Часть № 3
1
— Эй! Что это за каша в долях?!
Парень, державший барабанные палочки от силы два месяца, вскинул руки, словно под прицелом пистолета, и вжался в стул. Впервые за последние двадцать минут их взгляды встретились. Во время игры он не смел оторвать глаз от пластика барабанов и не замечал ничего вокруг; сейчас же от яростного окрика его лицо окончательно окаменело, а язык прилип к нёбу.
От этой беспомощности злость вспыхнула с новой силой:
— Почему ты лажаешь в элементарных местах?! Поднимай голову хотя бы изредка, смотри на клавиши! Ты не ловишь сигналы — потому всё и сыплется к чертям!
Хотя на самом деле Тамада прогрессировал семимильными шагами. Влез в кредит, купил дорогущую электронную установку и лупил по пэдам в своей комнате дни и ночи напролёт. По словам Дая, на университет он давно забил, а перед нашими репетициями часами набивал кисти ради чистой техники. Пальцы сплошь замотаны лейкопластырем и эластичным тейпом, под глазами от вечного недосыпа залегли багровые тени.
Именно поэтому его косяки бесили до скрежета зубовного. В таких тривиальных квадратах я больше не мог видеть лажу.
— Я понял. Прости, Юки…
С виноватого лица Тамады градом катился пот.
Тот самый едкий пот упорных тренировок, который я видел сотни раз.
На дворовых площадках, на школьном стадионе, в парке, на арене префектуры.
Бейсбол — командная дуэль, там поражения случаются с каждым. Но в джазе всё устроено иначе. Если до скрипа выверить тактику, отточить технику и вложить в инструмент всё до капли — проиграть невозможно. Именно ради этого я и приехал в Токио.
Если Тамада решил зубами держаться за установку и продолжать проливать этот пот, я не позволю ему проиграть.
С какого-то момента я начал воспринимать его победу как свой личный долг.
Поэтому и цедил сквозь зубы самые ядовитые упрёки.
И в ту же секунду ненавидел самого себя.
С какой стати я вообще чувствую ответственность за полного дилетанта?
И почему это проклятое чувство крепнет день ото дня?..
— Ладно тебе, Юки. Остынь, брось.
Я метнул бешеный взгляд на Дая, пытавшегося разрядить обстановку.
Дай вёл себя с точностью до наоборот.
Он без устали опекал Тамаду, чутко вслушивался в его неуверенный, ломаный грув и аккуратно сглаживал все огрехи собственным саундом.
Вот только саксофон Дая, скованный чужой неуверенностью, заметно терял в убойной силе.
— Дай, ты слишком прогибаешься под Тамаду! Ты же сливаешься с серой массой!
— Я всё вижу. Но…
— Что «но»?!
— Сейчас главное — подтянуть Тамаду.
Если равняться на темп хромого, на вершину не поднимешься.
— Хватит нести чушь! Наше главное оружие — твой безумный тенор и моя виртуозность! «Смотрите-ка, наш новичок Тамада научился держать прямой ритм» — мы что, на детском утреннике?! Кто нам за это будет аплодировать?!
— А может, и будут! — огрызнулся Дай.
— …Ребята, из-за меня всё… Простите, — глухо выдавил зажатый между нами Тамада.
— Заткнись и не извиняйся, — рявкнул Дай.
Он что, так и собирается нянчиться с ним и утирать нос при каждой запинке?
Какое безответственное легкомыслие.
Хотя в глубине души я прекрасно знал: Дай не безответственный.
По крайней мере, когда дело касается музыки.
Как-то раз я решил проверить, как он занимается в одиночку. Случайно узнав, что он дует под железнодорожным мостом через широкое русло реки Сумида, я свернул туда по пути со смены. В ту ночь ледяной ветер гнал по мутной воде тяжелые свинцовые волны. Приближаясь к набережной, подгоняемый порывами в спину, я услышал гул инструмента задолго до того, как различил фигуру. Хотя ветер дул навстречу звуку, резкий тенор прорезал темноту насквозь. Силуэт, проступавший в сумерках под мостом, метался словно в лихорадке. Дай подавался грудью вперед, заламывался назад, приседал почти до самой брусчатки, и инструмент ревел так, будто силился снести бетонные быки моста. Мимо пробегали редкие вечерние бегуны, испуганно косясь в его сторону. Со стороны эта сцена выглядела безумно и даже нелепо. Но Дай вбивал ноты в воздух с такой свирепой яростью, будто на его плечи взвалили тяжесть целого мира.
Тогда я молча развернулся и ушёл.
Если это не легкомыслие, то о чём он думает сейчас? Или в его голове вообще нет места трезвому расчету?..
Дай сдёрнул гайтан саксофона с шеи:
— А сам-то, Юки? Ты же вечно чехвостишь и меня, и Тамаду. А у самого что за душой?
Я медленно выпустил воздух сквозь зубы, полез в сумку, вытащил два нотных листа и сунул их Даю.
В руке остался ещё один экземпляр.
Секунду поколебавшись, я молча протянул его Тамаде.
— Это что? Ноты?
— Моя вещь. Авторская тема для нас, — я умышленно выделил слово «для нас». Назвать этот состав готовым трио язык пока не поворачивался.
— О-о… Ого-о?!
Дай пробежал глазами строчки и восхищённо присвистнул. Хотя вряд ли он с листа понял хотя бы половину.
Тамада напряжённо впился глазами в партитуру.
Эту вещь я писал специально под сокрушительный напор Дая. Простая, цепляющая за живое главная тема, посаженная на сломанный, нечётный размер. Никакой примитивности: сложная полиритмия, требующая филигранного владения таймингом. Название я дал прямое — «First Note». «Первая нота».
С этого дебюта группа должна была громыхнуть на всю сцену…
— Эй, да это же вещь!
— До предела ясная и одновременно технически беспощадная тема. Я решил, что для прорыва нам нужен именно такой выстрел.
— Ага, въехал… Вот оно что — ломаный размер!
Тамада не проронил ни звука. От одного словосочетания «ломаный размер» и нашего тона он уже понял, какая бездна перед ним разверзлась.
«Сделать тему попроще ради Тамады» — эта мысль мелькала у меня, я даже набросал пару черновиков, но на выходе получилась пресная жвачка, над которой профессионалы лишь посмеялись бы, как над этюдом из сборника для детских музыкальных школ. С такой халтурой в Токио не пробиться, до верхушки не дотянуться.
Метаясь между амбициями Дая, собственным эго и возможностями Тамады, я в итоге без колебаний выбрал кривой размер. Окажись я на месте Тамады, я бы ни за что не простил поблажек.
— Тамада разберётся! Он железно вывезет! — выпалил Дай с безграничным, щенячьим оптимизмом.
Мне чертовски хотелось рявкнуть: «Да что ты вообще понимаешь в моих расчетах?!» — но я сдержался.
Оправдываться перед ними не было никакого желания.
— …Я выложусь. Честно, — едва слышно выдавил Тамада, не поднимая головы от нот.
Сможет он потянуть эту партию или сломается?
Если бросит палочки, придётся искать нового барабанщика, но найти нужного человека сию секунду не выйдет.
А даже если найду, неизвестно, сумеет ли чужой музыкант обуздать первобытную стихию Дая.
Меня на мгновение обожгла страшная догадка: а ведь судьба этого трио сейчас висит на волоске в руках Тамады…
Новоиспечённый ударник, пытаясь раскусить сломанный размер, робко коснулся тарелок. Но уже через пару тактов руки свело судорогой, и палочки замерли. Его лицо, и без того серое от усталости, побелело как мел.
Какого цвета было моё собственное лицо, пока я молча наблюдал за этой картиной — лучше даже не думать…
— Мы дадим концерт! — Дай внезапно взмахнул нотным листом над головой.
Он сиял так, словно только что увидел своё имя в списках поступивших в вуз.
— Какой ещё концерт?..
— Чем быстрее, тем лучше! Скажем, через месяц!
У любого безумия должны быть хоть какие-то берега.
— Ты с дуба рухнул?! Это невозможно! Мы ещё ни разу не свели квадрат чисто, как Тамада выйдет на сцену перед живыми людьми?!
— Я хочу своими глазами увидеть, на что мы способны, — спокойно, без тени улыбки отчеканил Дай.
2
— Прости меня, Савабэ-кун!
Когда волна покупателей в обувном отделе схлынула, коллега — девушка на пять лет старше меня — молитвенно сложила ладони перед лицом.
Я звал её на наш концерт ещё три недели назад. Дурное предчувствие кольнуло меня в тот самый миг, когда она слишком уж поспешно защебетала: «Конечно-конечно, обязательно приду!». И вот за четыре часа до выхода на сцену она пошла на попятную.
— Что-то стряслось?
— Да у мамы температура подскочила… Я сегодня никак не смогу, прости-и-и!
У её родителей железное здоровье, за последние пять лет они даже насморка ни разу не подхватили — я прекрасно помнил, как она сама хвасталась этим за ужином, на который затащила меня десять дней назад, и даже немного завидовал. Секрет сибирского здоровья её стариков, по её же словам, крылся в зелёном чае и порции натто каждое утро.
— А как же те твои две подруги, которые любят музыку?
— Представляешь, у обеих срочные дела нарисовались! Мне так неловко, правда!
Бросив это на ходу, она с дежурной улыбкой упорхнула к молодому парню, только что переступившему порог отдела.
Этот концерт Дай выбил исключительно собственным напором. Он несколько раз наведывался в джаз-бар возле станции Синагава, брал управляющего измором и в итоге выцарапал слот на разогреве перед постоянными резидентами. Чтобы набить зал, рассчитанный на сорок человек, требовалось затащить хоть какую-то публику, но у Дая с Тамадой в столице не было ни единой живой души знакомых. Тогда Дай напечатал кустарные листовки, размножил их огромным тиражом и за три дня раздал у вокзала две тысячи штук.
На убогих чёрно-белых бумажках значились три наших имени и кричащий слоган: «Джазовая ночь восемнадцатилетних». Выглядело это верхом безвкусицы, хотя чисто технически придраться было не к чему: все данные указаны верно. Ошибкой был разве что сам этот скороспелый концерт.
С той секунды, как дата была назначена, Тамада превратился в каторжника. Пальцы и ладони почти скрылись под пластырями и тейпами, на обоих запястьях и правом голеностопе красовались согревающие компрессы, а от вечного затворничества его лицо осунулось и приобрело мертвенно-землистый оттенок. Дай делал вид, будто ничего не замечает, и общался с ним как ни в чём не бывало. И всё же за пять дней до выступления Тамада каким-то чудом осилил «First Note». Играл со скрипом, постоянно спотыкался, но хотя бы держал квадрат и дотягивал тему до финальной коды.
К Даю вернулась его первобытная ярость. Звук снова стал оглушительно плотным, и даже на обычных прогонах его импровизации выворачивали душу наизнанку.
Свирепый тенор мастера и беспомощная дробь новичка. Заполнить пропасть между этими полюсами мог только мой рояль. Миссия почти самоубийственная.
А до концерта оставалось ровно три с половиной часа.
— Простите, можно вас?
Голос покупателя выдернул меня из транса. Я повернулся к витрине флагманского британского обувного бренда. На полке ровным строем стояли оксфорды и дерби ручной работы — каждая пара за сотню тысяч иен.
Входной билет на наш сегодняшний дебют стоил две тысячи.
— Прошу прощения за ожидание. Чем могу помочь?
— Хотел бы примерить эту классическую модель в чёрном цвете. Только измерьте сначала размер ноги, пожалуйста.
Я огляделся: все консультанты были заняты состоятельными клиентами.
— Разумеется. Присаживайтесь, пожалуйста, сюда.
Опустившись на колени перед сидевшим в кресле господином, я развязал шнурки и аккуратно стянул с него туфли.
В нос ударила такая волна въедливой вони прелых носков, что меня чуть не вывернуло наизнанку.
— Что-то не так?
— Всё в порядке. Подъём невысокий, стопа стандартная — полагаю, вам идеально подойдёт двадцать седьмой размер.
— Несите, примерю.
— Одну минуту.
На складе двадцать седьмого не оказалось — разобрали. Прихватив коробки на полразмера больше и меньше, я вернулся в зал:
— Прошу прощения, точный размер только что закончился. Предлагаю примерить соседние номера.
Слушая над ухом рассуждения о том, что эта пара жмёт в пальцах, а та слегка шлёпает на пятке, я терпеливо зашнуровывал ботинки. Каждый раз приходилось напрягать скулы до боли, чтобы лицо не перекосило от тошнотворного амбре.
Покупатель прогулялся по торговому залу, не снимая примеряемой пары, и вернулся к пуфу:
— Если оформите заказ прямо сейчас, доставят со склада за три дня.
— Да нет, спасибо, я просто хотел определиться с колодкой и размером. Мне больше ничего не нужно.
Бросив это с самодовольной ухмылкой, клиент развернулся и ушёл.
Наверняка закажет в дисконте или урвёт со скидкой на барахолке в сети.
А коллега, позорно слившаяся с нашего концерта, как ни в чём не бывало заливалась колокольчиком перед очередным толстосумом.
В такие дни кажется: всё, что только может пойти наперекосяк, обязательно разобьётся вдребезги.
В носоглотке намертво засел удушливый запах чужого пота.
К бару я подбежал за десять минут до начала.
Я рассчитывал появиться за час, чтобы успеть хоть раз прогнать акустику зала, но перед самым концом смены нарисовался въедливый клиент, начавший бесконечный допрос о типах рантового шва. Я изо всех сил пытался свернуть разговор, но он цеплялся за каждое слово и в итоге, разумеется, ушёл с пустыми руками.
Я ворвался в каморку за кулисами:
— Простите, я опоздал.
Первым делом взгляд наткнулся на Тамаду. Он молча кивнул, его лицо напоминало посмертную маску, а от самого тела исходил удушливый запах ледяного ужаса. Паника и животный страх сочились буквально из каждой поры. Оно и понятно: выйти на сцену за деньги перед живой публикой, держа палочки без году неделю… Его даже по-человечески было жаль.
Ведь это не клуб самодеятельности, люди за вход платят кровные йены.
От сидевшего рядом Дая разило гремучей смесью досады и хищного нетерпения.
— Дай, что там в зале?
— Никого. Вообще ни души.
Вот он, источник этой глухой досады.
Я приоткрыл портьеру и заглянул в полумрак помещения: за барной стойкой сидел пожилой завсегдатай в фетровой шляпе, лениво беседовавший с барменом, да за угловым столиком примостилась пара офисных клерков с пивом. Обычные посетители, заглянувшие пропустить по стаканчику после смены.
Две тысячи листовок ушли в мусорные корзины.
И всё же Дай тихо обронил:
— Мы ведь крутые, правда?
Что тут крутого? Раздача макулатуры провалилась с треском, мои знакомые дали заднюю в последний момент. Полный провал ещё до первого звука.
Сам я благоразумно не стал звать никого из университетского джаз-клуба и респектабельных знакомых музыкантов. Я прекрасно понимал, что Тамада не выдержит снисходительно-брезгливых взглядов профи.
Да и дело было не только в Тамаде.
Мне самому было до смерти страшно опозориться перед своими.
Не отрывая взгляда от сцены, Дай повторил:
— Мы ведь сейчас выйдем и врежем джаз, так?
В его зрачках читалось: всё остальное — мышиная возня.
Мы впервые выходим втроём. За этот сет нам заплатят гонорар, и мы сыграем нашу музыку. Только это имеет значение.
Мосты сожжены, отступать некуда.
— Мы покажем им всё, что у нас есть.
— Мы чертовски крутые.
Это был запах бешеного охотничьего азарта.
Он щекотал ноздри с такой силой, что я машинально сдавил пальцами переносицу.
— Погнали.
Дай вскинул на плечо ремень с тяжёлым тенором и первым зашагал на сцену.
Я оглянулся: Тамада плёлся следом, сутулясь и словно пытаясь спрятать шею в плечи.
Дай гордо вышагивал вперед и замер ровно по центру пятачка.
Тамада на негнущихся ногах опустился на табурет за ударной установкой.
Едва я сел за клавиатуру, из зала донеслись негромкие смешки:
— Глянь, совсем пацаны вылезли.
— Ну да, на афише у входа было написано: восемнадцать лет.
— Погоди… у барабанщика что, руки ходуном ходят?
Мужчина у стойки даже не повернул головы — продолжал неспешно цедить коктейль и болтать с барменом.
Что ж, поехали.
Я бросил быстрый взгляд на Тамаду. Тот, отчаянно борясь с колотуном в коленях, попытался вымучить жалкое подобие улыбки.
Дай ударил в саксофон.
Спустя доли секунды я обрушил пальцы на клавиши рояля.
Мужчина у стойки осёкся на полуслове.
Клерк за столиком замер с недонесённым до рта бокалом.
И следом, строго по сетке, вступили барабаны.
«Порядок!» — мелькнуло в голове, и я вскинул глаза на установку.
Тамада, не поднимая опущенной головы, исступленно молотил по тарелкам и пластику.
Я вспомнил, как неуклюже он держал палочки в самый первый день.
Сколько сотен часов кровавой долбёжки он намотал с тех пор? Сколько миллионов ударов вколотил в пэды своей комнаты?
Мне до боли захотелось крикнуть ему: «Красава, держи долю!».
Но сцена не прощает сантиментов. Мы здесь ради музыки, за которую заплатили.
В этот момент Дай внезапно взвинтил темп и переключился на форсаж.
Плотность саунда подскочила так, будто звук пустили через концертные порталы на стадионе. Это был утробный, раскатистый рёв грома, приходящий следом за слепящей молнией, или товарный состав, пролетающий в полуметре от лица. Совершенно иной масштаб по сравнению с репетициями в подвале.
Я и представить не мог, что живьём Дай выдаёт такую сокрушительную мощь…
Я всем весом навалился на клавиатуру. Если сбавить напор, рояль просто утонет в этом рёве латуни.
И тут барабаны споткнулись.
Сердце пропустило удар. Я скосил глаза: зрачки Тамады панически метались.
Завсегдатаи у бара тут же повернули головы к сцене: огрех был слишком очевидным.
Но Дай не сбавил ни на йоту. Он дул, глядя поверх голов прямо в зал. Он вываливал на этих случайных зевак всё, что скопил на ледяных отмелях Сендая и под токийскими мостами — всю неистовую, свирепую правду своего звука.
Клерки сидели как приколоченные, не сводя с него глаз.
Дай, неужели ты просто бросишь Тамаду умирать на сцене?..
А Тамада окончательно поплыл. Оглушённый громоподобным рёвом саксофона, он потерял сильную долю. Судорожно мотал головой, силясь поймать метр, но через пять тактов его руки опустились вовсе.
Я должен был прикрыть его… Подхватить, вернуть в колею…
Но Дай нёсся вперед как локомотив без тормозов. Было верхом наивности надеяться, что он станет притормаживать. Пропасть в классе между Даем и Тамадой на сцене оказалась не просто огромной — она разверзлась бездонной черной дырой.
Вот-вот должно было начаться соло Дая.
Если я хотел вытащить захлебнувшегося Тамаду со дна, делать это нужно было сию секунду. Но тогда я не смог бы удержать сумасшедший градус Дая. Приходилось выбирать.
Ради чего я ночами выводил эту партитуру? Ради чего терпел духоту репетиций? Ради чего вообще рвал жилы в Токио?..
— Я выбрал Дая.
Я вцепился в рояль, намертво связывая гармонией его безумную импровизацию. Мой взгляд был прикован только к саксофону. Сделав этот выбор, я вычеркнул Тамаду из реальности.
Тенор выкручивал сложнейшие пассажи, звуки сплетались в жгуты, скручивались в упругий смерч и взмывали в зенит без единой заминки. На самом пике они устроили дикую пляску: крошили гранит, громоздили хребты, возводя циклопические стены. Гора, выросшая за считаные секунды, мгновенно меняла рельеф — обрушивалась лавиной на слушателей, сметая всё на своём пути. Из раструба хлестал первозданный каменный обвал. Краем глаза я заметил, как у старика у стойки отвисла челюсть. Это было монументальное соло. И чтобы удержать этот напор на рояле, от меня требовалась запредельная, хирургическая концентрация.
Финальный аккорд сорвался с клапанов.
И тут же в образовавшуюся брешь ворвался мой рояль. Подхватив последний обертон саксофона, я обрушил на зал лавину собственных пассажей. Карты ложились на стол с такой скоростью, что глаз не успевал следить за мастями. Пальцы, кисти, предплечья работали как отлаженный часовой механизм, извергая плотный поток синкоп и гармонических надстроек. В этой игре не было ничего от восемнадцатилетнего сопляка — и никто в зале не посмел бы усомниться в моем классе. Левая рука вела упругий бас, правая сыпала бисером верхов. Правая взлетала — левая подхватывала тему. Челюсть бармена отвисла ещё шире. Он ошарашенно покосился на Тамаду: тот сидел ни жив ни мертв, безвольно уронив руки с палочками на колени. Бедняга пытался понять, как угнаться за двумя монстрами, унёсшимися в стратосферу.
Моё соло подходило к коде…
Вступай на главную тему.
Ну же, Тамада, черт тебя дери!..
Каким-то непостижимым усилием воли Тамада заставил себя поднять палочки и робко ударил в рабочий барабан, возвращая нас в квадрат.
Клерки за столиком взорвались аплодисментами в честь соло.
«Похлопайте Тамаде, уроды!» — рвалось у меня из глотки, но дробь барабанов была настолько робкой и тихой, что едва пробивалась сквозь звон тарелок. Тамада сидел, вжав голову в плечи.
В этот момент звякнул колокольчик на входной двери. Дай скользнул взглядом по вошедшему и коротко кивнул. Старый знакомый? Нет, случайный прохожий с той самой мятой листовкой в руке.
И тут градус в раструбе саксофона подскочил до точки плавления.
Дай выдал форсаж, превосходящий пределы человеческих легких. Он не просто не дал робким барабанам сбить себя — он понёсся вперед, сметая всё живое.
Это было жестоко и бесчеловечно.
Тамада окончательно сжался в комок.
Его рисунок окончательно развалился, он терял доли, судорожно пытался выровняться и падал снова и снова. Тот ужас, который он сдерживал до выхода на сцену, теперь выплеснулся на лицо неприкрытым отчаянием.
А я… я поступил как последняя скотина.
Я предал Тамаду, который наизнанку выворачивался ради нас, и встал плечом к плечу с Даем, выдававшим гениальный перформанс.
Мы ведь берём с людей деньги за вход. Это профессиональная сцена. Я приехал в Токио побеждать, а не нянчиться с неудачниками. Я же с самого начала твердил ему, что он не потянет…
Глуша совесть десятками циничных оправданий, я продолжал вколачивать аккорды в клавиши.
Вот кто я такой на самом деле…
Двое офисных служащих вскочили с мест. Пожилой джентльмен у стойки снял шляпу в знак уважения. Бармен яростно аплодировал, подняв руки над головой.
Концерт увенчался триумфом. Триумфом, купленным ценой предательства товарища.
Дай с гордо поднятой головой повернулся к залу, выдержал театральную паузу и отвесил размашистый, почтительный поклон.
Я поймал себя на том, что механически улыбаюсь и вежливо склоняю голову.
Тамада за установкой застыл с пустым, остекленевшим взглядом.
Когда я уже шагнул за кулисы, Дая перехватили из зала:
— Парень, это было невероятно! Спасибо вам! Какое счастье, что я не выбросил ту бумажку у вокзала! — посыпались восторженные излияния, обычные для удачных вечеров.
Я смотрел в спину Тамаде, бредущему в гримёрку. Он двигался беззвучно, словно не касаясь пола подошвами. Со стороны казалось, будто из его тела выкачали всю душу.
Что я вообще могу ему сказать?..
Пока я мучительно подбирал слова, ко мне подошёл управляющий баром:
— Слушай, парень, это было феноменально!
— Спасибо.
— Саксофон и клавиши… Честно, у меня челюсть упала. Вам правда всего по восемнадцать?
— Да. Нам всем троим по восемнадцать.
— С ума сойти… Глядя на вас двоих, ни за что не поверишь.
Эти дифирамбы были наградой за моё малодушие. Но радоваться им было тошно.
— Но если начистоту… насчёт вашего ударника…
Изо рта управляющего пахнуло застарелым табаком и кислым кофе.
— …Разрыв между вами просто чудовищный! Он же зависал посреди квадрата! За такой уровень деньги брать стыдно, с ним каши не сваришь. Не моё дело, конечно, но мой вам совет: гоните его в шею и найдите нормального профи. Хотите, я прямо сейчас подгоню пару толковых ребят?
Управляющий, отдавший этому бизнесу лет сорок, излагал прописные истины с будничной, сытой уверенностью:
— Ритм-секция — это становой хребет группы. С этим бревном вы далеко не уедете.
Разумом я понимал: он прав на все сто процентов.
— Не нужно.
Но проглотить это молча я не смог.
— Что?
— Не суйте нос во внутренние дела нашего состава. А инструмент в вашем заведении, между прочим, безбожно плывёт по строю. Настроили бы сначала пианино, прежде чем раздавать советы.
Оставив управляющего переваривать услышанное с открытым ртом, я резко повернулся и зашагал в гримёрку.
Вот так номер. Я действительно только что высказал это в лицо хозяину заведения.
Просто не сдержался.
Ведь все эти три месяца мы пахали бок о бок. Я своими глазами видел, сколько пота и крови Тамада оставил на репетициях.
Но… сделав три шага по коридору, я до крови прикусил губу.
Какого чёрта я строю из себя благородного защитника именно сейчас?
Когда на сцене запахло жареным, я малодушно бросил его на растерзание залу. А теперь встал на дыбы перед посторонним мужиком, размахивая дешёвым фальшивым благородством.
Лицемерная, трусливая тварь…
Зловонное дыхание управляющего стояло в носу, вызывая тошноту.
Я поднёс ладонь ко рту и тихо выдохнул на пальцы.
Может быть, это разило от меня самого?
3
— Мне уже пора.
Мы отошли от джаз-бара всего на пару кварталов, когда Тамада наконец выдавил эти слова.
Мы замерли возле уличного автомата с напитками. Поскольку в зале сидело всего четверо зрителей, никакого гонорара нам не обломилось, и каждый просто молча купил себе по банке сока. По идее, это должен был быть праздничный первый глоток в честь боевого крещения.
Но после фразы Тамады стало предельно ясно: этот глоток рискует оказаться последним для нашего трио.
Отыгравший дебютный сет барабанщик даже не распечатал жестяную банку — просто сжимал её побелевшими пальцами. Его губы потрескались от сухости, а ссутуленная фигура в холодном свете фонаря казалась размытой и неестественно маленькой.
Я лихорадочно подбирал слова. Что сказать человеку, который в кровь сбивал руки на тренировках, а теперь стоит раздавленный в пыль?
Врать я не собирался.
Я не мог скормить ему дешёвое утешение — иначе мне самому стало бы тошно от собственной лжи.
— …Сто двадцать пять раз.
— А?
— Ровно столько раз ты потерял сильную долю до третьей темы. Дальше я просто сбился со счёта.
Я увидел, как из его израненных ладоней утекли последние остатки сил.
Казалось, банка вот-вот со звоном покатится по асфальту.
— Но знаешь…
За все пятьдесят минут этого ада на сцене Тамада лажал бесчисленное количество раз, но не бросил квадрат.
Он ни на секунду не разжал сведённые судорогой пальцы.
— …было не так паршиво, как я ожидал.
Наш горе-ударник вскинул голову, будто его ударило током:
— Правда, Дай?..
Дай, который весь концерт летел вперед на пределе человеческих возможностей, веско и раздельно произнёс:
— Кто бы что ни болтал… мы выдали отличный сет.
Больше я не нашёл в себе сил смотреть Тамаде в лицо.
Да и сам он, скорее всего, меньше всего на свете хотел, чтобы его сейчас разглядывали.
Бросив дежурное «мне пора на ночную смену», я зашагал прочь, и Дай пристроился рядом.
Мы шли в темноте добрых четверть часа, не проронив ни звука, пока Дай не нарушил молчание:
— У тебя правда сегодня смена, Юки?
— Да. Регулировщиком на дорожных работах, световым жезлом махать. А ты куда?
— За стойку в круглосуточную сушильню, заказы разносить. Я там тоже народ на концерт звал, но никто не пришёл.
Дай заложил руки за голову и расправил плечи. Во всей его позе сквозило лишь лёгкое: «Ну и черт с ними, сами виноваты». Он шагал к вокзалу широким, пружинистым шагом.
Полная противоположность мне — человеку, которому каждую секунду хотелось оглянуться назад.
— …Дай, я всё-таки спрошу. Зачем ты бросил Тамаду?
— А что я должен был делать?
В его голосе не было и тени вины — сплошная обезоруживающая простота.
— Думаешь, этим можно оправдаться?
— Репетиция в четырёх стенах и живой концерт — две разные вселенные. Стоило мне увидеть людей в зале, как в голове осталась только одна мысль: сжечь себя дотла.
Я прекрасно его понимал. Но всё равно не отступал:
— Сжечь себя — значит втоптать Тамаду в грязь?
— А Тамада тебя о подачках просил? Он сел за барабаны, потому что сам этого хотел. Да, на первом сете парень словил клина, но он пахал до последней секунды. Вот и вся математика.
Дай не отмахивался от меня. Он говорил предельно ровно и трезво.
— Но это бесчеловечно.
— Юки. Ты сейчас кому эту мораль читаешь? Мне или самому себе?
— Он попал в яблочко. На сцене я поступил в точности так же.
Дай — человек, который не сомневается в сделанном выборе. Об этом кричит каждая линия его уверенной походки.
А я — трус, который мечется в сомнениях и мучительно рефлексирует над каждым шагом. Мои ноги заплетаются.
Ещё вчера я хладнокровно перешагивал через старшекурсников университетского клуба и Ясухару, видя в них лишь ступеньки наверх. А теперь всерьёз извожу себя из-за новичка.
Когда я успел стать таким?
В тот самый день, когда связался с Даем и Тамадой.
Наши репетиции в подвале давно перестали быть просто отработкой партий.
Для меня это стало тем же самым, чем когда-то были детские броски мяча с Кэнтаро во дворе.
Мы подходили к привокзальной площади. Дай, с тяжёлым футляром от тенора за спиной, шагавший тверже любого прохожего в толпе, вдруг обронил:
— С Тамадой всё будет нормально. Он куда крепче меня.
— …Ты в своём уме? На него же смотреть было больно, живого места не осталось.
Дай резко затормозил и тяжело перевёл дыхание:
— …Мой самый первый выход на сцену случился в джаз-клубе в Сендае. Меня взяли на подмену к матерым профи. Меня трясло, колотило от страха, но внутри сидело железобетонное: я должен выложиться на полную.
В памяти вспыхнул мой собственный дебютный джем в Мацумото.
— И я вдарил на всю катушку. А потом… один постоянный завсегдатай прямо посреди квадрата заорал на меня во всю глотку: «Ты глушишь всех, ублюдок, пошёл вон со сцены!» Он был в бешенстве. Я оцепенел. Стоял с саксофоном в зубах и беспомощно озирался на взрослых музыкантов.
Я только что видел, на какой громкости играет Дай перед публикой. При таком чудовищном звукоизвлечении конфликт со старой школой был неизбежен. Это как если бы никому не известный школьник вышел на горку и швырнул фастбол со скоростью сто шестьдесят километров в час прямо в ухо кэтчеру. Шок обеспечен. Будь у него идеальный контроль — все бы ахнули, но мяч летел в молоко, ломая игру всему составу.
Но услышать такие слова на первом в жизни концерте… Это сокрушительный удар. Я бы, наверное, неделями не мог подойти к инструменту. А может, завязал бы навсегда.
— И знаешь… все музыканты в группе смотрели на меня так, будто я получил по заслугам. И я просто ушёл домой, как побитая собака. Я не плакал, но чуть позже меня накрыло такое раскаяние…
— Пожалел, что полез на сцену?
— Нет. Совсем не об этом.
Его широко распахнутые глаза поймали тёплый отблеск витрины ночной кофейни:
— Плевать, что они там орали, — я должен был дуть дальше. Дуть с ещё большей яростью, пока у этих снобов челюсти не отвалились бы от изумления.
В этом весь Дай. Несгибаемый, бронебойный монолит.
Мне такая порода сожалений была абсолютно недоступна. Но к ситуации с Тамадой это не имело никакого отношения:
— И к чему ты это вспомнил?
— Тамада захлёбывался, сгорал от стыда, но со сцены не сбежал. Ведь так?
Чистая правда. Хотя любой нормальный человек на его месте бросил бы палочки и выскочил на улицу.
— Этот парень сделан из кремня.
Возможно.
Но…
— Он пробыл в этом аду пятьдесят минут, Дай! Разве унижение Тамады не стало глубже оттого, что он терпел эту пытку до конца? Не слишком ли самонадеянно с твоей стороны называть эту травму «силой»?
— А разве ты сам не самонадеян, когда вывалил ему в лицо точное число ошибок?
Слова Дая полоснули меня под дых.
Он ударил в самое уязвимое место.
— Ты ведь посчитал их только для того, чтобы на следующем концерте он сыграл чище? Ради этого носом его ткнул, верно?
Дай, которого я считал прямолинейным фанатиком с одной лишь медной трубой в башке, насквозь видел мои скрытые мотивы:
— Заявлять, что ты готовишь его к следующему раунду — вот где настоящая наглость и высокомерие, Юки.
— …Да кто ты вообще такой, Дай?..
Пешеходы с недовольным видом огибали замершего посреди тротуара Дая.
Поток спешащих к метро людей сталкивался с теми, кто только что поднялся из перехода. Клерки, студенты, старики, влюблённые парочки, школьники в форме.
Жёлтый свет переключающегося светофора очертил резкий профиль Дая.
— С сегодняшней ночи я профессиональный джазмен.
Он снова шагнул вперёд:
— И я. И ты. И Тамада.
На следующий день после концерта репетицию отменили.
Листва на аллее гинкго ещё отливала сочной зеленью — осень даже не думала вступать в свои права.
Я бесцельно бродил по улицам, разглядывая прохожих. Почти у каждого встречного подростка в ушах торчали наушники.
Я пытался угадать, что там крутится на репите: Джей-поп, прилизанные бойз-бенды, хип-хоп, регги, металл, академическая классика, панк, у девчонки за спиной — Кей-поп…
Убив на прогулку пару часов, я опустился за столик уличного кафе.
Молоденькая официантка тут же поставила передо мной стакан ледяной воды. Как и полагалось в модном местечке Сангэндзаи, ценник в кофейной карте кусался.
— Фирменный бленд, пожалуйста.
Впервые за долгое время — нормальный зерновой кофе, а не жестянка из автомата. Маленькая награда самому себе за то, что пережил первый концерт.
В ожидании заказа я лениво скользил взглядом по проезжей части.
Из динамиков под козырьком террасы лился приглушённый джаз — похоже, кабельное радио.
Угловатые, изломанные аккорды Телониуса Монка.
На самом деле джазом пропитан весь мегаполис. Он звучит в кофейнях, в раменных, в дешевых забегаловках. Но исключительно как сервильный, стерильный фон. Приятный ненавязчивый лаунж без слов, не мешающий пережёвывать лапшу и залипать в телефоны.
Настоящий джаз — это взрыв сверхновой. Бунтарский, сносящий до основания каноны, вечно меняющийся огонь. Но подавляющему большинству до этого нет никакого дела.
За соседними столиками весело щебетали девушки. Ни одна из них даже ухом не повела в сторону динамика.
— Прошу прощения за ожидание. Ваш бленд.
— Простите…
— Да?
Я указал пальцем вверх, обращаясь к официантке:
— Скажите, а вы знаете, кто это сейчас играет?
Девушка вскинула выразительные тёмные глаза и на секунду прислушалась:
— Ой… Нет, простите, без понятия.
— Да нет, ничего, извините.
Я сделал глоток горячего напитка.
Никто не знает, через какую мясорубку прошёл вчера Тамада на сцене. Да, он с треском провалился, но он отдал всего себя. Вот только свидетелями этой драмы остались от силы пять человек, считая хозяина бара.
По проспекту с низким утробным рыком пронеслась ярко-красная «Феррари». Следом прошуршали шинами «Астон Мартин» и «Мазерати». В родном Мацумото таких элитных спорткаров отродясь не водилось.
Каждый такой рёв выхлопной трубы напрочь глушил рояль Монка.
И всё равно мы обязаны играть дальше.
Чтобы не раствориться в этом шуме, нужно звучать громче самого города.
На дне чашки показался тёмный осадок.
Я забрал счёт и подошёл к кассе.
— Сказали, это Монк, — с улыбкой произнесла та же официантка, забирая купюру.
— Что?..
— Телониус Монк. Я у управляющего уточнила. Он сказал, это культовый джазовый пианист.
— Вот как…
— Мелодия показалась мне такой необычной, что я не удержалась и спросила. Теперь вы сможете найти её в плейлисте.
— …Спасибо.
— Я сама обязательно переслушаю. Если вникнуть, в этой музыке действительно что-то есть.
— Послушайте. Очень прошу вас.
— Просите?.. — девушка озадаченно моргнула.
Я толкнул стеклянную дверь и вышел на улицу.
Вслед мне всё ещё летели синкопы Монка.
— …Всего четыре человека в зале?
— Да. Дай, конечно, из кожи вон лез с рекламой, но подача была настолько топорной, что выхлоп вышел нулевой.
Я пересказывал события вчерашнего вечера Акико, которая редким для себя образом объявилась в «Take Two» в середине дня. Хозяйка, судя по всему, боролась с тяжёлым похмельем: она то и дело шумно вздыхала и лениво цедила вопросы:
— И как вы отыграли?
— Мы с Даем выдали максимум. Народ встал, хозяин рассыпался в комплиментах.
— А Тамада-кун?..
— Поплыл. Завис намертво. В общем… был раздавлен.
— …Понятно, почему Савабэ-кун сегодня заявился на час раньше.
— В смысле?
— Места себе не находишь: придёт сегодня Тамада-кун или соскочит?
Она видела меня насквозь.
— Да нет, просто смена на подработке пораньше закрылась.
— Ну-ну… — усмехнулась Акико и скрылась в служебном помещении кухни.
В ту же секунду скрипнула входная дверь, и на пороге возник Дай:
— О, Юки! Ты уже на базе?
На его лице сияла привычная открытая ухмылка — ни тени вчерашней драмы.
— Привет. Тамада не с тобой?
— Ещё не подтянулся? Странно, мы же с утра договорились стрелковаться в «Take Two».
— Он вообще как?
— Да нормально. Не знаю, что там было ночью после концерта, но вчера он уже с утра долбил по пэдам. Глаза, правда, были опухшие и красные, но это, наверное, сезонная аллергия на пыльцу.
— Ясно…
— Ты чего такой дёрганый, Юки? Переживаешь?
— Ничего я не переживаю! Просто… его до сих пор нет. А Тамада никогда не опаздывает.
Тамада ввалился в бар через десять минут. С лицом человека, на котором отразились все невзгоды мира, он торопливо пробормотал извинения и пулей взлетел на барабанный стул. Но стоило нам начать квадрат, как над установкой повисла могильная мгла. Ритмическая сетка расплывалась, удары звучали робко, глухо, смазанно. Только его виноватые выкрики «Простите!» звенели в воздухе, после чего барабаны снова спотыкались и сваливались в кашу. Если приглядеться, его ладони в свежих ссадинах мелко, предательски подрагивали.
— Тамада?..
— …Ой, кажись, я трубу в той лапшичной забыл! Вот я баран! Сейчас мигом сгоняю! — неестественно заржав, Тамада с грохотом вылетел из зала. Даже походка у него была шатающейся, словно у пьяного.
— Дай… и это, по-твоему, «нормально»?
— Тамада улыбался. Нам ничего не остаётся, кроме как верить ему. Я верю его улыбке.
— Да он натянул её через силу!
— Он заставил себя улыбнуться. И наш долг — принять это.
Пальцы Дая мертво сжимали эску саксофона.
Эта несокрушимая хватка так резко контрастировала с трясущимися руками, которые я видел секунду назад, что меня захлестнула слепая ярость:
— Дай. Завязывай с этим дерьмом.
— Чего?..
— Хватит давить своим катком. Не строй иллюзий, будто одной тупой упёртостью Тамада вывезет этот ад.
— А почему нет?!
— Да потому что чудес не бывает! Я тебе говорю: пересобери свои мозги с клеточного уровня!
Брови Дая взметнулись вверх, на переносице прорезалась глубокая складка.
Воздух между нами заискрил.
— Если приспичило подраться — валите на улицу.
Из проёма кухни бесшумно выплыла Акико.
Мы синхронно отшатнулись и отвели глаза.
Дай развернулся ко мне спиной.
За стойкой Акико методично пересыпала зерновой кофе из крафтового пакета в жестяную банку. Глухой шорох зёрен резал повисшую тишину.
Не оборачиваясь, Дай глухо произнёс:
— Юки. Моя цель — стать лучшим джазменом в мире.
«Лучшим в мире»… Эти слова прозвучали настолько дико, что мой мозг просто отказался их переваривать.
Лучшим в мире? Номер один на Земле?.. Я попытался прикинуть: а кто вообще сейчас носит этот титул? И не смог назвать ни единой фамилии.
— В джазе нет турнирной таблицы. По какому критерию ты собрался мерить этот статус?
— Лучший — это тот, про кого любой слушатель в зале скажет: «Этот парень — номер один в мире».
— А если конкретно?..
— Понятия не имею. Но я им стану.
Это звучало как бред сумасшедшего. Детская, максималистская бравада, произнесённая в прокуренном подвальном кабаке на задворках Токио.
— И при чём тут Тамада?
— Тоже не знаю. Просто нутром чую: это чертовски важно.
Прежде чем я успел съязвить, Дай отрезал:
— Если ты не способен поверить в своего товарища, ты и в самого себя никогда до конца не поверишь.
И тут до меня дошло: он не шутит. Ни на грамм.
Перед глазами снова встал тот ночной железнодорожный мост и его силуэт в клубах пара над ледяной рекой. Дай дул в свой тенор как одержимый именно потому, что свято верил в эту цель. Он верил: если рвать жилы без остатка и не отступать ни на миллиметр, невозможное станет реальностью.
Нет, для него это даже не было чудом. Он искренне полагал, что эта дверь открыта для каждого, кто готов сгореть дотла — и для него, и для Тамады.
Вот почему он был так терпелив с ним.
Вот почему на сцене он не давал ему спуску и не сдерживал напор.
А со мной он был беспощаден, потому что видел мою червоточину: мой панический страх обосраться.
Я кричал, что выходить на сцену слишком рано, лишь потому, что до колик боялся позора.
А верю ли я сам хоть во что-нибудь?
В то, что мальчишкой выйду на сцену «So Blue»?
В то, что Тамада сейчас вернётся?..
— …Ладно. Завязываем с базаром, пошли за инструмент.
Я физически ощутил: бросать нельзя. Единственное, что держит меня на плаву — это рояль.
Прямо сейчас я обязан играть.
На следующий день Тамада вернулся.
В его глазах снова горел упрямый огонь, а пальцы сжимали палочки без малейшей дрожи.
Я не стал расспрашивать, через какой внутренний ад ему пришлось пройти за эти сутки.
Но Дай оказался прав.
Тамада переломил себя сам. В одиночку.
Ровно так, как мы оба — пусть я и боялся в этом признаться — в него верили.
4
Спустя два месяца мы отыграли второй концерт.
Площадка — Икебукуро. Тот самый джаз-бар, где постоянно зависали ребята из университетского клуба. Я поднял все контакты и вытащил добрых семьдесят процентов тех, кто присутствовал на приветственной вечеринке новичков. Мы также запустили анонсы в соцсетях, но со стороны не пришёл вообще никто. Впрочем, плевать: мы только в начале пути.
— Юки, входной сбор в пятьсот иен — это не слишком дешёво?
В тесной каморке гримёрки Дай неожиданно заговорил о деньгах — редкий для него случай. Скорее всего, взыграла профессиональная гордость.
— Ничуть не дешёво, Дай. Я вообще сомневаюсь, имеем ли мы право брать за такое хоть йену.
— В смысле?
— Я сразу выкатил условие: раз уж вход копеечный, каждый из них обязан накатать хвалебный отзыв в соцсетях. И предупредил, что лично проверю страницы всех присутствующих.
— Вот это да…
— Не «вот это да», Дай. Раздавать бумажки на улице в наши дни — бессмысленная трата сил. С таким же успехом можно было выкатить слезливый пост в Твиттере: «Пятьдесят гостей внезапно слились в последний момент, джаз-трио пропадает без зрителей, помогите кто-нибудь!».
— А так можно было?..
— Тамада.
— Да! — отозвался тот, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони. На пальцах, сжимавших полотенце, прибавилось свежих мозолей и ссадин.
— Неважно, будут люди выходить из зала или заходить — не вздумай бросать палочки. Лупи до конца. Это всё, что от тебя требуется.
— Понял, — он нервно сглотнул.
— И ты, Дай. Если сет окажется тухлым, никто нас пиарить не станет. Улавливаешь?
— Кому ты это лечишь?
Едва мы ударили по инструментам, как зал отозвался дружными аплодисментами. Всё шло строго по моему расчёту: я выстроил трек-лист так, чтобы моментально зацепить ровесников. Однако, когда Дай сорвался в сольную партию, публика замерла в оцепенении. Все сидели с отвисшими челюстями, словно не верили собственным ушам.
С другой стороны, стоило мне взять соло на рояле, как со стороны девчонок послышались восторженные вздохи. Этот ход тоже сработал безупречно.
На барабанных сбивках слушатели недоумённо переглядывались. Но Тамада не сломался. Время от времени он вскидывал голову, будто захлёбывающийся пловец, выныривающий за глотком воздуха, и жадно искал мой взгляд. За этот сет наши глаза встретились раз пять. И он выдержал темп до финальной коды.
Третий концерт мы дали в зале поменьше. Крошечное заведение на тридцать пять посадочных мест забилось почти под завязку: полтора десятка зрителей с прошлого сета, ещё десяток их друзей, а семеро признались, что наткнулись на наши посты в сети. Среди молодой тусовки выделялся лишь один немолодой мужчина — тот самый молчаливый любитель джаза в шляпе, сидевший у стойки на нашем дебюте.
Импровизация Дая сносила все гармонические рамки.
И мы снова пять раз поймали взгляды друг друга с Тамадой.
— Слушайте, нам пора придумать имя для группы, — бросил Дай, откидываясь на спинку дешёвого стула за фанерным столом.
Тамада тут же замер с палочками над пэдом электронной установки.
Над тремя пластиковыми стаканами с остатками быстрорастворимой лапши лениво поднимался пар.
— А то объявлять со сцены три фамилии подряд — язык сломаешь, никто не запомнит.
— Название?.. Сложная задача, — протянул я.
Впрочем, эта мысль и самому не раз приходила в голову.
— Главное, чтобы било наотмашь и врезалось в память. Например, «Зундарс»!
— Чего-чего? Какой ещё «Зундарс»?
— Ну «зунда-моти» же! Сендайская фишка, рисовые сладости из зелёных бобов! Они ярко-салатовые такие! Неужели не слышал?
— Понятия не имею, — я лишь тяжело вздохнул.
— Да что ты вздыхаешь, Юки! Сам тогда предложи что-нибудь дельное!
— Джазовые составы обычно пляшут от имени фронтмена, добавляя статусное слово.
— Ну да, бывает… Вроде «Трио такого-то» или «Kendrick Scott Oracle».
— Для начала неплохо бы определиться, годится ли нам этот формат.
— А как вам… «Квартет Тамады»?
— Ты совсем с дуба рухнул?! Мы что, замшелый эстрадный ансамбль из эпохи Сёва?! — не сдержавшись, рявкнул я.
— Тише вы, ночь на дворе… — Тамада предостерегающе прижал палочку к губам.
— Извини, Тамада.
Я обвёл взглядом его комнатушку. Стандартная однушка для бедного студента окончательно превратилась в берлогу на двоих: пятачок вокруг кровати принадлежал хозяину, а продавленный диван оккупировал Дай. Их куртки висели на противоположных стенах, негласно деля территорию пополам.
— Если и выносить чьё-то имя на афишу, то либо моё, либо Дая. Но как тут выбрать?
— Точно перегрызётесь, — усмехнулся Тамада, крутя в пальцах обе палочки. — А другие варианты есть?
— Имя, которое бьёт в самую суть. И чтобы с первого взгляда считывалось: перед вами именно джаз.
— В точку. А то назовёшься как попало — и не отличишь от вижуал-кея или дворового панка.
— Имя определяет судьбу, как ни крути. Хочется, чтобы оно резонировало с тем саундом, который мы выдаём.
— С нашим звуком… — протянул Дай, задумчиво помешивая палочками мутный бульон на дне стакана.
— Понимаете, современный джаз растерял первобытную ярость. Его растащили по стерильным полочкам: эйсид, этно, фьюжн… В итоге стержень выхолостился. Простой слушатель теряется: «А джаз-то где?». Саксофон Дая — полная противоположность этой рафинированности. Дикий, первобытный, сырой напор. Но останься мы только с этим, со стороны это выглядело бы так, словно дикарь размахивает каменным булыжником. Мой рояль берёт этот камень и превращает его в титановый клинок с углепластиковой рукоятью.
— Ого загнул… Такое в одно слово не запихнёшь.
— Тамада, бросай ты это токийское «-дзян», от тебя этот столичный говор дико слышать, — усмехнулся Дай, запрокинул стаканчик и смачно залил лапшичным бульоном ворот толстовки.
— Ай, чёрт! — он принялся торопливо стаскивать замызганную кофту.
— Вот вечно ты, Дай… Мы же серьёзные вещи обсуждаем!
— Сама вселенная намекает: завязывай с «Зундарсом»! На, Дай, накинь «джас».
Тамада выудил из вороха нестираных вещей мятую спортивную олимпийку.
— Тамада… ты как её сейчас обозвал?
— Ну… «джас».
Тамада озадаченно захлопал глазами, глядя на меня.
— Погоди… Чего?! Какой ещё «джас»?
Меня начал душить смех.
— А что не так? Разве олимпийка не «джас» называется?
Тамада растерянно повертел кофту в руках, явно не понимая моей реакции, и это окончательно выбило меня из колеи.
— Это же джерси! Господи, какая дичь! Это ваш деревенский северный акцент?! — я зашёлся хохотом, не в силах сдержаться.
— Э-э-э?! — Дай с Тамадой ошарашенно переглянулись.
Отсмеявшись, я вдруг вспомнил давнюю статью по этимологии: изначальным корнем слова «jazz» было именно «jass». Лишь со временем шипящая трансформировалась в звонкую «z».
— Вообще-то, в старом Новом Орлеане словечко «jass» было портовым сленгом, обозначавшим секс.
— Серьёзно?! — округлил глаза Дай, уже натягивавший олимпийку через голову.
— По одной из версий, этот термин родился в приёмных борделей Сторивилла. Девицы зазывали клиентов фразочками вроде: «Ну что, заглянешь на порцию джаса?».
В комнате повисла глухая тишина.
Первым опомнился Дай:
— А что… Звучит мощно. JASS. «Джас».
— Мощно-то мощно… Но ты сам-то в курсе, о чём речь? Ты хоть раз… ну, с девушкой спал?
Дай смущённо уткнулся взглядом в пол. Диагноз ясен: ни единого раза.
Тамада тут же сделал вид, что страшно заинтересован трещиной на потолке.
JASS…
А ведь чертовски метко.
Если и расставлять точки над «i», то прямо сейчас.
— Тамада, садись к столу.
С лица Тамады мигом слетела улыбка, и он осторожно опустился на татами.
Мы сидели втроём на одном уровне — глаза в глаза.
Он и сам всё понял без лишних предисловий. Сказать нужно было просто, сухо и без пафоса — меньше всего мне хотелось выдать собственное смущение.
— Короче. Пусть будет JASS.
Тамада крепко сжал побелевшие губы.
— Значит, решили, Юки? — переспросил Дай с широченной ухмылкой, словно требуя финального подтверждения.
— Куда деваться.
Дай с размаху вскинул раскрытую пятерню для «хай-файва».
Но Тамада не поднял руки в ответ. Его плечи мелко, беззвучно затряслись.
Тогда Дай просто опустил тяжёлую ладонь ему на спину и крепко, ободряюще сжал плечо.
5
Я начинаю отсчитывать шаги от выхода со станции Омотэсандо.
Поворот налево на Аояма-дори, затем выход на улицу Котто-дори. Ровно сто семьдесят шагов.
Вдоль Котто-дори выстроились витрины элитных бутиков и дорогих ресторанов, но сейчас все они уже погружены в темноту.
Мимо проходит пара в вещах явно от кутюр. Кричащие цвета их брендовых сумок режут глаза.
На мне — дешёвый массмаркет, а туфли на ногах не стоят и двадцати тысяч иен.
Но я не сбавляю шага.
Слева остаётся Мемориальный музей Таро Окамото — художника, бросившего вызов устоявшимся канонам. Он творил наперекор любой критике и в итоге завоевал непререкаемый статус. Люди до сих пор толпами приходят в его дом-мастерскую. Ищут ли они там следы его неистовой борьбы? Или приходят поглазеть на плоды чужого триумфа?
Ветер, бьющий в лицо, обжигает холодом. Он дует строго навстречу.
Пешеходный переход, поворот налево за угол.
Скользнув взглядом по витрине бутика с ценниками, от которых перехватывает дыхание, я иду прямо.
So Blue.
Я останавливаюсь у заветной двери.
Ровно восемьсот семьдесят три шага.
Если рассуждать трезво, от метро до этой двери — подать рукой, какая-то сотня метров.
Если не опускать руки, рано или поздно сюда доберётся любой упорный музыкант.
Но пробиться сюда до двадцати лет — задача на грани невозможного.
Может, я просто помешался на этой идее — успеть, пока мне нет двадцати? Теперь за моей спиной трио. Получается, я навязываю собственную маниакальную цель двоим остальным. И для Тамады эта ноша может оказаться непосильной.
Я поискал глазами кота на парапете через дорогу, но в темноте не шевельнулась ни одна тень.
Тяжело вздохнув, я достал смартфон.
Придётся нагло лезть на рожон, но в восемнадцать лет наглость хотя бы можно списать на возраст.
Я имею право потребовать свой шанс.
Собрав волю в кулак, я нажал кнопку вызова.
— Рад видеть тебя, Савабэ.
— Простите за беспокойство, Кавакита-сан.
Дом Мото Кавакиты — добротный особняк в районе Сэтагая, утопающий в густой зелени. Цокольный этаж был переоборудован в роскошную студию: на стенах висело больше десятка гитар. Помимо классических Gretsch и Gibson, там красовались винтажные полуакустики ручной работы, о существовании которых я даже не догадывался. Все они хранили на себе следы многолетней беспощадной игры. То ли хозяин сам стёр их лак до дерева за сорок лет карьеры, то ли унаследовал от великих предшественников.
От одного взгляда на эти инструменты, буквально пропитанные историей джаза, горло сжало спазмом.
— Ну, раз уж ты сам ко мне приехал — значит, согласился поехать с нами в тур?
— Нет…
— Да ладно. Ты что, притащился сюда только затем, чтобы отказать мне в лицо?
Кавакита был ветераном сцены, не раз выступавшим в «So Blue». То в золотом составе с японскими легендами, то сайдменом у мировых звёзд, то хедлайнером с собственным бендом. Полтора года назад на фестивале в Нагано он приметил меня и вытащил на сцену сыграть в финальном сете. Тогда он бросил: «Окончишь школу — соберем состав и взорвем эту страну». Предложение было более чем щедрым, но у меня были веские причины не объявляться до сих пор.
— Что ж, выкладывай. Почему ты не хочешь играть со мной?.. Хотя подожди. Ты ведь не только ради отказа пришёл, верно?
Каваките было под шестьдесят, сорок из которых он отдал джазу. Он видел меня насквозь, но я не мог отступить:
— Я подумал… сопляк вроде меня будет только путаться под ногами у мастера вашего калибра.
— Брось заливать. Ты просто решил, что играть со стареющим ветераном, чей пик давно позади — тупиковый путь, так? Решил, что это выльется в унылый чёс по пыльным провинциальным кабакам?
— Нет, что вы… — я неловко отвёл взгляд, понимая, что оправдываться бесполезно.
— У тебя всё на лбу написано. Ну да ладно, проехали.
Кавакита протянул руку и снял со стойки гитару с потертой декой. В его руках выцветшее дерево ожило. Он легко тронул струны пальцами без медиатора — комната наполнилась глубоким, бархатным звуком.
У меня перехватило дыхание.
— Так с чем пожаловал? Просить о чём-то пришёл или совет нужен?
Не решаясь поднять глаза, я уставился на f-образные отверстия старого инструмента. Резонаторные вырезы словно насмехались надо мной: «Ну давай, пацан, рискни». Так смотрела гитара, собранная более полувека назад.
— …Я собрал трио со своими ровесниками. Мы отыграли уже шесть концертов.
— Вот как?
— Я хочу, чтобы вы пришли и послушали нас, Кавакита-сан.
— А мне с этого какой прок?
— Никакого.
— То есть ты на полном серьёзе уверен, что ваше трио сможет меня впечатлить?
Раз уж разговор зашёл в этот тупик, отступать было некуда:
— Я хочу, чтобы вы сказали, сколько нам осталось до уровня «So Blue».
— Чего?!
— Мы намерены выйти на сцену «So Blue» в течение года.
Кавакита замер.
Казалось, даже дека гитары на его коленях зазвенела от возмущения.
— Савабэ… Ты хоть соображаешь, что несёшь? Ты хоть понимаешь статус этой площадки?! Для джаза это всё равно что Tokyo Dome для стадионного рока! И ты всерьёз рассчитываешь пролезть туда сопливым подростком?!
В голосе старого музыканта клокотала неприкрытая ярость.
Но я шёл сюда, отдавая себе полный отчёт в степени безумия этой затеи.
— Я говорю это абсолютно трезво. Если мы взорвём эту сцену до двадцати лет, это станет прецедентом. Молодежь, которая никогда не слышала джаз, откроет рты. Мы вернем джазу жизнь!
— Ты слишком много на себя берёшь, щенок! Ты ни во что не ставишь нас — людей, которые положили жизнь на эту музыку! Ты ни во что не ставишь «So Blue»!
— Я ставлю его выше всего на свете.
И я выложил ему всё. Рассказал, как шестиклассником впервые переступил порог «So Blue». Как долгие годы в одиночестве долбил по клавишам в Мацумото. Как смотрел на парней из школьного бейсбольного клуба, рвущихся на Косиэн, и тренировался вдвое больше них. Как плакал от бессилия, когда у них опускались руки, и как рыдал сам, не видя просвета. Рассказал, что прямо сейчас мы проходим свой отборочный турнир. И что теперь, когда рядом встали двое сумасшедших, я готов перевернуть этот город. И что сцена «So Blue» — это моя единственная цель.
Кавакита долго молчал. Наконец он глухо обронил:
— Ясно.
— …Пожалуйста. Придите.
Я положил на низкий столик флаер с датами наших концертов.
Кавакита даже не взглянул на него.
— Спасибо за уделённое время. Я пойду.
Отвесив глубокий поклон, я вышел из дома в Сэтагае.
— Идиот! Тамада, ты совсем безрукий?!
— Прости! Юки, виноват! — бодро отозвался Тамада.
— Юки, остынь, хорош орать! — с широкой улыбкой вклинился Дай.
Ярость, вспыхнувшая от очередной детской ошибки в доле, моментально сошла на нет.
— Два часа без перерыва. Перекур.
Репетиции в «Take Two» шли шесть дней в неделю. По четыре часа кряду. После этого Дай уходил дуть под железнодорожный мост до самого утра, Тамада запирался дома и колотил по электронным пэдам, а я до ломоты в пальцах разбирал гармонии и писал новые вещи за своим цифровым пианино. Каждый из нас сидел за инструментом по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Всё остальное время сжирали короткий сон, грошовые подработки и редкие минуты на то, чтобы перевести дух.
— Юки, ты в последнее время сам не свой. Заведённый какой-то, — заметил Дай, вытирая мундштук.
— Обычный я. Всё как всегда.
— По-моему, всё идёт в гору. Залы потихоньку набиваются, народ подтягивается. Да и Тамада… Сколько там у него было косяков на прошлом сете?
— Сто два.
— Вот видишь! Скоро из сотни выйдет! Красава, Тамада!
Тамада гордо вскинул палочки: мол, каков я! На самом деле всё было куда серьёзнее — темпы его роста поражали.
И всё же до высшей лиги ему не хватало целой жизни.
— Тамада, ты знаешь, что такое «So Blue»?
— А, ну да, слышал краем уха. Дай там вроде бывал. Главный джазовый клуб страны, да?
— Именно. Растёшь, Тамада, уже и матчасть подтянул.
Тамада звонко щёлкнул палочкой по райду:
— А ты чего вдруг про него вспомнил, Юки?
— Хватит трепаться, время идёт. Возвращаемся в тему, Тамада! Считай доли вслух, слышишь?!
— Есть!
Тамада зашептал счёт сквозь зубы и ровно ударил в малый.
Мы полировали эту вещь ещё три часа без продыху.
Существует ли на свете ещё хоть один джазовый состав, который репетирует с таким остервенением?
Мы играем вместе меньше полугода, но выжимаем из себя всё без остатка. Кто-то обязан был это услышать.
Девятый концерт мы играли в джаз-баре у станции Симбаси.
Едва отзвучала первая тема, у входа появился Кавакита в неизменных тёмных очках. С рюкзаком за плечами. он пробрался в дальний угол и сел за столик с двумя крепкими мужчинами лет пятидесяти — явно опытными сессионщиками.
Я поймал его взгляд поверх пюпитра. Кавакита едва заметно шевельнул пальцами в ответ.
Словно по этой отмашке я сорвался в сольную партию. Нагружая левую руку до предела, я развернул сложнейшую басовую полифонию. Правая подхватила тему сверху. Звук, секунду назад бивший в диафрагму, взмыл под потолок, пробивая уши хрустальным диссонансом. Один из спутников Кавакиты одобрительно кивнул гитаристу — наверняка бросил: «А парень-то с яйцами, школа консерваторская». Я взвинтил темп: верха и низы сплелись в плотный клубок, синкопы сыпались градом.
Следом взорвался Дай. Звуковая волна такой сокрушительной плотности обрушилась на зал, что передние ряды машинально отшатнулись назад. Но едва слух привык к этой лавине, публика подалась вперёд. Люди ловили каждый вздох саксофона, открыв рты. Кто-то нервно сглатывал, кто-то не сдерживал восторженных воплей: «Давай!», «Миямото-о-о!». Заряжаясь этим безумием зала, Дай вколачивал в раструб всю свою первобытную ярость. Половина столиков уже стояла на ногах. И только Кавакита сидел неподвижно, скрестив руки на груди. За непроницаемыми стёклами очков невозможно было прочесть ни единой эмоции.
— Эй, ударник. Сколько ты за установкой? — бросил Кавакита, переступив порог гримёрки после сета.
— Полгода! — отчеканил Тамада, вытянувшись по струнке, как новобранец перед генералом.
— Полгода?.. А звучал так, будто года два из-за кухни не вылезаешь. Ну вы даёте.
— Спасибо огромное! — Тамада согнулся в глубоком поклоне.
— А насчёт тенора… я даже спрашивать ничего не хочу.
— А… почему? Я накосячил где-то? — захлопал глазами Дай.
— Ты… просто оставайся собой. Не вздумай ничего менять.
— Спасибо! Для меня честь сыграть перед вами! — Дай сложился пополам под идеальным прямым углом.
Сияющие от счастья Тамада и Дай с щенячьим восторгом умчались вглубь коридора.
— Спасибо, что пришли сегодня, Кавакита-сан. Я не ожидал, что вы подниметесь на сцену в финале.
— Когда этот зверь заиграл… я просто не усидел на месте. Сам не знаю, что на меня нашло, — с горькой усмешкой бросил ветеран.
Возможно, он разглядел масштаб Дая. Увидел музыканта, несущегося на вершину на космической скорости, и захотел успеть встать с ним рядом, пока это ещё возможно.
А может, он увидел в нём себя двадцатилетнего. Захотел вернуть то дикое, пьянящее чувство игры без оглядки на правила и страх ошибки.
Или ему просто захотелось проиграть. Сбросить с плеч груз статуса, схлестнуться с никому не известным юнцом — и уступить ему в честном бою. Что даёт такое поражение, к чему оно ведёт — бог весть. Мне хотелось сказать что-то сочувственное, но это прозвучало бы верхом фамильярности, и я сразу перешёл к делу:
— Так… как вы оцениваете шансы? Что скажете про «So Blue»?
— …Этот пацан — чистое чудовище. Он одинаково пробивает и снобов-критиков, и полных профанов. Ощущение такое, будто в тебя без предупреждения лупят фастболами под сто шестьдесят миль в час. Где ты его только откопал?
— Чистая случайность.
— Барабанщик пока не держит квадрат целиком, роняет доли, но базу выдаёт на удивление крепко. Для шести месяцев — результат феноменальный. Парень явно одарён, и потенциал у него бешеный.
От этих слов сердце защемило от гордости за Тамаду, словно похвалили меня самого. Я изо всех сил сдерживал рвущуюся наружу улыбку.
— А ты, Савабэ… Ты сыплешь кручёными подачами всех сортов и мастей. Филигранная, резкая техника. Против таких финтов даже мне защищаться было несладко.
— Благодарю.
— Но послушай… — Кавакита нахмурился, и морщины на его лбу стали глубже. — Впрочем, не бери в голову. — Взгляд за тёмными очками словно предостерегал: есть вещи, о которых мне пока лучше не знать.
Кавакита молча протянул мне клочок бумаги.
Там были выведены должность, имя и адрес электронной почты.
Имя — Тайра.
Должность — программный директор клуба «So Blue».
Из интервью с Акико Иидзимой
Бар примостился на узкой улочке с односторонним движением, зажатый между старыми вывесками якитори-бара и традиционной закусочной. Скромный фасад не привлекает лишнего внимания — это место исключительно для своих, джазовый приют для знатоков. За тяжелой деревянной дверью открывается крошечный зал: справа — сцена с роялем и ударной установкой, слева — стойка на пять посадочных мест и два столика. За стойкой, заставленной стопками редкого винила, меня встретила хозяйка. Тонкий силуэт, внимательный разрез глаз, безупречная сдержанная элегантность. С ее губ слетает вежливое приветствие. Я опускаюсь на высокий барный стул и включаю диктофон…
— Акико Иидзима. Возраст… опустим эту подробность. Я хозяйка джаз-бара «Take Two».
— Говорят, в своё время это заведение служило базой для музыкантов. Каким оно было тогда?
— Да ровно таким же, как сейчас. Заведение крошечное, публика постоянная — в основном окрестные завсегдатаи, мужчины в летах, дедушки. Заглядывали пропустить стаканчик после баров и караоке. Говорили: хочется снять напряжение перед сном под спокойный джаз.
— Но живые концерты у вас всё-таки проводились?
— Да, по пятницам. Играли мои старые знакомые музыканты. Приходили их преданные слушатели, заказывали закуски, выпивку. На этом касса и держалась.
— Вы помните день, когда впервые увидели их?
— Миямото-кун заглянул ко мне совсем мальчишкой, один. Я сперва решила, что парень перепутал дверь. Но он искал именно джаз. Была пятница, но живой сет у нас сорвался, а ему так отчаянно хотелось послушать живой звук, что я отправила его на ночной джем-сейшн в старый район. Подумать только… ведь именно там они с Савабэ-куном и столкнулись. Судьба порой плетет удивительные узоры.
— А потом они пришли сюда вдвоем?
— Через неделю Савабэ-кун привел его ко мне. Мы стояли в зале и слушали, как Миямото-кун играет соло на теноре. Я обомлела: Савабэ-кун плакал. И знаете, меня поразили не сами его слезы — меня потрясло то, что мне самой безумно захотелось разрыдаться, а он чувствовал ровно то же самое. Знаете, бывает: видишь, как кто-то рядом плачет или злится раньше тебя, и твоя собственная боль вдруг отступает? В тот вечер со мной произошло именно это. Я сама слишком долго копила в себе слезы. А он стоял и плакал навзрыд… Опустив саксофон, Миямото-кун поднял голову, а Савабэ-кун выпалил: «Позвольте нам репетировать здесь». Этот гордый мальчик стоял с красными от слез глазами… Разве я могла отказать? Я просто сказала: «Приходите».
— Но ведь трио только репетировало у вас. Вы ни разу не дали им сыграть полноценный концерт в «Take Two». Почему?
— Я запретила им выходить на эту сцену. Сама не хотела. Я до смерти боялась увидеть, как они оступятся, как разобьются их сердца, если в зале окажется пусто. Они были слишком талантливыми, слишком отчаянно преданными своему делу. Мне казалось: если эти мальчишки сломаются, я окончательно потеряю веру в джаз.
— Какими они вам запомнились на тех репетициях?
— Они были невероятными. Но тяжелее всех приходилось Савабэ-куну. При мне он больше ни разу не позволил себе заплакать, а вот я… я каждый раз была на грани. Сорвавшись на Тамаду, он потом буквально сгорал от стыда и ненависти к самому себе. Подходил к стойке, молча выпивал стакан ледяной воды с почерневшим лицом и уходил в ночь. И так день за днем. А ближе к осени эта ярость перекинулась на его собственный рояль. Он начал войну с самим собой. Он вколачивал пальцы в клавиши с такой обнаженной, пугающей искренностью, что мороз шел по коже. На это физически больно было смотреть. Но я держалась и не плакала… Вплоть до самого последнего дня.