Том V. Глава 1. Элентир

Север встретил нас инеем.

Ещё неделю назад я спал на тракте без одеяла и просыпался мокрым от пота, а теперь утро начиналось с того, что я долго лежал под плащом и уговаривал себя высунуть из-под него хотя бы нос. Трава на обочинах побелела и хрустела под сапогами, как сахарная корка. Дыхание повисало перед лицом облачком и тут же таяло. Где-то за холмами кричали грачи, и в этом крике было столько осенней тоски, что хотелось поскорее оказаться под крышей, у огня, с чем-нибудь горячим в руках.

Не помню, чтобы в прошлой жизни я хоть один город так ждал. Города для меня были точками на пути: здесь пополнить припасы, там переночевать, дальше снова в дорогу. А сейчас я шёл и ловил себя на том, что ускоряю шаг. Глупо. Но остановить себя не получалось.

— Эллард, — окликнула сзади Маления, — если ты собираешься бежать, предупреди. Я хоть сумку тебе отдам.

— Я не бегу, — ответил я и чуть замедлился. Совсем чуть-чуть.

Она хмыкнула. Я не обернулся, но и так знал, какое у неё сейчас лицо: усталое, насмешливое и немного довольное. За последние недели я научился различать её усмешки, как когда-то различал шаги часовых в темноте.

Мы шли вчетвером. Я первым, Маления на шаг позади и сбоку. Следом Мира, а рядом, держась за её локоть, Лейна. На Лейне был запасной плащ Малении, купленный ещё в предгорьях юга, когда стало ясно, что лёгкие южные накидки на Севере не годятся. Плащ был ей велик: подол волочился по земле и собирал всю дорожную пыль и всю изморозь, какая попадалась. Мира дважды пыталась подвернуть его, Лейна дважды говорила «не надо, мне тепло», и на третий раз Мира сдалась с видом человека, проигравшего бой.

Лейна за эти недели изменилась. Когда мы уходили из Арделиса, она была почти прозрачной, как первый лёд на луже. Сейчас на её щеках появился румянец, пусть от холода, но румянец. Она начала есть сама, без уговоров. Вечерами у костра рисовала палочкой на земле какие-то узоры, а утром старательно их затаптывала, чтобы никто не увидел. Я, конечно, видел. Но делал вид, что нет.

Мира не изменилась совсем. Или, вернее, изменилась так, что это было заметно только тем, кто видел её на помосте в Арделисе. Она перестала спать с ножом в руке. Теперь нож лежал рядом.

Тракт поднимался на пологий холм. Последний, как обещала Маления ещё вчера вечером. Я натянул капюшон пониже на лоб. Привычка с юга: седые пряди у виска лучше не показывать лишний раз. На тракте люди разные, а слухи бегают быстрее лошадей. Я и сам понимал, что здесь, за сотни лиг от Арделиса, никто не станет искать мальчишку с белыми волосами. Но рука всё равно сделала это сама.

Мы поднялись на вершину.

И я остановился.

Элентир лежал внизу, в широкой долине, весь в утреннем тумане, который уже начинал редеть и подниматься к небу. Сначала я увидел стены: светлые, почти белые, ровной лентой обнимающие город. Над ними поднимались башни, и на некоторых шевелились знамёна, крошечные с такого расстояния. За стенами крыши. Сотни, тысячи крыш, черепичных, рыжих, серых, тёмных от сырости. Из труб поднимались дымки, и весь город будто дышал этим тёплым, сонным дымом в холодное небо. А в самой середине, на возвышении, стоял дворец. Солнце как раз выглянуло из-за облака и легло на его крышу, и она вспыхнула так, что на миг пришлось прищуриться.

Я знал этот вид. Три года я жил в этом городе. Я помнил, как въезжал сюда впервые, семилетним мальчишкой, на телеге с отцом, и как у меня захватило дух. Тогда я думал, что больше никогда не удивлюсь ничему так сильно.

А сейчас в груди снова что-то сжалось. Только иначе. Тогда было удивление. Теперь что-то, чему я не сразу нашёл имя.

Дом. Не совсем дом, конечно. Но близко.

— Ох, — выдохнула за моей спиной Лейна.

Я обернулся. Она стояла, прижав обе руки к груди, и смотрела вниз огромными глазами. Рот у неё был приоткрыт. Плащ съехал с одного плеча, и она даже не заметила.

— Это... это всё один город? — спросила она шёпотом.

— Один, — сказал я.

— А там... там, наверху, это что?

— Дворец. Там живёт король.

— Настоящий король? — Она повернулась ко мне с таким недоверием, будто я сказал, что там живёт дракон.

— Самый настоящий. С короной и всем прочим.

Лейна снова повернулась к городу и замолчала. Она почти не моргала. Боялась, наверное, что стоит моргнуть, и всё это исчезнет.

А потом я посмотрел на Миру.

Мира стояла рядом с сестрой, скрестив руки на груди, и всем видом показывала, что её здесь ничто не впечатляет. Подбородок поднят, губы сжаты. Настоящая гордая аш'вари, которую городом не возьмёшь.

— Подумаешь, — сказала она. — Стены как стены.

— Угу, — согласился я.

— У нас в лесу деревья выше.

— Наверняка.

— И вообще, сколько можно стоять. Холодно.

Но она не двигалась с места. Я проследил за её взглядом. Глаза у Миры бегали по стене, от башни к башне, слева направо, и губы едва заметно шевелились. Беззвучно.

Она считала башни.

Я прикусил щёку изнутри, чтобы не засмеяться. Очень хотелось. Особенно когда на какой-то башне она сбилась, нахмурилась и начала заново, с первой. Но я знал, что если сейчас засмеюсь, то до самых ворот буду слушать, какой я невыносимый, и, возможно, получу локтем под рёбра. А локти у Миры острые, я проверял.

— Двадцать три, — сказала Маления, не глядя на неё.

Мира вздрогнула и обернулась.

— Что?

— Башен. Двадцать три по внешней стене. Если считать и надвратные.

Мира открыла рот, закрыла его и покраснела так, что заалели даже уши. Потом резко отвернулась, схватила Лейну за руку и пошла вниз по склону так быстро, что бедная Лейна едва поспевала, путаясь в своём бесконечном плаще.

— Да я не считала! — донеслось уже снизу.

Маления поравнялась со мной. На её губах была та самая усмешка.

— Жестоко, — сказал я.

— Поучительно, — ответила она. — Ей полезно иногда удивляться. Она слишком долго жила так, будто удивляться нельзя.

Я кивнул. Это было правдой.

Мы постояли ещё немного. Ветер тянул с долины запах дыма, мокрой земли и, кажется, хлеба, хотя на таком расстоянии это, конечно, было моё воображение. Желудок напомнил о себе.

Маления тоже глядела вниз. И что-то в ней было не так. Не плохо, просто не так. На Элентир она смотрела не как человек, который возвращается, а как человек, у которого там дело. Взгляд стал тяжёлый, рабочий, и большой палец медленно тёр край жетона на поясе, туда-сюда, туда-сюда, будто она не замечала, что делает.

— Маления?

— М?

— Ты чего?

Она моргнула, и усмешка вернулась, лёгкая, будто ничего и не было.

— Думаю, сколько ты съешь за ужином. Элана ведь наверняка наготовит на целый полк.

— Я не так много ем.

— Эллард. Ты позавчера съел мою порцию.

— Ты сама сказала, что не хочешь.

— Я сказала «потом доем».

— «Потом» уже наступило, — рассудительно заметил я. — Технически.

Она рассмеялась и легонько подтолкнула меня в плечо.

— Иди уже. Пока Мира не утащила сестру в другой город.

Я пошёл. Спускаясь по склону, всё же оглянулся ещё раз. Маления шла следом, и её рука уже не лежала на жетоне. Но я запомнил. Не потому, что собирался что-то с этим делать. Просто за обе жизни у меня выработалась привычка замечать, когда близкий человек о чём-то молчит.

Впереди, у подножия холма, Мира остановилась и ждала нас, сердито притопывая. Лейна рядом с ней снова глядела на город и улыбалась.

А город ждал внизу, в дыму и солнце, огромный, живой, знакомый.

Я поправил капюшон и прибавил шагу.

У ворот стояла очередь.

Я об этом забыл. В памяти Элентир остался городом, куда въезжаешь легко, на телеге Ларсенов с гербом на борту, и стражники только кивают и машут рукой. А теперь мы стояли в хвосте длинной вереницы телег, тачек и пеших путников, и хвост этот двигался так медленно, что я успел замёрзнуть заново.

Осень везла в столицу урожай. Перед нами скрипела телега, доверху гружённая репой, и от неё пахло сырой землёй и холодом. Дальше кто-то вёз яблоки в плетёных корзинах, и этот запах, сладкий и чуть хмельной, перебивал всё остальное. Ещё дальше мычала корова, которую тащили за верёвку, и мычала она так обиженно, будто знала, куда её ведут. Возчик с репой дремал, натянув шапку на глаза. Его лошадь тоже дремала. Ещё немного, и задремал бы и я.

Лейна стояла, задрав голову. Вблизи стены оказались ещё выше, чем с холма, и она пыталась разглядеть, где они кончаются.

— Они из чего? — спросила она.

— Из камня, — сказал я.

— Я вижу, что из камня. — Она нахмурилась, и на секунду в ней проступило что-то от сестры. — Почему они такие белые?

Я замялся. Честно говоря, я не знал. Три года прожил в этом городе и ни разу не задумался, почему его стены белые.

— Известь, — сказала Маления. — Их белят каждые несколько лет. Чтобы издалека было видно, что это столица.

— А, — сказала Лейна и снова уставилась вверх.

Я покосился на Малению. Она пожала плечами. Мол, поживёшь с моё.

Очередь продвинулась на пару шагов. Потом ещё на пару. Ворота приближались, и я уже различал стражников: четверо у прохода, ещё двое наверху, у бойниц. Тёмные плащи поверх кольчуг, алебарды, у старшего на плече нашивка. Работали они не спеша, без злобы, но и без особого желания: заглядывали в телеги, спрашивали, откуда и зачем, иногда тыкали древком в мешки. Один, молодой, с красным от холода носом, всё время дул на пальцы.

Мира рядом со мной становилась всё тише.

Сначала я не обратил на это внимания. Она и так не болтала. Но потом заметил, что она перестала переминаться с ноги на ногу, хотя в такой холод переминались все. Она замерла. Плечи подняты, подбородок опущен. Левая рука под плащом, там, где у неё висел нож.

Я знал эту позу. Видел её в Арделисе, на помосте, за секунду до того, как она бросилась на надсмотрщика.

Лейна, кажется, тоже поняла. Она перестала смотреть на стены и тихонько взяла сестру за свободную руку.

Наконец подошла наша очередь.

Стражник был немолодой, грузный, с седыми усами и усталыми глазами человека, который с рассвета смотрит на репу. Он окинул нас взглядом. Маления, высокая, с мечом, явно авантюристка. Мальчишка в капюшоне. И две девушки в южных плащах.

На девушках он задержался.

— Откуда? — спросил он.

— С юга, — сказала Маления. — По Северному тракту.

— Вижу, что с юга. — Он смотрел на Миру. Не на её лицо, на руки. Потом на её кожу, слишком светлую для южанки, и на то, как она стоит. — Эта — аш'вари?

Мира не ответила. Но я почувствовал, как она напряглась ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.

— Бумаги на неё есть? — спросил стражник уже у Малении. Будто Миры здесь не было вовсе. — Вольная, купчая? С юга нынче бегут всякие. Был указ: беглых без бумаг задерживать до выяснения.

И я понял, что сейчас будет. Маления начнёт объяснять, спокойно и твёрдо. Стражник упрётся, потому что он с рассвета на холоде и ему не нравится, когда с ним спорят при очереди. Голоса станут громче. А Мира, которая всю жизнь слышала, как о ней говорят «эта» и «бумаги на неё есть?», не выдержит. И тогда в Элентире у нас будет совсем другое начало.

Я шагнул вперёд.

— Дяденька, — сказал я, — а это настоящая алебарда?

Стражник моргнул и посмотрел на меня сверху вниз. Похоже, только сейчас заметил.

— Чего?

— Алебарда, — повторил я и ткнул пальцем в древко. Глаза у меня, надеюсь, были достаточно круглые. — Настоящая? Боевая? А ею можно коня остановить? Мне один парень на тракте говорил, что можно, если упереть в землю. Только я не поверил. Он всё время врал. Сказал, что видел живого дракона, а сам даже моря не видел.

Сзади кто-то хмыкнул. Возчик с репой проснулся и с интересом поднял шапку.

— Ну... можно, — сказал стражник растерянно. — Если упереть. И если конь не очень...

— А вы останавливали?

— Я? — Он кашлянул. — Было дело. Давно.

— На войне?

— На учениях, — признался он и покосился на молодого напарника, который уже откровенно ухмылялся в кулак.

— Всё равно здорово, — убеждённо сказал я. — А мы к Ларсенам едем. Я у них живу. Ну, жил. Три года. А это Маления, она нас всю дорогу вела. А это Мира и Лейна, они будут работать у господина Эдмонда. Господин Эдмонд, наверное, уже ругается, что мы так долго. Он всегда ругается, когда опаздывают к ужину. Вы его знаете? Он такой, с бородой.

Имя сработало. Я видел, как оно сработало: усы у стражника дёрнулись, и взгляд, который только что снова пополз к Мире, вернулся ко мне.

— Ларсены, значит, — сказал он медленно.

Маления молча сняла с пояса жетон и показала ему. Не протянула, а просто подняла, так, чтобы он увидел букву.

Стражник посмотрел на жетон. На букву. Потом на Малению, уже немного иначе. Потом на очередь за нашими спинами, которая росла и гудела. Потом снова на меня, на мои круглые глаза и протянутый к алебарде палец.

Он вздохнул. Так вздыхают, когда очень хотят, чтобы этот день наконец закончился.

— Проходите, — сказал он и махнул рукой. — И руки от алебарды убери, малец. Палец отхватит.

— Спасибо, дяденька!

Я убрал руки, улыбнулся во весь рот и прошёл под аркой первым. За мной Лейна, она тянула сестру за руку. Последней шла Маления, и, проходя мимо стражника, она чуть кивнула ему. Без насмешки. Как кивают человеку, который, в общем-то, просто делает свою работу.

Под аркой было темно и гулко. Наши шаги отдавались от свода, и где-то наверху капала вода. А потом мы вышли на свет, и шум города обрушился на нас сразу весь: крики торговцев, стук колёс по брусчатке, звон молота из какой-то мастерской, лай собак, чей-то смех.

Я выдохнул. Только теперь понял, что последние минуты почти не дышал.

— Что это было? — сказала Мира у меня за спиной.

Я обернулся. Она стояла, всё ещё держа Лейну за руку, и смотрела на меня, как на чужого. Не с благодарностью. Скорее с подозрением и злостью, которой некуда было деться.

— Что именно? — спросил я.

— Это. — Она дёрнула подбородком в сторону ворот. — «Дяденька». «Настоящая алебарда». Ты что, издеваешься?

— Немножко, — честно сказал я. — Над ним.

— Я бы сама справилась.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому и влез.

Мира осеклась. Покраснела, но уже не так, как на холме. Её рука под плащом медленно разжалась и отпустила нож.

— Не люблю, когда за меня говорят, — сказала она тихо.

— Я тоже, — ответил я. — Но он с тобой и не говорил. Он говорил о тебе. Как о мешке репы. С такими не спорят. Таких отвлекают.

Она долго смотрела на меня. Потом отвернулась.

— Дурацкая алебарда, — пробормотала она.

— Очень дурацкая, — согласился я.

Лейна, стоявшая между нами, переводила взгляд с сестры на меня и обратно. А потом вдруг тихонько прыснула в кулак. И Мира, услышав это, фыркнула тоже, сердито и коротко, будто против воли.

Маления подошла сзади и положила руку мне на плечо.

— «Он такой, с бородой», — сказала она вполголоса.

— У Эдмонда есть борода, — сказал я.

— Аккуратная. Подстриженная.

Больше она ничего не сказала. Только посмотрела на меня дольше, чем нужно, и усмехнулась. Я так и не понял, чего в этой усмешке было больше: веселья или того, что она решила оставить при себе.

И пошёл вперёд, в шум, в запах свежего хлеба и мокрой брусчатки, туда, где начинался Элентир.

Первое, что я понял в Элентире: я отвык от людей.

Не от людей вообще. Их хватало и на тракте, и в Арделисе. Но там они собирались в одном месте: на рынке, в таверне, у причала. А здесь они были везде. Шли навстречу, обгоняли, толкались локтями, кричали через улицу, высовывались из окон, тащили мешки, вели детей за руку, ругались, смеялись, торговались. Улица от ворот вела вверх, к центру, и вся она текла, как река в половодье, и мы вчетвером в этой реке были щепками.

Лейна сразу вцепилась в сестру обеими руками. Мира прижала её к себе и пошла чуть впереди, раздвигая толпу плечом, как нос лодки. Маления держалась сзади. А я шёл рядом с ними и вдруг понял, что улыбаюсь, хотя мне только что наступили на ногу и пихнули в спину корзиной.

Пахло всем сразу. Свежим хлебом из пекарни на углу, жареными каштанами из жаровни уличного торговца, конским навозом, мокрым камнем, дымом из труб и чем-то сладким, пряным, что я не сразу узнал. Потом узнал: глинтвейн. Осенью в Элентире продают глинтвейн прямо с лотков, в глиняных кружках, и Амелия каждый год говорила, что мне ещё рано, а Клара тайком давала отпить из своей.

Я и забыл. Как будто кто-то открыл в голове ящик, о котором я не знал, и оттуда посыпалось.

Вот эта лавка, с зелёной дверью и колокольчиком. Здесь продавали амулеты. Я помнил, как стоял у этой витрины в первый день, семилетний, и Эдмонд объяснял мне про защитные камни, а я кивал и старался выглядеть так, будто впервые слышу о магии. Витрина была всё та же. Даже, кажется, тот же голубой камень на цепочке лежал на бархатной подушке и так же слабо светился.

Лейна остановилась у витрины. Сама, без меня. Прижалась к стеклу так, что от её дыхания на нём осталось мутное пятнышко.

— Он светится, — сказала она.

— Это амулет, — сказал я, подходя. — Защитный. Если на тебя кто-то бросит заклинание, он часть удара заберёт на себя.

— Правда?

— Правда. Их часто покупают те, кто много ездит. Воины, торговцы.

Я договорил и вдруг услышал себя со стороны. Это были слова Эдмонда. Почти слово в слово. Даже интонация та же, неторопливая, взрослая, чуть покровительственная.

Смешно. Я пять лет назад старательно изображал ребёнка, которому всё в новинку, а теперь стоял у той же витрины и объяснял другому ребёнку то, что когда-то объясняли мне. Хотя какому «другому»? Лейне двенадцать, столько же, сколько мне. Только она удивлялась по-настоящему, до мутного пятнышка на стекле. А я тогда притворялся.

— Пошли, — сказал я. — Тут ещё много чего.

И было. Оружейная лавка с золотым знаком на двери, где за стеклом висели мечи, такие начищенные, что в них отражалась улица. Мира у этой витрины задержалась дольше, чем у любой другой, и я заметил, как её взгляд прошёлся по кинжалам. Оценивающе, как охотник смотрит на чужие силки. Потом она увидела цены, выписанные мелом на дощечке, и её брови поползли вверх.

— Это что, за один нож? — сказала она.

— За один, — сказал я.

— Да за такие деньги у нас в деревне можно было... — Она замолчала, не договорив. Деревни больше не было. Вспомнила это, кажется, на середине фразы.

Я ничего не сказал. Маления тоже. Мы просто пошли дальше, и через несколько шагов Мира догнала нас, и лицо у неё было уже обычное, сердитое и упрямое.

Дальше была площадь с фонтаном. Вода в фонтане не замёрзла, хотя по краям чаши уже нарос тонкий ледок. Вокруг сидели старики, грелись на скупом солнце, кормили голубей. Девочка лет шести в красной шапке бегала за голубями, и голуби лениво отходили от неё на шаг, не трудясь даже взлететь. На другой стороне площади, на стене дома, кто-то нарисовал углём и мелом корабль под парусами, большой, во всю стену, и рисунок уже наполовину смыли дожди, но мачты и паруса были видны.

Лейна остановилась перед этим кораблём и стояла так долго, что Мира дважды позвала её по имени.

— Кто это нарисовал? — спросила Лейна, не оборачиваясь.

— Не знаю, — сказал я. — Тут часто рисуют. Летом на этой площади сидят художники, рисуют портреты за медяк. А зимой уходят.

— Прямо на стенах можно рисовать?

— На некоторых. Если хозяин дома не против. Этот, видимо, не против.

Лейна ничего не сказала. Но я видел, как она смотрит на этот смытый корабль, и вспомнил затоптанные узоры у костра.

Мира тоже смотрела. Но не на корабль. На людей.

Я не сразу понял, что с ней. Она стояла посреди площади, держа сестру за плечо, и оглядывалась так, будто чего-то ждала. Какого-то удара, окрика, взгляда. А никто на неё не смотрел. Мимо шли люди, торопились по своим делам, кто-то задел её плечом и бросил «простите», не обернувшись. Старики кормили голубей. Девочка в красной шапке пробежала совсем рядом и даже не взглянула.

У ворот она была «этой аш'вари». А здесь, в толпе, она была никем. Просто девушкой в южном плаще, одной из тысячи.

— Им всё равно, — сказала она тихо. Не мне. Себе, наверное.

— Здесь всем всё равно, — сказал я. — Это столица. Тут каждый занят своим.

Мира помолчала. Потом медленно выдохнула.

— Странно, — сказала она. — Я думала, это будет хуже.

Я не стал спрашивать, что именно. И так было понятно.

У жаровни на краю площади я купил пирожков с капустой. Четыре, горячих, завёрнутых в серую бумагу, которая тут же промокла от масла. Вся мелочь, что была в кармане, но мне было не жалко. Один отдал Лейне, один Малении, один протянул Мире.

— Не хочу, — сказала Мира.

— Хорошо, — сказал я и сунул пирожок ей в руку. — Тогда подержи.

Она посмотрела на пирожок. Потом на меня. Потом снова на пирожок, от которого шёл пар.

Через минуту я услышал, как она жуёт. Сердито. Но жуёт.

Мы съели пирожки прямо на ходу, обжигая пальцы, и пошли дальше вверх. Чем выше поднималась улица, тем тише становилось. Лавки сменились домами, дома особняками, особняки высокими оградами, за которыми виднелись сады с облетающими деревьями. Брусчатка здесь была ровнее, и подметали её чаще. Толпа поредела, а потом пропала совсем. Навстречу нам проехала карета, и кучер на козлах смерил нас таким взглядом, будто мы были пятном на его чистой улице.

Мира проводила карету глазами.

— Здесь живут богатые, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— И мы идём сюда.

— Да.

— Ну конечно, — сказала она и натянула капюшон.

Я посмотрел вперёд. Улица делала поворот, и за поворотом, я знал, начиналась длинная ограда из тёмного кованого железа, увитая плющом. Плющ, наверное, уже покраснел от холода, как каждую осень. А за оградой, за садом, за большим домом Ларсенов, в самом дальнем углу поместья, стоял маленький дом с покатой крышей и печной трубой.

Год. Целый год я там не был.

У меня вдруг вспотели ладони. Будто я снова был там, в своей прошлой жизни, перед закрытыми воротами крепости, которую нужно было взять. Только тогда я знал, что делать. А сейчас не знал.

Я вытер ладони о штаны и свернул за угол.

Плющ на ограде покраснел.

Этому я обрадовался больше, чем белым стенам и дворцу на холме. Каждую осень он становился таким, тёмно-бордовым, почти винным, и каждую осень Клара говорила, что ограда похожа на торт с вишнёвым вареньем, а Амелия смеялась и говорила, что Клара просто голодная. Год прошёл, а плющ покраснел, как обычно. Будто ничего не случилось. Будто не было ни катакомб, ни Арделиса, ни подвалов Кармина.

Ворота поместья были закрыты. Маленькая калитка сбоку тоже. За решёткой, в будке у входа, горел фонарь, хотя солнце ещё не село, и в окошке виднелась седая голова.

Я остановился перед калиткой. И, прежде чем постучать, снял капюшон.

Не знаю, почему. Рука сделала это сама, так же, как на тракте натягивала его на лоб. Холодный воздух сразу тронул уши, шею, лоб. Седые пряди у виска выбились наружу. Я не стал их прятать. Здесь не надо было.

— Эллард, — тихо сказала Маления сзади. Наверное, хотела напомнить про волосы. Но больше ничего не добавила.

Я постучал в решётку.

Седая голова в окошке поднялась. Дверь будки скрипнула, и наружу вышел старик в тёплом кафтане, с фонарём в руке. Он шёл, прихрамывая, ворчал себе под нос что-то про бродяг, которые шляются под вечер, и поднял фонарь повыше, чтобы разглядеть нас.

Я его знал. Он стоял на этих воротах все три года, что я здесь прожил. Ворчал на меня, когда я возвращался поздно с тренировок. Давал яблоки из своего кармана, когда думал, что никто не видит. Однажды зимой помог мне закопать в саду дохлого воробья, потому что Клара плакала и не хотела, чтобы его просто выбросили. Как его зовут, я, к стыду своему, так и не узнал. Все называли его просто «старик с ворот», и он, кажется, не возражал.

Он поднёс фонарь к решётке. Скользнул светом по Малении, по девушкам. Потом свет упал на меня.

И старик застыл.

— Господин... Эллард? — сказал он неуверенно.

— Здравствуйте, — сказал я.

Он смотрел на меня очень долго. На лицо. На волосы у виска. Свет фонаря дрогнул, и я увидел, что у него дрожит рука.

— Вырос, — сказал он наконец. Голос у него стал хриплым. — Вырос-то как. Год не видал, а вон каким стал. А волосы... это что ж с волосами-то?

— Долгая история, — сказал я.

— Долгая, — повторил он и покачал головой. — Ну конечно, долгая. У вас, господин, все истории долгие.

Он загремел ключами, отпер калитку и распахнул её, и я шагнул внутрь. На эту сторону. Под ногами была та же дорожка из светлого гравия, и она хрустела точно так же, как раньше.

— Сейчас, сейчас, — засуетился старик. — Я мигом в дом, доложу господину Эдмонду. Вот он обрадуется. Они тут всё про вас вспоминали, госпожа Амелия особенно, и юная госпожа...

— Не надо, — сказал я.

Он остановился с фонарём в поднятой руке.

— Не надо?

— Не сегодня. — Я оглянулся на большой дом. Окна первого этажа уже горели тёплым, жёлтым, и за одним из них мелькнула чья-то тень. — Я приду к ним завтра, утром. Сам. А сейчас мне сначала... домой.

Я сказал «домой» и сам удивился, как легко это слово вылетело.

Старик посмотрел на меня, и лицо у него стало другим. Понимающим, что ли.

— Сначала к своим, — сказал он. — Понял, господин. Ничего не скажу. Ни словечка. Если кто спросит, никого не видел, весь вечер спал в будке, как старый пёс.

— Спасибо.

— Да что там. — Он махнул фонарём и отступил в сторону. — Идите. Они дома, все трое. Госпожа Элана с обеда пироги печёт, я по запаху слышу. Как знала, право слово.

Мы пошли через сад.

Сад был таким, каким бывает только в конце осени. Деревья почти облетели, и листья лежали под ними толстым мокрым ковром, жёлтым, бурым, красным. Дорожки кто-то подмёл, но листья падали снова, и метла явно проигрывала эту войну. Пахло прелой листвой, землёй, дымом. Где-то в глубине сада хрипло каркнула ворона. Каменная скамейка у пруда, на которой Клара любила читать, была усыпана листьями так, что её почти не было видно. Пруд затянуло ряской.

Лейна шла, крутя головой, и тихонько ахала на каждую статую. Мира молчала. Маления шла рядом со мной и тоже молчала, но иначе: как молчат люди, которые понимают, что сейчас лучше ничего не говорить.

Мы прошли мимо большого дома. Я не смотрел на окна, но всё равно знал, какое из них Кларино: второй этаж, третье слева. Там горел свет. На подоконнике стояло что-то тёмное, горшок с цветком, наверное. Я отвёл глаза. Завтра.

Дорожка повернула и пошла вглубь, туда, где сад становился гуще и дичее, где Ларсены уже не держали садовников, а деревья росли как хотели. И там, в самом дальнем углу поместья, за кустами смородины, стоял дом.

Маленький. Деревянный, на каменном основании, с покатой крышей и одной трубой. Из трубы шёл дым, ровный, густой, и пахло от него действительно пирогами. Я узнал этот запах сразу, ещё не дойдя до крыльца. Яблоки и корица. Элана всегда пекла с яблоками, когда хотела, чтобы в доме пахло праздником.

В окне горел свет. Занавеска, белая, в мелкий синий цветочек. Я её помнил. Элана сама вышивала эти цветочки, вечерами, у печки.

Я поднялся на крыльцо. Три ступеньки. Вторая скрипнула. Она всегда скрипела, отец всё собирался её починить и всё не чинил.

И я остановился перед дверью.

Из-за двери доносились голоса. Элана, тихо, напевно, что-то говорила, кажется, про тесто. Глухой стук, будто кто-то поставил на стол тяжёлую посуду. И тоненький, звонкий детский голос, который что-то спрашивал, настойчиво, по кругу, как умеют только маленькие.

Я поднял руку, чтобы постучать.

И не постучал.

Странное это было чувство. Я стоял в шаге от двери, за которой были люди, ради которых я шёл через полкоролевства, и не мог заставить себя опустить руку на дерево. Мне казалось, что, если я постучу, что-то изменится. Что я войду, и они увидят мои волосы, и Элана спросит, и мне придётся отвечать. Про катакомбы. Про Арделис. Про то, почему я уехал на юг, ничего толком не объяснив. Про всё.

А пока я стою за дверью, ничего этого не нужно. Пока я стою за дверью, там просто тепло, и пахнет яблоками, и мама говорит про тесто.

Сзади скрипнула вторая ступенька. Маления. Я почувствовал, как она остановилась у меня за спиной. Не трогала, не торопила. Просто стояла.

Я глубоко вдохнул.

И тут дверь открылась.

Внизу, мне по грудь, в проёме появилась девочка. Маленькая, круглолицая, в шерстяном платье, испачканном мукой, с растрёпанной светлой косичкой, из которой торчали во все стороны волоски. В одной руке у неё была деревянная ложка, перемазанная тестом. Она, видимо, услышала скрип ступеньки и побежала проверить, не спросив разрешения.

Лия.

Год назад она едва доставала мне до пояса и ещё путала слова. Сейчас она выросла. Не сильно, но я сразу это заметил: лицо стало другим, вытянулось, щёки уже не такие пухлые. Она смотрела на меня снизу вверх, серьёзными круглыми глазами. Долго. Внимательно. Не узнавая.

Потом обернулась через плечо в тёплый, жёлтый, пахнущий яблоками дом и крикнула во весь голос:

— Мама! Тут какой-то мальчик!