Первые лучи солнца проникли в окно, освещая круглую комнату. Огонь в центре комнаты давно погас, не оставив после себя ничего, кроме сгоревших зол.

Снаружи по забытым улицам разносилось щебетание птиц и слабые звуки, издаваемые животными.

Внутри разрушенные стены безжалостно отдавались безумным смешком Адама. Прошла насыщенная событиями ночь, и наступил новый день. Он вообще не спал. Он не мог.

Юноша продолжал раскачиваться взад и вперед, несчастно сидя на земле, бормоча себе под нос: «Нет-ничего… ничего настоящего… Я не знаю… настоящего… реального… ха-ха… ха-ха-ха… это все фальшь…»

«Гэге…» Мимик подошел к нему на своих крошечных ножках. Его голос был пронизан печалью, беспокойством и даже страхом.

В течение последних нескольких месяцев он был свидетелем того, как Адам разговаривал с воображаемыми людьми вокруг него, и это его очень смутило. И его замешательство росло день ото дня. Но он знал, что вчера что-то изменилось.

Чувствительность мимика была низкой, но даже он чувствовал глубокий сдвиг в поведении Адама со вчерашней ночи. Итак, оно подошло к нему и прижалось к его руке.

«Гэге…» — позвал он его.

«Ничего... ничего не существует... вообще ничего...» Адам продолжал бормотать одни и те же слова снова и снова.

Внезапно он почувствовал, как что-то коснулось его. Он повернул голову и увидел мимика, стоящего прямо рядом с ним. Губы Адама скривились в широкой ухмылке, и он пробормотал:

— Ты... ты тоже не настоящий, да?

«Гэге…» Мимик опустился, чувствуя легкую печаль. Затем он отвернулся и пошел в угол комнаты. Там он молча сел, лицом к стене.

«Ха-ха... ха-ха-ха... Я так и знал!» Адам громко рассмеялся. «Я так и знал! Ты ненастоящий… Никто из вас!»

Его смех резко прекратился, когда он что-то понял. Расширив свою Сферу Резонанса, он увидел свои обугленные, дрожащие руки. Он наклонил голову в легком замешательстве и пробормотал себе под нос:

«Я... настоящий?»

В комнате воцарилась жуткая тишина, а губы Адама скривились так широко, что чуть не разорвались на части. Он достал со спины Клинки Фулгрима и направил кончик клинка прямо себе в живот.

Челюсти его постепенно расширились, и из них вырвался хриплый смех, полный горя и безумия.

«Есть только один способ это выяснить», — сказал он. «Только боль реальна!»

Его сердце начало биться все быстрее и быстрее.

Смеющийся Бог продолжал шептать слова безумия.

Адам продолжал слушать их с полным принятием.

А потом... он вонзил лезвия прямо себе в живот!

Но как раз в тот момент, когда лезвия собирались пронзить его обугленную плоть, странно знакомый голос прошептал:

«Если ты умрешь, умрет и Валериан».

Сплат!

Лезвия все же застряли в животе Адама, но не полностью. Когда боль исходила из ран и распространялась на каждый дюйм его существа, он не мог не издать сдавленный стон. А потом... он засмеялся.

«Больно! Ха-ха… ха-ха-ха! Это правда… Я чертовски реален!»

После смеха пришел страх. Чувствуя, как страх сжимает его сердце, он рассмеялся еще громче. Если бы не странно знакомый голос, он, возможно, действительно воткнул бы все лезвия прямо в свой кишечник, который еще не полностью зажил после предыдущей травмы.

Капли пота скатились по его обожженному телу, он поднял голову и оглядел окрестности у окна. На выступе непринужденно сидел высокий мужчина в безупречно-белой мантии. У него были широкие плечи, волосы цвета воронова крыла, и он был точной копией того, кем когда-то был Адам.

Адам в белом одеянии взглянул на пейзаж за окном и продолжил:

«Если ты умрешь, Анна будет оплакивать. Старик тоже. И Фатти, и Лиза, и твои глупые ученики. Но что еще важнее…»

Затем он повернулся к Адаму и сказал торжественным голосом: «Твоя мечта навсегда останется неосуществленной».

Когда кровь хлынула из живота Адама, он опустил голову и просто улыбнулся. Мимик бросился к нему, затем открыл рот и выплюнул рулон тканевой повязки.

«Гэге! Геге!» Оно отчаянно кричало.

Адам взглянул на свернутую повязку, затем на мимик. Наконец его губы приоткрылись, и он произнес дрожащим голосом: «Гэге, ты... ты настоящий, да?»

«Гэге! Геге!» Мимик пнул повязку в сторону Адама.

Наблюдая за действиями мимика, губы Адама задрожали. Он взял повязку и начал обрабатывать раны.

«Разум — это грозная сила», — сказал Адам в белых одеждах нежным и успокаивающим голосом. «Это одновременно инструмент выживания и ловушка, которую она сама же и создала. Будучи оставленной в изоляции, лишенной общения, она может плести иллюзии настолько яркие, что кажется, что они неотличимы от реальности».

«Перед лицом одиночества разум защищает себя, вызывая голоса, лица и даже целые личности, чтобы заполнить пустоту. Эти воображаемые фигуры могут начаться как утешение, способ справиться с пустотой, но они могут перерасти в нечто большее... товарищей, доверенных лиц, противников... любовников. Психологически это и защитный механизм, и предательство».

Адам в белых одеждах подошел к Адаму и сел рядом с ним. Затем он перевел взгляд на голубое небо снаружи и продолжил:

«Это доказательство того, как отчаянно люди нуждаются в общении и как далеко зайдет разум, чтобы обеспечить ему то, от чего отказался мир. Одиночество — одна из величайших угроз, которым разум пытается противостоять. Не говоря уже о том, что ты уже злишься, и твой разум... он сильнее, чем ты думаешь.

«Ну, если вы хотите пофилософствовать, то это показывает, насколько мощным и адаптивным на самом деле является человеческий разум. Он стирает грань между реальностью и воображением, создавая иллюзии, которые служат жизненно важной цели… сохранению вашего чувства себя».

Адам в белом одеянии повернулся к Адаму и одарил его слабой, ободряющей улыбкой. Затем он положил руку ему на плечо и добавил:

«Разум — это парадокс. Он хрупкий, но в то же время сильный. Хрупкий, потому что не может вынести полной изоляции. Сильный, потому что он может конструировать целые реальности, чтобы удержаться от разрушения. Но я думаю… разум — прекрасная вещь».

Адам слушал все, прижимая повязку к ранам, не давая крови пролиться.

Бред Безликой Маски, невзгоды прошлой ночи и осознание того, о чем говорило его сломанное «я», — все тяготило его.

Вскоре он начал терять сознание. Сон был уже не за горами. И как раз перед тем, как погрузиться в царство сна, его губы приоткрылись, и он тихо сказал:

«Маленькие умы покоряются несчастью. Но великие умы... возвышаются над ними...»