язык, и ни один герой не явился бросить вызов.

— Тогда перейдём к священному договору, — провозгласил Мастемо, разворачивая перед ними золотой свиток. Эвфемия и Саймон скрепили его подписями золотым пером сразу после того, как Верховный Исповедник зачитал условия вслух. Стоило Саймону поставить подпись, как перед глазами всплыло системное уведомление.

Вы заключили Брачный Контракт с Эвфемией Магнос-Агарес. Данное соглашение не может быть расторгнуто или изменено без обоюдного согласия.

Ограничения:

Вы не можете вступать в интимную связь ни с кем, кроме Эвфемии Магнос-Агарес.

Эвфемия Магнос-Агарес не может вступать в интимную связь ни с кем, кроме вас.

Преимущества:

Половина урона, получаемого одной из сторон, передаётся другой; гибель одной стороны повлечёт за собой смерть другой.

Новобрачные могут призывать друг друга без ограничений и непрерывно осведомлены о местонахождении супруга.

Они предпочли более строгие формулировки, дабы прилюдно пресечь любые пересуды и кривотолки во время церемонии, оставив пункт об «обоюдном согласии» для возможных изменений в будущем.

— Да будет ведомо всем: Эвфемия из Дома Магнос, императрица Эндимиона и Святая Реформации, и Его Величество Саймон из Дома Магнос, Четвёртый Владыка и император Эндимиона, Владыка Демонического Замка и Багряного Трона, Верховный Король всего, что предстаёт его очам, избранник Церкви Света, отныне соединены воедино святейшими узами! Да падёт проклятие на тех, кто дерзнёт разлучить их! — Он вновь ударил посохом оземь и обратился к новобрачным: — Скрепите же свою любовь поцелуем!

Под сводами собора эхом разнеслись песнопения, ведомые Бардом и хором церковных певчих. Саймон мысленным усилием убрал забрало шлема и повернулся к Эвфемии. В её взгляде не было колебаний, когда он привлёк её к себе, но не было в нём ни вожделения, ни радости — лишь долг и смирение.

Что до Саймона, он просто представил на её месте Ремедию и наклонился для поцелуя. От этого сразу стало куда легче: губы его сомкнулись с жадностью, а не с неохотой, застав Эвфемию врасплох. Толпа рукоплескала им с разной степенью пылкости: восторженное ликование сторонников Партии Церкви резко контрастировало со скупыми, вымученными хлопками тех, кто держал сторону Лорианы и Таласа.

И в этот миг Саймон возложил на себя корону.

Аплодисменты сменились возгласами ужаса и изумления, когда над его шлемом соткалась Корона Боли — венец из вопящего адского пламени и пылающих жутких черепов.

— Слушайте меня, жители Эндимиона и сопредельных земель! — провозгласил Саймон, возвращая забрало на место, покуда глаза его полыхали адским пламенем. — Это начало новой эпохи для нашей империи и всего мира! Эпохи мира и безопасности для всего Бримира!

Это была его первая речь перед послами, которым предстояло донести его слова до своих стран, так что следовало произвести хорошее первое впечатление.

— Мой отец полагал, будто сможет править миром через страх, ведя бесконечные завоевания ценою рек крови! Мы же с супругой верим в империю, защищающую своих граждан и пекущуюся об их благе! В сильное государство, призванное сплотить наш народ! — Пересилив неловкость, он указал рукой на королеву Ремедию и послов Кокани. — Когда границы империи наконец охватят последние теллурийские твердыни, а моя сестра, принцесса Норбелль, обвенчается с принцем Вердисом из Кокани, восточный континент наконец обретёт подлинное единство! Братоубийственные войны прошлого канут в небытие, и мы устремимся к стабильности!

— Ни один дирижабль не пересечёт Драконье море, дабы нести войну в Лор, Вальн, Музу или Эллюзию, — добавила Эвфемия. — Напротив, они повезут товары купцов и дары нашим соседям. Мы вместе начнём трудиться ради всеобщего мира и процветания.

— Но не принимайте протянутую руку за слабость! — предостерёг собравшихся Саймон, сжимая кулак. — Всякий, кто посягнёт на наше полушарие или дерзнёт вмешиваться в наши дела, встретит лишь адское пламя и сталь! Бесславная гибель — вот всё, что ждёт тех, кто осмелится бросить вызов мощи Эндимиона!

Сановники и знать ответили громогласными рукоплесканиями, стараясь перещеголять друг друга в рвении, дабы снискать благосклонность новых владык. Иностранные послы обменялись тревожными взглядами, но всё же поддержали их — то ли из осторожного воодушевления, то ли, что куда вероятнее, от страха.

Саймон ждал, что что-нибудь произойдёт. Огненного шара, который вот-вот разорвётся в зале; луча света, низвергнутого с небес; убийцы, вынырнувшего из толпы для удара. Он ждал, пока стихнут аплодисменты и вонзится кинжал.

Но ничего не произошло.

Остаток церемонии прошёл гладко.

«Счастливая чета» принимала дары иностранных послов: от музанского голема-шахматиста до коканьских брошей с защитными чарами. Вальнцы преподнесли изделия своих городов, а королевство Лор возвратило древнее копьё, похищенное из сокровищницы Гаргаута в смуте, последовавшей за Реформацией. Все эти подношения надлежало тщательно проверить, прежде чем Саймон хотя бы прикоснётся к ним.

Он был благодарен шлему за то, что тот скрывал его лицо, когда королева Ремедия и послы Кокани пригласили новобрачных на закрытый бал в своём посольстве. — Это будет скромный приём по сравнению с великолепием Фрайтвола, — учтиво произнесла Ремедия, — но мы были бы счастливы видеть вас среди гостей.

— Мы подумаем над этим, — тотчас отозвалась Эвфемия бесстрастным тоном. То, как она держала Саймона за руку при этих словах, заставило его задуматься: уж не размышляет ли она о том, чтобы раскроить Магу череп своим боевым молотом.

Затем Саймон и Эвфемия вышли из собора под ликующие крики толпы, переросшие в оглушительный гул, когда было объявлено о трёхдневных празднествах за счёт короны. Горожанам обещали столько яств, выпивки и увеселений, сколько их душе угодно.

Когда торжество завершилось, императорская семья возвратилась во Фрайтвол. Саймон и Эвфемия проследовали в свои покои и затворили за собой двери. Обычные супруги, оставшись наедине, поспешили бы скрепить союз в постели, однако здесь об этом не могло быть и речи.

— Всё прошло лучше, чем я ожидал, — признался Саймон, снимая доспехи Владыки. — Гораздо лу—

Жена отвесила ему пощёчину.

Саймон должен был обладать неуязвимостью к подобным выпадам, однако ладонь Эвфемии каким-то образом обошла его перки и ударила с такой силой, что он пошатнулся. Она оказалась куда сильнее, чем можно было судить по её телосложению.

— Ты скроен из того же похотливого сукна, что и твой отец, и думаешь только мечом меж ног! — прорычала Эвфемия в ярости. Её щёки слегка покраснели, ведь договор делил их боль пополам. — Я молчала про киш и про Анну, но ты берёшь и пялишься на эту коканьскую шлюху?!

Воспоминания о Кокани нахлынули с новой силой, переполняя его гневом. — Прикуси язык, — ответил Саймон, сжимая кулаки. — Она куда достойнее, чем ты когда-либо будешь.

— Значит, ты и впрямь вожделеешь её, — гневно бросила Эвфемия. — Ты ведь представлял её на моём месте, не так ли?!

— Ну и что с того? — Саймон стиснул зубы. — Ты понятия не имеешь, от чего мне пришлось отказаться, чтобы оказаться здесь и предотвратить гибельную войну, которую вы с Луи едва не развязали!

— Бедняжка, его заставили хранить верность, пока я жертвовала двадцатью годами своей жизни! — с отвращением съязвила Эвфемия. — И ты берёшь и унижаешь меня перед всей империей, совсем как твой отец!

— Я не мой отец! — терпение Саймона таяло на глазах. — Только не говори мне, будто ты сгорала от нетерпения поцеловать меня!

— Как ты посмел пялиться на неё столь похотливым взглядом в день нашей свадьбы?! — бушевала она. — Вам с Бальзамом следовало взять свинью в качестве герба!

— Если ты так ненавидишь наш герб, зачем же изо всех сил боролась за право носить его?! — усмехнулся Саймон. — Быть может, потому, что так проще, чем признать, что ты растратила полжизни на чужое наследие?!

Она снова влепила ему пощёчину по другой щеке, и это переполнило чашу терпения.

В ослепительной вспышке ярости Саймон схватил её за горло и прижал к ближайшей стене прежде, чем она успела среагировать. А может, его собственная скорость и свирепость ошеломили её.

С него было довольно её вопиющего неуважения!

— Я больше не ребёнок, который не станет давать сдачи, Эвфемия… и если ты хочешь играть в эту игру, я тоже не стану сдерживаться. — Саймон подался вперёд и впился взглядом в её глаза. — Ты отъявленная лицемерка, сражающаяся за наследие мертвеца. Мужчины, которого ты ненавидела.

Её глаза сверкнули всем накопленным ядом: — Ты смеешь бить меня?!

— Смею, потому что ты слабачка! И как он не замечал этого прежде? — Я видел сокровенное желание твоего сердца в зеркале Карбункула, Ваша Светлость. И не нужно трёх глаз, чтобы понять: ты была бы счастливее вдали от этого места и моего Багряного Трона.

— Ты ничего не зна—

— Но цепляться за него проще, правда? — догадался Саймон. — Бальзам больше двадцати лет улещивал тебя, твердя, что всё это окупится, что за твою погибшую родину отомстят и она возродится в империи Эндимион, что всё это того стоит… и ты предпочтёшь продолжать, нежели признаешь, что всё было зря!

Она оттолкнула его ударом ладоней, в котором было больше силы, чем у многих мужчин её комплекции, а затем бросилась на него. Она повалила Саймона на постель и прижала под собой — случайный свидетель вполне мог бы принять эту позу за нечто иное.

— Ты полукровка, — прошипела Эвфемия. — Ублюдок до мозга костей.

— И это говорит дочка вождя, столь отчаянно жаждущая ласки, что сохнет по человеку, пытавшемуся уложить собственную дочь в мою постель! Она снова влепила ему пощёчину. — Вот именно: Моблан любит не столько тебя, сколько мысль о том, что его дочь займёт твоё место! Ещё пощёчина. — Так ты и зачала Норбелль? Представляя постель с дядей Мобланом, пока мой отец грезил о Ремедии?!

На этот раз она со всей силы ударила его кулаком. Саймон ответил пощёчиной — синяк проступил у него на щеке, — и они сцепились на постели. Он сбил с неё корону, она выдрала у него клок волос, но каким-то чудом оба сохранили достаточно самообладания, чтобы не облачаться в экипировку Класса. Саймону удалось оказаться сверху; в порыве ярости пальцы его уже потянулись к её шее с непреодолимым желанием задушить её, но вдруг он замер.

Эвфемия Магнос, императрица Эндимиона, изо всех сил сдерживала слёзы, наворачивавшиеся на все три её глаза.

Вид бессердечной Судьи на грани слёз отрезвил Саймона, прогнав гнев. Женщина под ним не была всесильной соправительницей Эндимиона, способной втаптывать в грязь наследников Гаргаута и внушать страх самому Луи, — перед ним лежала женщина, наконец столкнувшаяся с правдой: двадцать лет тщетных терзаний и безуспешных попыток выбраться из тени мужа вернули её ровно туда, с чего она начинала.

«Что я делаю?» Саймон со стыдом отдёрнул руки. Муж не должен бить жену, даже ту, которую не любит. Это неправильно.

Эвфемия закусила губы, но ничего не ответила. Она смахнула слёзы, словно пытаясь стереть собственный стыд, и подавила всхлип.

— Я… прости, — выдавил Саймон. Впрочем, сочувствие его испарилось в тот же миг, едва она смерила его взглядом, полным омерзения. — Ты сама ударила меня первой. Чего ты ещё ждала?

— Уважения, — ледяным тоном ответила Эвфемия. — Верности.

— Что, хочешь, чтобы я консумировал наш брак? Был предан тебе так, как следовало быть Бальзаму? Ответа не последовало, и по её лицу он видел: сама эта мысль внушает ей отвращение. — Или ты хочешь развода? Предпочла бы выйти за Моблана? Этого ты хочешь?

Она молча отвела взгляд, ибо у неё и самой не было ответа.

— Тогда решай наконец, чёрт тебя побери, — сказал Саймон. — До кометы остался всего год, а с ней нагрянет всемирная катастрофа. Если мы хотим выжить, нам нужно выступать единым фронтом, так что либо мы разберёмся с твоими обидами прямо сейчас, либо ты оставишь их при се—

В дверь постучали, и следом раздался голос Лорианы, позвавшей его по имени. Как будто без этого мало бед.

— Что?! — огрызнулся Саймон. — Мы сейчас очень заняты!

— Он исчез! — отозвалась из-за двери сестра.

Кровь застыла в жилах Саймона. — Кто?

— Луи! — ответила Лориана. — Луи пропал!