Голова всё ещё пульсировала, свет резал в висках, и каждое дыхание казалось ему мелким подвигом.
Когда Григорий открыл глаза, карета уже снова тронулась с места. Дерево под ним жалобно заскрипело, колёса перекатились через очередную выбоину, и весь кузов тяжело качнулся. Он машинально упёрся ладонью в сиденье, не сразу понимая, где находится. Перед глазами ещё стояли обрывки сна, беспокойного и вязкого, в котором гремели барабаны походного лагеря и горели южные холмы. Но запах сырой древесины, промокшей кожи и старого войлока быстро вытеснил остатки забытья.
Он медленно поднял голову.
За мутным стеклом возвышались главные ворота Капитолия.
Огромные створки, окованные потемневшим железом, казались древнее самого города. Камень стен почернел от бесчисленных дождей. Влажный воздух приносил тяжёлый запах сырости, извести и холодной реки, протекавшей неподалёку. Даже после победы столица встречала не торжеством, а молчаливой тяжестью.
Сам Григорий выглядел немногим лучше своей повозки.
Молодой мужчина с золотыми волосами сидел, слегка опершись плечом о стенку кареты. Несколько прядей беспорядочно упали на лоб. Прямоугольные очки немного съехали после сна, и он привычным движением поправил их двумя пальцами. Острый нос делал лицо строже, чем позволял возраст, а золотые глаза, несмотря на усталость, сохраняли тот цепкий, почти хищный взгляд, который за последние годы стал хорошо известен солдатам южного фронта.
Ему было всего двадцать два.
Капитан.
Герой войны, о котором теперь ежедневно писали газеты.
Сам Григорий предпочёл бы сейчас быть кем угодно другим.
Карета остановилась.
Снаружи раздались голоса стражников.
— Документы!
Возница что-то ответил, но слов Григорий уже не различал. Он прикрыл глаза всего на мгновение, чувствуя, как неприятная тяжесть снова перекатывается внутри живота.
Послышался лязг оружия.
Затем кто-то подошёл совсем близко.
Окошко распахнулось.
Один из городских солдат заглянул внутрь почти без интереса — обычная проверка. Но уже через долю мгновения выражение его лица изменилось.
Глаза широко раскрылись. Он узнал.
Лицо Григория последние недели печатали почти в каждом столичном листке рядом с сообщениями о победе на юге. Художники льстили ему, делая старше и величественнее, но золотые волосы, очки и необычный цвет глаз спутать было невозможно.
Солдат резко выпрямился.
— Пропустить!
Команда прозвучала почти испуганно.
Створки начали расходиться.
Карета сразу дёрнулась вперёд.
Григорий лишь недовольно прикрыл глаза.
Ему никогда не нравилось чужое узнавание.
Капитолий всегда казался ему отдельным государством.
Основанный почти пять столетий назад на широком изгибе реки Рур, город давно перерос всё, что строили его первые правители. Стены, когда-то окружавшие окраины, теперь скрывали бесконечные кварталы, площади, рынки, мастерские и склады. Здесь жило не меньше пятисот тысяч человек — число почти невероятное для любого другого места Леора.
С юга столицу прикрывали горы.
С остальных сторон её защищали высокие крепостные стены, уходившие вдаль настолько далеко, что человеческому взгляду было трудно удержать их целиком.
Но величие города заканчивалось там, где начинались его улицы.
Карета медленно покатилась через бедные кварталы.
Здесь дома стояли так тесно, будто давно перестали уважать друг друга. Старые балки выпирали наружу, штукатурка осыпалась пластами, крыши прогибались под собственной тяжестью. Узкие окна смотрели на улицу тёмными прямоугольниками будто усталыми глазами.
Люди останавливались, провожая взглядом проезжающую карету. Никто из них не улыбался. Дети молча жались к стенам. Женщины крепче прижимали корзины. Мужчины провожали экипаж тяжёлым взглядом, в котором уже давно исчезло обычное любопытство. Осталась привычка смотреть вслед тем, чья жизнь никогда не станет похожей на их собственную.
В воздухе висела копоть. Она смешивалась с запахом мокрых дров, конского навоза, дымящихся печей и чем-то горьким, въевшимся в сам камень.
Война закончилась, но город ещё не успел этому поверить.
За последние годы сюда стекались тысячи людей с южных земель. Одни потеряли дома. Другие семьи. Третьи не помнили уже ничего, кроме дорог, лагерей и постоянного ожидания следующего приказа. Капитолий принял их всех, но не стал просторнее. Люди теснили друг друга, строили новые лачуги поверх старых дворов, жили в подвалах, чердаках, складах.
Победа завершила войну.
Но не бедность. Не тесноту. Не усталость.
Колёса подпрыгнули на глубокой рытвине.
Григорий невольно поморщился.
Каждый удар отзывался неприятной волной внутри живота.
Вчерашний праздник оказался куда тяжелее, чем любое сражение последних недель.
Напротив него сидел Вэйн.
Лейтенант выглядел так, будто бессонная ночь вовсе не коснулась его. Широкоплечий, с коротко остриженными тёмными волосами, он сидел спокойно, положив ладони на колени. Его лицо давно потеряло молодую мягкость. Четырнадцать лет службы оставили на нём спокойствие человека, переставшего удивляться неожиданностям.
Безродный.
Когда-то простой пехотинец.
Теперь лейтенант.
Каждое повышение он получил не благодаря происхождению, а благодаря тому, что неизменно возвращался живым оттуда, где многие оставались навсегда.
За семь лет походов Григорий привык доверять ему больше, чем большинству дворян, окружавших его с детства.
Вэйн заметил, как капитан снова побледнел.
— Скоро приедем.
Григорий раздражённо скривился.
— К чёрту всё это.
Лейтенант только вздохнул.
— Тебе не стоило столько пить, Гриша.
В его голосе не было нравоучений.
Лишь спокойное замечание старшего товарища, который слишком хорошо знал своего командира.
Григорий отвернулся к окну.
Желудок снова болезненно сжался.
Он тихо процедил сквозь зубы:
— Чёрт возьми... меня сейчас вывернет прямо здесь.
Вэйн ничего не ответил.
Лишь выглянул наружу.
Через несколько кварталов над крышами постепенно выросли башни.
Потом появились стены.
А затем — весь силуэт Алого замка.
Даже отсюда он подавлял.
Массивные стены возвышались над городом, будто выросли прямо из красноватой скалы. Высокие башни поднимались одна за другой, соединённые крепостными переходами. Узкие окна казались тёмными прорезями в тяжёлом камне.
Когда-то это место было для Григория домом. Здесь он рос. Здесь учился держать меч.
Потом была армия.
Походы.
Семь лет службы.
И теперь возвращение ощущалось не встречей с прошлым, а входом в чужое жилище, где всё знакомо и одновременно перестало принадлежать тебе.
— Мы уже подъезжаем, — коротко произнёс Вэйн.
Эти слова будто встряхнули Григория. Он глубоко вдохнул, выпрямился и поправил очки.
В памяти одна за другой возникли картины службы. Первое построение, ледяное утро, квадратные лица молодых новобранцев, вес клинка в руке, холод стали ещё до восхода, резкий голос инструктора. Затем долгие походы. Лица погибших. Всё это теперь было частью его сильнее, чем стены дворца.
Карета неожиданно остановилась. Григорий приоткрыл окно.
Перед мостом к замку тянулась длинная очередь. Повозки, кареты, конные отряды и их штандарты, колышущиеся над головами людей. Лошади нетерпеливо били копытами по камню. Поводья натягивались. Возницы переговаривались вполголоса.
Казалось, весь город медленно стекался к единственным воротам. Пространства становилось всё меньше. Даже воздух ощущался тяжелее.
Похмелье вновь болезненно ударило под рёбра. Григорий поморщился.
— Эти тяги просто проклятье, — буркнул он. — Могли бы двигаться хоть немного быстрее.
Вэйн даже не повернул головы.
— Не умрёшь. Я разберусь.
В его спокойствии всегда было что-то удивительно прочное.
Будто рядом с ним любая суматоха постепенно теряла силу.
Григорий прикрыл глаза.
Где-то впереди перекликнулись караульные, и колёса наконец сдвинулись.
Карета вновь качнулась, и от этого движения Григорий приоткрыл глаза.
Он успел нахмуриться, прежде чем понял, что Вэйн теперь сидит рядом. Лейтенант пересел ближе к двери, освобождая место, чтобы капитану было легче вытянуть ноги.
— Что ты сделал? — спросил Григорий, не скрывая раздражения.
Раздражение было не столько обращено к Вэйну, сколько ко всему сразу: к тяжести в голове, к дурному привкусу во рту, к собственному бессилию и к необходимости принимать чужую помощь, даже если исходила она от человека, которому он доверял больше остальных.
Вэйн посмотрел на него спокойно.
— Сказал, что едет герой Южных Врат. Им не хочется задерживать героев.
Григорий тихо фыркнул.
Южные Врата.
На старом наречии — Саусгейт. Перед внутренним взором невольно возникли серые скалы, сжимавшие узкий проход между горами. Единственная дорога, по которой огромный султанат мог двинуть войска на север. За теми перевалами начиналась земля тарков — народа бесконечных ковровых мастерских, шумных базаров, терпких пряностей и палящего солнца. Там воздух всегда казался суше, а краски ярче, чем в Леоре. Именно через тот каменный проход десятилетиями сталкивались две державы, не желавшие уступать друг другу ни пяди.
Южные Врата не был красивым городом. Он был крепостью. Тяжёлой, упрямой.
Именно там завершилась война. Именно оттуда теперь начинались газетные рассказы о победителях.
Григорий коротко рассмеялся, но смех вышел сухим.
— Герой… Скажи это тому, кто притащит мне ещё кружку пенного.
Вэйн покосился на него и только покачал головой.
Карета мягко въехала на мост, и Григорий повернулся к окну.
Река под ними текла медленно, словно уставшая от своих берегов. Вода отражала небо и красные стены, которые стремились вверх, зубчатыми рядами.
Красные кирпичи крепостных стен ворвались в поле зрения с неожиданной чёткостью. Их цвет был не простым, он не напоминал ни камень, ни глину, а скорее плоть, обнаженную острым скребком.
Деревья вдоль стен легко качали ветвями, притворяясь спокойными, пока их листья шуршали, будто обсуждая его возвращение на своём языке.
Карета замедлилась у пропускного пункта. Солдат у ворот посмотрел на них внимательно, затем чуть отступил, когда Григорий показал лицо.
Въехав внутрь, он не стал дожидаться формальностей и, едва сжав губы, бросил Вейну:
— Проезжай в сад.
Вэйн не стал возражать. Он наклонился к маленькому окошку кареты, через которое обычно передавали бумажки, и сдвинул край выступа, чтобы сказать кучеру, что дальнейший путь изменён.
— Не к парадному двору. Через хозяйственную дорогу. В сад.
Кучер, коротко кивнув и подтянул поводья. Карета свернула по внутренней дорожке, где не было толпы, где были только сторожа и рабочие, занятые хозяйственными делами.
Григорий наблюдал за тем, как открывается другое лицо дворца — не праздничное, не показное, а практичное и усталое.
Красные стены казались не только высокими, но и тяжёлыми, будто в них вкраплены слои лет и решений, что не всегда были благородными. Строения, амбары, караульни и хозяйственные крылья повторяли тот же тон, как если бы весь двор был выкован из одного и того же материала.
По двору сновали люди, вельможи и их слуги стояли подальше, их лица были оборонительной маской благопристойности, а у рабочих в глазах читалась усталость от долгих дней. Солдаты, выстроенные у ворот, держали плечи расправленными, но их взгляды, однажды скользнувши по Григорию, возвращались к делам, к кузнице, к мешкам с зерном, к приходу новых поставок. Всё это Григорий впитывал поверх похмелья, картинка передавалась ему не на словах, а через мелкие раздражающие детали, стук молотка, шум телеги, запах влажной земли и старой краски.
Карета объехала крыло и, наконец, ворота в сад открылись.
Было ощущение, что пространство вдруг разрыхляется: вместо кирпича трава, вместо знаков власти цветы и кусты, подрезанные, но не чрезмерно. Деревья стояли рядами, их тёмные кроны собирали на себя дождь и свет, создавая зону, где затухал звук. Между дорожками цветники с низкорослыми растениями чередовались с грядками ягодных кустов, и иногда виднелись тёмные точки ягод.
Григорий не стал ждать удобного угла.
Дверь распахнулась, он соскочил со ступеньки и сразу рванул по каменной дорожке к пруду.
Вэйн выскочил следом, без суеты, но с настороженностью, которая была для него привычной.
Глаз по сторонам, плечи на предохранении. Он оглядывался по углам, наклонял голову, заглядывал за кусты. Каждый его жест говорил, что тот, кто идёт за ними, будет замечен прежде, чем подойдёт близко.
Пруд лежал в углу сада, укрытый куполом ветвей и казался тусклой чашей: вода была тёмной, почти без движения, только редкие круги разрывали гладь, когда к берегу подходили какие-то птицы или опадали листья. Григорий остановился у старого дерева, чья кора была шероховатой и влажной, и упёрся ладонью в её ствол. Земля под ногами была мягкой, и это давало ему ощущение, что он ещё не полностью вошёл в каменные правила двора.
Он едва успел склониться, как желудок дал о себе знать с тем давлением, которое не оставляет выбора.
Сначала вышло мало, простой предвестник того, что будет дальше.
Затем, с горьким усилием, последовали новые волны.
Рвота шла в несколько судорожных попыток, каждая выдавливала из себя прошлую ночь. Уксусный аромат, густая вязкость, остатки пищи и крепкого напитка. Он пытался тянуть в себе звук, чтобы не привлекать посторонних, но стук кислоты по гортани и слабое чавканье предавало попытки скрыть происходящее.
Каждый приступ давил на грудь.
Казалось, что грудная клетка сжимается и выпускает не воздух, а тяжёлую массу, от которой легче не становится.
В глазах Григория потемнело, края зрения растеклись, и он почувствовал, как мир уходит в узкий цилиндр. Под рукой дерево было холодным и пахло дождём и чем-то древесным, что не давало ему упасть. Он цепко вцепился в кору, ощутив через ладонь шершавую реальность, которая не давала ему раствориться.
Внутри Григория всё было смешано: стыд от беспомощности, раздражение от себя за слабость, страх, что кто-то увидит его в таком виде. В тот же момент поднялась неясная мысль — будто бы весь двор, весь замок, все кирпичи этого города знают, что он уязвим, и только ждут, когда проявится то, что скрывают глаза. Он боялся не только обличения, он боялся увидеть в отражении воды то лицо, которое не сумел бы оправдать.
Рвота подвела.
Кислая жидкость выходила теперь уже с трудом, и Григорий ощущал, как опускаются колени. Он прижал голову к стволу, стараясь слушать шаги Вейна, дыхание, удаляющиеся звуки сада — всё это помогало не стать частью того тёмного круга, который звенел в висках. Ему казалось, что, если сейчас отпустить дерево, он упадёт не просто на землю, а в собственный позор, прямо в лужу своего бессилия.
В этот момент он почувствовал лёгкое, настырное, почти привычное, прикосновение.
Григорий дернул плечом и, не раздумывая, стряхнул руку, думая, что это Вэйн.
Следом последовал второй толчок, чуть грубее, и голос в голове уже поднимался, готовый выругаться.
Он сжал зубы и с выдавленным раздражением в ответ повернулся, чтобы отчитать лейтенанта.
Однако вместо Вейна перед ним оказался молодой мужчина, который улыбался так свободно, будто их разделяли не годы службы и дворцового порядка, а только те беззаботные вечера детства.
Лицо его было открытым, румяным, глаза ясными и тёплыми. Кисти рук он широко распахнул в жесте, который не требовал слов.
Григорий на мгновение замер, против привычной серьёзности двора это приветствие казалось почти дерзким, но в нём не было ни показной смелости, ни надменной прохлады.
— Гриша! — сказал молодой человек, и голос его был тихим, но уверенным. — Я так рад тебя видеть.
В одно движение Григорий отбросил последние остатки раздражения.
Он пытался найти причину, почему этот голос пробивается через то состояние, в которое он попал за последние часы, и нашёл только знакомую теплоту. Руки принца легли на его плечи, объятие было быстрым и искренним. Оно не пыталось скрыть неприятного запаха, не шло в сторону осторожности, оно просто замыкало расстояние, которое за годы службы успело разрастись в километры. Григорий почувствовал, как рука, небрежно погладившая его спину, передаёт что-то прежде невиданное — разрешение на слабость, которую он до сих пор прятал под ровным лицом капитана.
Филипп, так звали принца, выглядел проще, чем того следовало ожидать от человека его положения. Тёмная шинель была аккуратно, но не тяжело расшита, волосы чуть растрёпаны. Платок в руке, который он теперь протянул Григорию, был белым и пахнул слабым ароматом лаванды. Григорий принял платок машинально, и ткань показалась ему неожиданно прохладной, когда он провёл им по углам рта и подбородку. Этим движением прикосновение убрало не только следы рвоты, но и часть внутреннего шума, ту тяжесть, что сжимала виски.
— Как же давно мы не встречались, правда? — Филипп вытер ладонь о шинель и оглядел Григория с лёгкой насмешкой, будто удивлялся не тому, что годы прошли, а тому, что они оставили на нём столько следов.
— Семь лет, — проговорил Григорий ровно. Семь лет в южном полку — это была не только служба, это была другая жизнь, стеснённая маршами и приказами, и теперь она казалась чужой.
Филипп неожиданно усмехнулся.
— Столько всего случилось, Гриша, — сказал он тихо и быстро, будто боялся, что время рассеет сказанное. — Я расскажу всё, но сначала покажу кое-что, — он расправил плечи и, почти игриво приобняв Григория, повёл к дверям замка.
Они шли вдоль стены, и красные каменные ряды замыкали пространство.
При входе в зал Григорий услышал шум: шаги, перешёптывания, стук подносов. Дворцовый коридор открылся во весь рост в торжественный зал — помещение неслыханных размеров, где плиткой был выложен узор, который едва удавалось охватить взглядом. Высокие окна поднимались до самой своды, и дымчатый свет пробивался сквозь витражи, разбивая пол в блеклые полосы. Подвесные люстры ещё не горели, но их массивные кронштейны и многочисленные свечи отбрасывали витиеватые тени на стены, где висели штандарты и гербы. По периметру, на возвышениях, стояли столики и подиумы — всё это ожидало гостей, которых пока не было.
Внутри зала суетился персонал, и казалось, что каждый занят своим ремеслом: один подгонял ткань, другой обсуждал с камердинером расположение подносов. Григорий вглядывался в лица, они были напряжёнными, знакомыми в своей ровности: опыт работников двора говорил о том, что праздник идёт по отлаженной схеме. Всё заранее выверено и рассчитано по минутам.
Он понимал и без слов, праздник по случаю победы. Та победа, о которой шли молвы, о чем писали газеты и говорили друг другу в тавернах.
Филипп шёл с лёгкой гордостью, его шаги казались вписанными в правила зала, он оглядывался и указывал на детали, которые казались Григорию знакомыми и одновременно чуждыми: сюда ставят стол для музыкантов, здесь для гостей, там цветы, что придут из оранжереи. Григорий слушал, но его ухо ловило не столько слова, сколько ритм: шаги, шёпот, скользящие звуки ткани.
Филипп неожиданно остановился посреди коридора и повернулся к нему так резко, словно только сейчас вспомнил нечто важное.
— Ты знал, что я женился?
Вопрос прозвучал без торжественности. Скорее с любопытством, почти мальчишеским, будто ему было интересно не само известие, а то, каким путём оно дошло до старого друга.
Григорий чуть кивнул.
— Читал в газетах.
Филипп удивлённо поднял брови.
— Правда?
— Они доходят даже до фронта.
Он не стал добавлять ничего больше.
Газеты всегда были одинаковыми. Ровные строки, сухие известия, тщательно выверенные выражения. Они сообщали, что наследный принц сочетал браком своего сына с дочерью канцлера — второго человека в королевстве после государя. Союз двух влиятельнейших домов Леора преподносился как событие государственной важности. Ни строчки не говорилось о том, счастлив ли был жених, волновалась ли невеста, дрожали ли у неё руки во время обряда. Бумага не умела хранить такие подробности.
Поэтому Григорий и сейчас видел перед собой совсем другого Филиппа.
Не принца из официальных хроник.
Просто старого друга, который почему-то был искренне рад тому, что новости о его жизни доходили до далёкой крепости на южной границе.
— Значит, всё-таки читаешь, — тихо сказал Филипп.
— Иногда.
— Я думал, тебе не до этого.
— Обычно так и есть.
Они пошли дальше.
Коридоры постепенно оживали.
Чем ближе они подходили к главным залам дворца, тем чаще попадались слуги с охапками тканей, серебряными блюдами, корзинами цветов. Повсюду слышались приглушённые распоряжения.
— Осторожнее с подсвечниками.
— Эти поставить ближе к окнам.
— Нет, здесь проход должен остаться свободным.
Филипп отвечал каждому почти на ходу.
— Цветы перенесите левее.
— Музыкантов разместите у восточной стены.
— Вина не открывать до сигнала.
Он говорил быстро, без раздражения. Казалось, всё происходящее давно существовало у него в голове, а теперь лишь занимало предназначенные места.
Григорий невольно наблюдал за ним.
Когда-то Филипп с трудом мог усидеть на одном месте дольше нескольких минут. Теперь же вокруг него двигались десятки людей, и никто не путался под ногами. Он не повышал голоса, не размахивал руками, но слуги понимали его с полуслова.
Ответственность изменила его. Не сделала тяжелее, а лишь придала движениям уверенность.
Они свернули в длинную галерею.
Возле открытых окон стояли широкие кадки с ягодными кустами, приготовленными для украшения внутренних двориков после праздника.
Филипп неожиданно остановился, оторвал несколько спелых ягод, осмотрел их с видом строгого ценителя. Одну из них он сразу отправил в рот, а остальные протянул Григорию.
— Держи.
— Это ещё зачем?
— После такого тебе хоть что-нибудь сладкое нужно.
Григорий усмехнулся.
— Заботишься?
— Конечно.
Он пожал плечами так естественно, будто вопрос был нелепым.
Григорий машинально съел ягоду.
Прохладный сок немного смыл неприятный привкус, остававшийся после недавнего приступа. Стало легче. Совсем немного.
Филипп внимательно наблюдал за его лицом. Будто проверял, помогло ли. Потом довольно кивнул и снова зашагал вперёд.
По дороге он ещё несколько раз останавливался. Где-то поправил расположение столов. Где-то велел заменить подсвечник. Где-то задержался возле поваров, попробовал ложкой густой соус и коротко сказал:
— Добавьте ещё немного перца.
После чего сразу вернулся к разговору с Григорием, словно между этими занятиями вовсе не существовало границы.
Это даже вызывало лёгкое удивление. Несмотря на непрерывную суету, внимание Филиппа не рассыпалось. Он будто одинаково дорожил и подготовкой большого праздника, и возвращением старого друга.
Иногда Григорий ловил на себе его быстрый взгляд. Нетерпеливый. Словно принц постоянно вспоминал о чём-то, что хотел показать, но намеренно откладывал ещё на несколько шагов.
А пока шум вокруг постепенно усиливался.
За распахнутыми дверями огромной кухни десятки поваров уже работали без остановки. Горячий воздух вырывался наружу вместе с ароматом печёного мяса, свежего хлеба, маринадов и душистых трав. По коридорам непрерывно двигались слуги с тяжёлыми подносами. Кто-то тащил связки свечей. Кто-то нёс дорогую посуду. Из соседнего зала доносились удары молотка — плотники заканчивали высокий помост для музыкантов.
Всё вокруг медленно превращалось в праздник.
Григорий смотрел на это с трудно объяснимым чувством.
Совсем недавно он просыпался под звуки сигнальных рожков. Там день начинался с проверки оружия. Здесь с выбора скатертей.
Обе жизни существовали в одном королевстве, но казались почти несовместимыми.
Он неожиданно поймал себя на том, что чувствует себя гостем. Не во дворце, а в собственной памяти.
— Почти пришли, — негромко сказал Филипп.
В его голосе появилась та плохо скрываемая радость, с которой дети показывают найденный тайник, и он ускорил шаг.
За следующим поворотом собралась небольшая группа служанок.
Посреди них носился рыжий мальчишка.
Он ловко увернулся от одной женщины, проскочил между двумя другими и, звонко смеясь, бросился дальше по залу.
— Молодой господин!
— Постойте!
Мальчик только засмеялся громче.
Увидев Филиппа, он радостно вскрикнул и тут же попытался убежать уже от него.
— Ах вот ты где!
Филипп сделал несколько быстрых шагов и без труда поймал беглеца. А тот притворно завизжал, извиваясь в его руках.
— Попался.
Филипп принялся щекотать его под мышкой, и звонкий детский смех мгновенно разлетелся по залу. Несколько служанок облегчённо улыбнулись. Даже суровый дворецкий неподалёку позволил себе едва заметно смягчить лицо.
Филипп присел на корточки, осторожно придержал мальчика за плечи.
— Представься.
Малыш ещё переводил дыхание после смеха. Некоторые звуки давались ему с трудом, но он очень старался.
— Адам, — Он гордо поднял подбородок. — И мне четыре.
Григорий невольно задержал взгляд.
Рыжие волосы. Веснушки. Яркие зелёные глаза.
В чертах лица угадывался Филипп, но цвет волос безошибочно напоминал другую семью.
Канцлер.
Его род всегда выделялся огненными волосами. Ещё мальчишкой Григорий не раз видел представителей этого дома при дворе и всякий раз удивлялся, насколько похожими они были друг на друга.
Теперь это сходство продолжалось в новом поколении.
Филипп поднялся, подхватил сына под мышки и неожиданно передал его Григорию.
— Подержи.
Тот даже не успел отказаться.
Мальчик оказался неожиданно тяжёлым. Живым. Тёплым.
Григорий автоматически поддержал его одной рукой под спину, другой под ноги, будто тело само вспомнило движение, которого никогда прежде не совершало.
Адам внимательно посмотрел ему в лицо, потом осторожно коснулся пальцем оправы очков.
— Блестят.
— Иногда, — ответил Григорий.
Мальчик серьёзно кивнул, словно получил исчерпывающее объяснение.
От этой простой близости внутри неожиданно стало тише, а недавнее напряжение немного отступило.
Он чувствовал спокойное дыхание ребёнка, тепло маленьких ладоней и поймал себя на странном ощущении, которого давно не испытывал. Не обязанности. Не службы. Просто присутствия рядом с кем-то, кто не ожидал от него побед, приказов или безупречной выдержки.
— Пора и тебе жениться, Гриша, — сказал Филипп без церемоний. — Это пристойно, это порядок. Я сам помогу подобрать партию. Ты ведь не против, если я этим займусь?