— Я всё ещё внутри этой женщины. Спаси меня, — шепотом сказал Высший дух ветра.

Сквозь его прозрачное, бледно-зелёное тело были видны узоры на стене. Лайнус, подперев подбородок рукой, обдумывал слова духа.

— Если эта женщина хоть немного ослабнет, я смогу «вернуться». Помоги мне, Лайнус.

— Эта женщина попытается убить тебя, Лайнус.

— Потому что она верит, что должна убить тебя, чтобы обрести свободу.

— Не упусти момент, когда она нападёт.

— Сделай вид, будто намеренно подставился под удар, притворись слабым.

Почему его сердце не затрепетало, хотя эти слова передала его любимая? Лайнус прикрыл глаза. Высший дух ветра не был способен в точности скопировать даже голос Флоренс. Это был совсем не тот голос, не то дыхание и не тот взгляд, которые он так сильно любил.

— Если ты позовёшь меня, я услышу твой голос, что бы ни случилось.

— И тогда я смогу вернуть своё тело.

— Я обязательно выживу. Буду ждать тебя.

Лайнус жаждал чего-то осязаемого, что можно было бы подержать в руках. Он хотел обнять любимую женщину, запереть в своих объятиях и вдыхать её аромат. Он желал того глубокого чувства удовлетворения, поднимающегося из глубины его души. Ему нужно было ощутить триумф от обладания единственной в своём роде, которой не суждено было владеть больше никому.

Лайнус без труда вспомнил Флоренс при их последней встрече.

Обожаемое им тело было грязным и жалким. Истощённая, она не могла даже идти сама и буквально ползла по земле. Это было то ещё зрелище — убогое настолько, что любой нормальный человек лишь брезгливо поморщился бы.

Однако Лайнусу даже этот её ужасный вид показался привлекательным.

Ему было лишь невыносимо жаль её. Ему хотелось отмыть её, досыта накормить и обеспечить комфорт. Он терпеть не мог прикасаться к чему-то грязному, но для этого прекрасного создания он мог сделать исключение. Даже среди всей этой грязи одна лишь Флоренс оставалась безупречно чистой.

Лайнус совершенно точно любил Чан Хён Джи. И продолжал любить её до сих пор. Ему казалось, что без неё он не сможет сделать и вдоха. Реальность, в которой она покинула его, казалась абсурдным сном. Однако он сдерживал себя лишь потому, что пока она жива и дышит в этом мире, пока её тело функционирует, у него всегда остаётся шанс вернуть всё на круги своя и заполнить эту «небольшую» пустоту.

— Лайнус, это в последний раз.

— Она больше не является нашим призывателем. Мы ответили на её зов лишь в знак былой верности.

— Надо же, у духов, оказывается, тоже есть понятие о верности, — с издёвкой бросил Лайнус. Дух света высокомерно задрал подбородок.

— Какое же облегчение — осознавать, что мне больше не придётся выслушивать твои дерзкие речи.

— Спаси Флоренс. Нельзя допустить, чтобы у неё вот так отобрали тело.

Взывал к нему высший дух ветра.

—Флоренс выглядела здоровой?

— Нет, она даже идти сама толком не могла.

— Она совсем не улыбалась и выглядела очень слабой.

На окаменевшее лицо Лайнуса легла мрачная тень.

— С кем она была?

— С ней один мужчина и один ребёнок.

— Тот мужчина был магом.

— У маленькой девочки не было левой руки.

— Ты хорошо её знаешь.

— Потому что я сам её отрубил.

Лайнус усмехнулся.

Проклятие, которое наложила Лайла, всё ещё не отпустило его. Каждый раз, когда он пытался использовать силу, его сердце разрывалось от боли. Более того, из-за того, что маг провернул трюк, которого он не ожидал, он упустил любимую женщину прямо у себя из-под носа.

«Раз уж вы посмели украсть её у меня, то должны были хорошо кормить, укладывать спать и обеспечивать абсолютный комфорт».

Он мысленно прокручивал в голове обиду на мага, чьего лица так и не увидел. Какие-то внезапно появившееся грязные отбросы посмели похитить его сокровище. Отрубить той девчонке одну руку было недостаточно для прощения.

Он лично отрубит ей оставшуюся руку и обе ноги, чтобы она, как и подобает её жалкому статусу, ползла по грязной земле, а он бы наблюдал как она медленно умирает.

С тем мужчиной всё будет точно так же. Он ни за что не позволит ему быстро и безболезненно умереть.

— Где она?

— В Ледамасе.

— Я бы с радостью показал дорогу, но нам пора возвращаться.

«Значит, ты решила вернуться ко мне, Флоренс».

Она осознала свою ошибку и теперь пыталась вернуться. Лайнус удовлетворённо усмехнулся. Высшие духи света и ветра медленно растаяли в воздухе, но Лайнус даже не взглянул в их сторону. Для него не имело значения ничего, кроме Флоренс. Любимая женщина была для него целым миром.

«Хочешь убить меня?»

Для Флоренс это было попросту невозможно.

В отличие от Хён Джи, Флоренс не управляла высшими духами и не владела магией. Если она нападёт на него с намерением убить, то, как и говорила Хён Джи, это будет даже к лучшему. Нет причин мешать ей, раз она сама решила к нему вернуться.

— Пора возвращаться.

Флоренс, которая, чтобы сбежать от него, доверила магу и ползла по грязной земле… Лайнуса сводило с ума вовсе не то, что она вырвалась из его рук. Пока она была жива, он мог ждать её, сколько бы времени это ни заняло.

Однако он никак не мог забыть её взгляд и искаженное лицо, словно она панически боялась его.

Это воспоминание было подобно шипу, вонзившемуся прямо в сердце.

«Но всё же ты пытаешься вернуться ко мне. Ты наверняка думаешь обо мне, твоя маленькая голова забита исключительно мной. Пусть даже это мысли о моём убийстве, сам факт того, что я полностью завладел тобой, приносит мне глубокое удовлетворение. Да, ведь Флоренс «изначально» любила только меня. Сколько бы я ни отталкивал её, сколько бы ни причинял боли — она всё равно возвращалась».

Шансов заполучить «совершенную» Флоренс было предостаточно. Но даже будучи несовершенной, Флоренс оставалась очаровательной. Она была его собственностью.

«Даже если в тебе чего-то не хватает, я всё так же люблю тебя, моя Флоренс».

— Скорее возвращайся ко мне, Флоренс, мой единственный цветок.

Энох вовсе не любил Флоренс с самого начала.

Какая там любовь — долгое время Энох искренне считал её жалкой. Трудно не презирать человека, который занимается бесконечным саморазрушением, но при этом наивно считает себя умнее всех.

Да, именно саморазрушением. Безответная любовь Флоренс была ничем иным, как чистым саморазрушением.

Уж лучше бы она была круглой дурой. Если бы ей не хватало ума даже для того, чтобы взвесить, есть у неё шансы или нет, было бы куда легче. Но, к несчастью, Флоренс была скорее хитрой и расчетливой, чем невинной, а ещё — невероятно жадной. Какое же это саморазрушение, если при всём своём желании получить вдвое больше других, она оставалась с пустыми руками и лишь собственными пальцами разрывала себе сердце?

Она цеплялась за кровных родственников и жениха, вымаливая у них любовь, и, покалеченная этой болью, совершенно не заботилась о себе. Стоило Эноху взглянуть на Флоренс, как у него внутри всё буквально сжималось.

«Вела бы себя хоть немного умнее».

Как можно любить кого-то настолько безответно, но при этом так жалко и упрямо?

В те времена Энох сам был ещё ребёнком, совсем недавно потерявшим родителей. Двенадцать лет — крайне неопределённый возраст. Он ещё не стал взрослым, но уже не был настолько мал, чтобы не понимать сути происходящего вокруг. К тому же он с самого детства отличался редкой проницательностью. Он быстро принял смерть и отсутствие родителей.

Нельзя сказать, что ему не было грустно, но ведь они уже никогда не вернутся. Скорбь принадлежит лишь тебе одному, и вся оставшаяся жизнь — тоже только твоя.

Зачем цепляться за тех, кто даже не смотрит в твою сторону? Ей ведь наверняка невыносимо больно, но она упорно игнорирует собственные раны... Он думал, что это настоящий талант— уметь с такой настойчивостью навязываться именно тем людям, от которых нельзя было дождаться ни малейшей взаимности.

На какое-то мгновение Энох даже засомневался: может, Флоренс специально выбирает только тех, кто её ненавидит? Однако это сомнение рассеялось так же быстро, как и возникло. Будь это игрой, она бы не получала столь глубокие раны. И не рыдала бы всякий раз.

Флоренс, которая ни в какую не желала сдаваться, сколько бы ей ни твердили сдаться, ужасно раздражала его, но в стенах поместья Сеймур Энох Хейнс ничего не мог для неё сделать.

Пусть он и жил в поместье Сеймур, пользуясь покровительством герцога, Энох Хейнс оставался там чужаком. Если говорить точнее, его положение мало чем отличалось от положения прислуги, работавшей в особняке.

Любовь способна изливаться наружу, только когда она переполняет тебя изнутри. То, что герцог Сеймур проявлял теплоту к Эноху Хейнсу, в конечном счете лишь доказывало, что он был хорошим человеком. Если бы не одно «но» — Флоренс, — его можно было бы назвать безупречным.

Пока Энох наблюдал за отчаянными метаниями Флоренс, в его душе зрел глубокий вопрос. Почему милосердие, которое с легкостью изливалось даже на совершенно чужих людей, обходило стороной одну лишь эту девчонку?

Флоренс ненавидела Эноха так сильно, словно готова была его убить.

Каждый раз, когда герцог Сеймур вскользь выражал беспокойство об Энохе, хвалил его или гордился им, точно родным сыном, она смотрела на Эноха с такой лютой злобой, словно не могла этого вынести. А если их взгляды случайно пересекались, она от досады до крови кусала губы. И это при том, что сам Энох не придавал абсолютно никакого значения вниманию со стороны герцога.

Пусть герцог и считался его опекуном, Энох не испытывал к нему личной привязанности. В обмен на защиту и покровительство вплоть до совершеннолетия, он обязался в течение определенного срока работать на благо рода Сеймур. На самом деле, вплоть до того момента, как Лайнус выставил его вон, он послушно трудился на герцога.

Он никогда не забывал о своем происхождении и разнице в статусе. Его характер не был настолько безоблачным, чтобы позволить себе такую роскошь.

Сколько бы герцог Сеймур ни гордился им как сыном, как бы дружелюбно не вёл себя Блейк, и какие бы едкие шутки не отпускала Грейс – Энох неизменно держал с ними дистанцию. Иначе он просто не мог, стоило ему лишь вспомнить, как все они относились к Флоренс.

Пусть даже это называлось обычным равнодушием, видеть, как она отчаянно цепляется за них, но раз за разом сталкивается лишь с глухим отторжением, было невыносимо. Именно поэтому он так и не смог отвести от неё глаз.

Возможно, в этом и заключалось главное несчастье Эноха.

Так наступил год, когда ему исполнилось девятнадцать лет.