…мягкой, как расползающаяся плоть, иной в Сиаме и не бывает. Словно обнимаешь тушу лошади, пролежавшую неделю на солнцепеке. И смердела так же. Впрочем, может, смердел я сам. Должно быть, какая-то добрая душа оттащила меня в койку, потому что в себя я пришел уже в гарнизонной крепости – в заблеванном мундире, с изукрашенным свежими кровоподтеками лицом, но как будто бы целый. Какой-то малый почтительно тряс меня за плечо и протягивал бутылку рисового вина.

Рисовое вино – ужасная дрянь. В лучшие мои времена я побрезговал бы даже чистить им сапоги. Но мои лучшие времена остались далеко позади. Мне пришлось влить в себя половину бутылки, чтобы вспомнить, как меня зовут, и вновь начать сознавать свое положение в пространстве.

Кроме того, я снова начал понимать человеческую речь, хоть и без особого удовольствия.

— Вот ваш мундир и щетка для волос, господин хауптман. Еще я принес таз с водой и одеколон.

Должно быть, мой новый денщик.

— Что это за место? — простонал я, давясь кислой жижей, — Где я?

— Фестунг Пхукет, господин хауптман.

Ах, вот оно что… То-то мне показалось, что у здешней грязи немного другой привкус! Значит, я уже не в Банчанге.

Пхукет.

Ну конечно. Как говорил Артур Третий, у гарнизонного офицера и у мужского хера есть много общего – оба прыгают из одной вонючей дыры в другую. Артур Третий… «Хердефлиген»… Его пичкали медом, пока живот у него не надулся как барабан, а после проткнули заговоренной щепкой и… гул тысяч мух, вырывающихся из его утробы…

Когда я как следует проблевался, стало легче.

— Если позволите, я помогу вам привести себя в надлежащий вид. В половине десятого вам надлежит докладываться господину генерал-майору, командующему гарнизоном.

Мне было плевать – даже если придется докладываться лично архивладыке Белиалу. Пожалуй, я мог бы даже послать его к черту, как и все эти ритуалы захолустных гарнизонов, тем более, что моя репутация представляет из себя такое же плачевное зрелище, как и мои полусгнившие сапоги. С другой стороны…

Я вздохнул, с отвращением принимая от денщика бритву и таз с теплой водой. Пожалуй, не с моими картами крутить носом. Я так спешил убраться из Банчанга, что использовал все связи, что оставались в моем распоряжении. Мало того, истратил на взятки напудренным штабным педерастам последние двадцать гульденов, что у меня оставались - продал все подчистую, включая пару неплохих бехеровских пистолей и лошадиную упряжь. Все что угодно, лишь бы получить перевод в более спокойные края, в глубокий тыл. Если я стану своевольничать и показывать характер, меня, чего доброго, вернут на фронт, в херовы джунгли, пожирающие рейтар вместе с их доспехами. Нет уж, благодарю покорно. Если для того, чтобы остаться в Пхукете, требуется быть пай-мальчиком, будьте уверены, я согласен даже надеть ошейник.

При помощи денщика я довольно быстро привел себя в порядок, насколько это было возможно в моей ситуации, по крайней мере, уже не напоминал кусок мычащего мяса, как в первые минуты своего прибытия. Рисовое вино, которое я жадно вылакал, помогло мне прийти в себя и утвердиться на ногах – благословенное пойло! – из зеркала на меня смотрел немного помятый, но вполне мужественный молодой человек со знаками отличия хауптмана на новенькой форме. От страшного похмелья осталась лишь бледность, выгодно подчеркивавшая черты, которая моя покойная матушка в минуты благодушия именовала фамильными чертами фон Леебов – острые скулы, высокий лоб, тяжелый взгляд неисправимого меланхолика. Может, я выглядел недостаточно солидно, чтобы принимать дары из императорских рук или провозглашать тосты на генеральском обеде, но будьте уверены, вполне неплохо, чтобы произвести доброе первое впечатление. Мне непременно нужно было произвести доброе первое впечатление на царька, правящего здешним гарнизоном, прежде чем меня настигнут слухи из Банчанга, идущие за мной следом.

Кабинет генерал-майора был обставлен в небольшой башенке на северной оконечности крепости. Оказавшись в нем, я едва было не рассмеялся в голос. По сравнению с кабинетом командующего гарнизоном в Банчанге этот выглядел легкомысленно, как альков сиамской проститутки. Ни крепких стальных ставней на окнах, защищающих от мушкетных пуль и осколков, ни разложенных на подоконнике пистолей, ни даже бочки с водой на случай пожара. Тишь и сонная благодать, как в какой-нибудь заштатной канцелярии маленького германского города к востоку от Рейна, даром что за окном палит жгучее сиамское солнце, так и норовящее ободрать с тебя всю кожу, точно злобный рыжий демон…

Хозяин пхукетского гарнизона, приветливо кивнувший мне, тоже собой забавное зрелище. Не отягощенный никакими доспехами, он щеголял в колониальном мундире, не скрывающим основательного живота, и выглядел расслабленным и безмятежным, как пожилой кот. Черт, у нас в Банчанге офицер никогда бы не сунулся на улицу, не натянув на себя хотя бы легкую кавалерийскую кирасу, этот же едва не в домашнем халате…

Добрый знак, подумал я. Славный город Пхукет.

— Значит, вы хауптман фон Лееб? О нет, прошу, не надо щелкать каблуками. Мы здесь, знаете ли, хоть и на службе, но стараемся держаться в этакой… свободной манере. От звона горжетов и эполетов немудрено сойти с ума. К тому же это проклятое солнце…

Я понимающе кивнул.

— Ужасно утомляет. Конечно. Разрешите доложить, хауптман фон Лееб, прибыл в Пхукет вчера вечером на вендельфлюгеле. Дорога была тяжелой, я не имел возможности лично засвидетельствовать вам…

Генерал-майор Штайнер захихикал.

— В штабных бумагах наша юдоль именуется Фестунг Пхукет — крепость Пхукет! — но на деле мы предпочитаем называть ее Старым Зубом. Согласитесь, забавное название. Я не понимаю этой фронтовой моды называть крепости на жуткий лад – Пожирательница, Людоедка, Фригидная Мегера… Мы тут считаем, что подобные неформальные названия стоило бы искоренить, они неподобающим образом влияют на воинский дух гарнизона. Что до вашего состояния… — на хорошо выбритом лице генерал-майора появилась хитренькая улыбка, — Вы определенно были в неподходящем состоянии. Черт, что меня всегда восхищало в вас, пушкарях, так это умение пить! Вас, кажется, вообще ничто не способно свалить на землю! Ну да не переживайте, хауптман. Я не какой-нибудь старый брюзга, поверьте, мне с приятелями тоже доводилось основательно надраться с офицерском клубе, к тому же… - он понизил голос, - Там, откуда вы прибыли, наверное, весьма жарко?

Весьма жарко? Что ж, пожалуй, можно сказать и так.

В прошлом месяце мы потеряли Хази. Его звали Хассо Цеге-фон-Мантейфеля, но мы все звали его просто Хази. «Костяной Канцлер» превратил его в расплывающийся хлебный мякиш. И тогда Вольфганг, старый дружище Вольфганг, шагнул к нему, поднял пистоль, всадил ему пулю ровно в переносицу и…

— Да, — мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы гримаса на моем лице могла сойти за улыбку, — Чертовски жарко. Можно и так сказать.

Господин генерал-майор напустил на свое лицо выражение, которое должно было выглядеть скорбным и суровым, но выглядело неумелой траурной миной.

— Конечно… Я понимаю… Ваши товарищи и сослуживцы… Тяготы и лишения… Служба вдали от дома в ядовитых джунглях… во имя архивладыки Белиала… Все наши жертвы имеют цену… Проклятые отродья Гаапа… Кхм-кхм…. Мы должны хранить мужество…

Должно быть, он так часто произносил эту речь, не задумываясь о словах, что она превратилась в смазанный полуразборчивый речитатив, как это иногда бывает у старых музыкальных кристаллов. Мне он определенно начинал нравится.

Интересно, где он прежде служил? В тяжелой фигуре генерал-майора Штейнера, изрядно оплывшей с возрастом, не угадывалось того изящества, которым щеголяют кавалеристы, но не было и свойственной пожилым гренадерам грузности. Я мог бы поставить гульден на то, что он не был ни люфтшиффером, ни бургмейстером – люди, проведшие изрядную часть жизни будучи запертым в стальной коробке с демоном, редко доживают до седин и часто похожи на огрызки, тогда как генерал-майор Штейнер выглядел полнокровным стариком, ничуть не жалующимся на здоровье. Может, моряк?..

— Итак, Старый Зуб… — генерал-майор прошелся до кабинету и уже эта короткая прогулка вызвала у него небольшую одышку, — Штабные офицеры наверняка введут вас в курс дела чуть позже, а пока… Кхм-кхм… Что ж, хвала адским владыкам, у нас здесь поспокойнее, чем на севере. Здесь на сто мейле вокруг вы не встретите ни гааповых демонов, ни их сиамских приспешников. До линии фронта по меньшей мере сто двадцать мейле[1]! Некоторые остряки даже утверждают, что у нас здесь курорт, а сражаться приходится разве что с полчищами блох. Ха-ха!

[1] Здесь: примерно 900 км.

Судя по всему, именно так и обстояли дела, но я счел за лучшее не говорить об этом господину генерал-майору. Может я и маялся похмельем, однако нас, пушкарей, не случайно называют самыми внимательными ублюдками среди всех, взгляд у меня наметанный. Я успел разглядеть, что гарнизонные пушки, что пялятся в грязное и вонючее, как несвежая рана, небо, хоть и превосходно начищены, но явно никогда не бывали в бою. Никто не потрудился укрыть их в каменных капонирах или хотя бы обнести маскировочной изгородью. Не хватало только цветущих гортензий в стволах!

Тут во всем угадывался сонный дух, свойственный тыловым гарнизонам. Унтерофицеры, эти мелкие злокозненные бесы, не способные находится в состоянии покоя, здесь двигались с ленцой и напоминали раздобревших котов. Конюхи безмятежно расседлывали лошадей у самых крепостных ворот – эти люди не знали, сколько бед может учинить один слаженный мушкетный залп в упор из ближайших зарослей...

Милый край непотревоженных идиотов. То, что мне надо, чтобы пережить оставшийся мне в Сиаме срок. Пожалуй, стоит сделать небольшое подношение адским владыкам – детскую ножку или там еще что…

— Что ж, обещаю, я задам здешним блохам хорошую трепку! — пообещал я, приняв тот молодцеватый вид, от которого млеют престарелые гарнизонные офицеры.

Старый генерал-майор расхохотался.

— Не сомневаюсь! Вам, конечно, невтерпеж узнать о вашем новом пушечном хозяйстве? Что ж, вы найдете его в образцовом порядке. Дюжина легких трехфунтовок в самой крепости, восемь шестифунтовок превосходного бронзового литья, четыре семифунтовые гаубицы…

Я принял задумчивый вид, словно в самом деле старательно вслушиваюсь. Как я и полагал, в Пхукете не держали чудовищ большого калибар вроде «Обожженной Девы» или «Костяного Канцлера», здесь они просто-напросто не нужны. Да и попробуй прокормить этих ублюдков, привычных к свежему мясу!..

— По большому счету, работы в Старом Зубе немного. Наши пушки-то и стреляют три-четыре раза в год — дают торжественный салют по праздникам или в честь дня рождения его императорского величества.

Прелестный старик. Мне кажется, я полюбил его как отца с первой минуты нашего знакомства.

— Господин Мельхорн, наш фельдцойгмейстер, с радостью устроит вам экскурсию по арсеналу. Уверен, вы быстро сдружитесь. Нам тут нужны пушкари с опытом!

— Конечно! — горячо заверил я его, — Наверняка нам найдется, чему поучиться друг у друга.

Некстати вспомнилось, как каких-нибудь пять лет тому назад я с горящими глазами наблюдал за тем, как неспешные монфорты Вильгельмсхафена грузят в трюма наши пушчонки, предвкушая, как задам огня сиамским выродкам. Ночью бредил формулами для стрельбы, а наяву лично перебирал пороховым ситом порох, мечтая о том часе, когда моя пушка сделает свой первый выстрел в бою…

Ха. Ядовитая атмосфера Сиама пожирает не только превосходно полированные бронзовые пушки, но и человеческие души. Если я о чем-то и мечтал, слушая разглагольствования тучного старика, то только о том моменте, когда за мной наконец прибудет корабль, я поднимусь на верхнюю палубу и отолью в дрянные воды сиамского моря на прощание…

— У нас тут, конечно, не Бангкок, — генерал-майор снисходительно склонил тяжелый подбородок, будто клюнув воздух, — Нет, знаете, всех этих раззолоченных карет, балов и всего прочего, мы тут, в Пхукете, ведем трудолюбивую и размеренную жизнь. Две тысячи человек пехоты, два десятка офицеров… Уверен, вы быстро заведете новые знакомства. Квартирмейстер Штарк превосходно играет на скрипке и виоле да гамба, шталмейстер Херсман – неистощимый кладезь анекдотов, а оберфельдарцт Фойриг и его маленькие друзья живо поставят вас на ноги, если подхватите малярию или переберете здешнего вина!

Я кивал, сдерживая растущее раздражение. Я уже не сомневался, что этот безмятежный увалень, напоминающий тучного фазана, никогда не нюхал пороха, а карьерную лестницу проходил по протекции, в тыловых гарнизонах вроде этого, между балами и картами. Наверное, в Сиам он угодил только потому, что сам направил рапорт – решил выхлопотать себе «боевую» пенсию напоследок.

— Между прочим… — господин Штайнер внезапно склонил голову на бок, послав мне многозначительный взгляд, — Третьего дня я читал ваше личное дело. Сразу же после того, как штабной гомункул сообщил о вашем переводе. Знаете, оно произвело на меня определенное впечатление.

Я вновь ощутил во рту привкус дрянного рисового вина. Мое личное дело едва ли сильно отличалось от прочих, тех, что были у Артура Третьего, Хази, Вольфганга и молодого Штейнмайера, а также прочих наших сослуживцев-пушкарей, однако кондуит[2] к нему должен был быть внушительным, как собрание сочинений Кристоффеля фон Гриммельсхаусена.

[2] Кондуит (кондуитный журнал, штрафной журнал) – документ, в который заносятся служебные проступки.

По моим подсчетам, за последний год в Сиаме у меня набиралось шесть дуэлей, три официальных выговора, по меньшей мере две дюжины замечаний, а уж если брать мелкие грехи… Благодарение адским владыкам, штабные ублюдки не могли занести туда замечания хозяева опиумной курильни в Районге и того борделя, что поставлял мне мальчиков, в противном случае он был бы еще в три раза толще!..

Но я все равно ощутил досаду. Я надеялся, что с переводом в Пхукет мне удастся оторваться от того скверного хвоста, что я вынужден был тащить за собой, хвоста, состоящего из кляуз, наветов, грязных слухов и всякого рода нехороших историй из числа тех, что не горишь желанием полировать и вешать себе на грудь. Но если этот тучный болван в самом деле пристально прочитал мое дело…

Сейчас он сообразит, что за фрукт им достался, тоскливо подумал я, пытаясь сохранять невозмутимость. Какие уж там скрипки и виолы да гамба, закатают меня в карцер, на хлеб и воду. Некоторые мои истории можно было бы списать на обычные пушкарские выходки, но у других был отчетливо нехороший привкус. Взять хотя бы мою последнюю дуэль. Мне выпало стреляться с одним ублюдком, хауптманом из пехоты. В отличие от штабных педерастов, готовы нацепить кружева даже поверх кирас и в жизни не державших в руках пистоля, этот три года грыз сиамскую грязь и отличался удручающей меткостью - мог бы всадить пулю в желудь с десяти клафтеров[3]. Что ж, чтобы сгладить это превосходство мне пришлось подкупить его секунданта, чтобы тот тайком сунул в стол его пистоля комок глины с мелким сиамским демонов внутри. Выстрел оказался эффектным, но совсем не таким эффектным, как ожидал мой противник. Грубо разбуженный демон оторвал ему руку по самое плечо, мало того, вышиб глаз и половину зубов. Признаю, не самая красивая история, едва ли я стану рассказывать ее своим внукам, но я тогда не задумывался о том, как украсить свой послужной список, я спасал свою голову.

[3] Здесь: примерно 25 м.

Благословение адским владыкам, внимание генерал-майора Штайнера оказалось привлечено совсем к другому разделу.

— Вижу, вы участвовали в осаде Чонбури…

Я едва было не фыркнул и только ценой значительного усилия мимических мышц сохранил на лице приличествующую моменту глубокомысленную гримасу. Осада Чонбури!.. Это было в шестьдесят шестом. Но если бы я решил написать об этом книгу, она получилась бы тонкой, как те порнографические гравюры, что продают по три крейцера в Районге. Дело в том, что я почти ничего не помнил об осаде Чонбури. Вольфгангу прислали откуда-то с юга десять унций сомы – не той дряни, что ходит по гарнизонам, вызывающей изжогу, тошноту и отвращение к собственному отражению, а настоящей, что жрут генералы. Должно быть, кто-то наложил руку на интендантские запасы…

Мы жрали столько сомы, что под конец забыли, как нас зовут, знай лишь закидывали ядра в разверстые зевы наших пушек, выплескивая на паршивые сиамские укрепления всю ярость адских владык. Мы отупели настолько, что даже не ощущали страха. Помню, летающие сиамские твари, натравленные осажденными, обрушились на нашу позиции, вздернули пять человек из моей обслуги и тут же в воздухе распороли их как простыни в борделе на тысячи лоскутов, а я лишь хихикал, как умалишенный…

Спасибо той соме, только благодаря ей мы с Вольфгангом и уцелели.

Кому приходилось худо под Чонбури, так это нашей пехоте. Пиздоглазые сиамцы не умели строить крепостей, все их укрепления были из дерева и глины, можно разметать шестифунтовой пушчонкой! Но что они умели превосходно, так это сооружать ловушки. Иногда мне казалось, они вываливались из грязных чресел своих матерей уже владея этой наукой лучше, чем самые опытные германские инженеры.

В жизни не видел выблядков более изобретательных по этой части. Улей земляных ос на тропинке, едва прикопанный землей. Пороховая граната, обложенная гвоздями, чей запальный шнур смочен алхимической жидкостью, что зажигается от приближения человека. Ядовитые коричневые сколопендры внутри бамбуковых копий, закопанных в русле ручья… Сиамский яд никогда не бывает милосерден, он не дает быстрой смерти. Он превращает тебя в агонизирующий сверток, истекающий кровью, гноем и сукровицей. Или в слепого идиота, способного днями напролет выть и пускать слюни.

Но всего хуже негромкий хруст глины. Здесь, в Сиаме, это самый зловещий звук на свете, даже более зловещий, чем щелчок взводимого курка. Он означает, что шагнув в сторону с тропы, ты раздавил каблуком крохотный сосуд, высвободив запечатанного внутри маленького, но необычайно злобного ублюдка. Который спустя секунду оторвет тебе яйца или заставит все кости в твоей ноге срастись в одно целое или чего похуже…

Да, при осаде Чонбури наша пехота хлебнула по полной. Бывало, саперы на рассвете соберут все ловушки и мины, вычешут джунгли, будто гребенкой, а утром протрубят атаку, пехота пойдет на приступ – и наткнется на новые ловушки, которые взялись непонятно откуда.

Нет, нам, пушкарям при осаде Чонбури приходилось терпимо, мы и носу за пределы своих батарей не казали. Пехотинцам приходилось куда хуже. Это они визжали, извиваясь в конвульсиях, пытаясь срывать с себя кирасы, когда крохотные плотоядные насекомые, просочившись сквозь щели в доспехах, принимались пировать еще живым мясом на их костях. Это они захлебывались криком, когда пиздоглазые сиамцы с их бамбуковыми копьями и удавками утаскивали их в непроглядные джунгли, чтобы скормить диким демонам Гаапа. Это их, извивающихся, покрытых коркой смолы, страшно обожженных, уносили в тыл на носилках…

Генерал-майор взирал на меня так, словно я захватил Чонбури единолично, с пушкой на плечах.

— Вы – мужественный человек, хауптман фон Лееб, — со значением провозгласил он, — Я слышал, что это была изматывающая кампания, стоившая нам большой крови.

Мне оставалось лишь с достоинством поклониться. Единственной раной, которую заработал лично я в ту пору, был пороховой ожог на предплечье – пальнул спьяну, когда чистил пистоль.

— Или Камриенг! В вашем деле значится, что вы защищали город на протяжении трех месяцев, находясь в полном окружении врага. Вот уж пример необычайного мужества! Вы настоящий германский солдат!

Мне пришлось прикусить язык, чтобы не ухмыльнуться в открытую – судя по всему, тронутый моим мужеством генерал-майор всерьез расчувствовался и мне стоило держать серьезную мину. Нет, мы в самом деле находились в Камриенге, когда нас окружили войска Тинсуланона, мятежного сиамского военачальника, от одного имени которого штабные вояки мочили свои портки и лишались чувств. Верно и то, что мы почти три месяца сидели там, отрезанные от всегомира. Но вот чего наверняка не было обозначено в рапортах, так это того, что великий Тинсуналон, этот гениальный сиамский полководец, гроза демонов, дикарь, садист, мятежник и стратег имел в своем сердце две слабости, уравновешивавшие друг друга – ненавидел Германию столь же сильно, сколь сильно любил драгоценный желтый металл.

Формально наш гарнизон находился в полном окружении, на деле же мы платили сиамцам какую-то смешную дань из расчета талер в день за человека, и не испытывали никаких неудобств. Грязные желтокожие макаки даже раскланивались с нами на улице, стоит ли говорить, с наших голов не упал и волос? Под конец «осады» сиамцы так привыкли к этой ренте, что обеспечивали гарнизон не только водой и свежими фруктами, но даже мясом. На таких условиях мы согласны были сидеть в осаде целый год, увы, через три месяца Гофкригсрат перебросил под Камриенг авиацию и сделку пришлось расторгнуть. Лязгающие зубами люфтбефордурунги с крестами на боках вылили на джунгли столько алхимического огня, что Тинсуланон вынужден был собрать подкопченные остатки своего войска и убраться восвояси. А жаль. Всем прочим сиамским ублюдкам, которых я встречал позднее, сильно не доставало его здорового европейского прагматизма.

Я приложил руку к сердцу.

— Мы выжили только потому, что неустанно возносили молитвы архивладыке Белиалу, господин генерал-майор. Это укрепило наши души.

Наверное, это был хороший ответ, старый вояка расцвел в улыбке.

— А вот еще что… Тут указано, что вы много раз участвовали в рейдах, где зарекомендовали себя мужественным и инициативным офицером.

Черт, он словно всерьез задался целью довести меня до нервного смеха.

Не собираюсь строить из себя стоика, этот мир несовершенен и вмещает в себе множество вещей, которые я не люблю, презираю или даже на дух не выношу. Человеческую зависть. Рисовое вино. Надменность. Холод. Козье молоко. Женщин. Безденежье. Плохо пропеченный хлеб. Тот сырой восточный ветер, что приносит малярию. Покорных лошадей. Ротвельш[4]. Полеты на вендельфлюгеле. И много других вещей. Но есть лишь одна вещь, которую я истово, от всей души, ненавижу – и это рейды.

[4] Ротвельш – немецкий маргинальный жаргон, популярный у грязных «уличных» ремесел – попрошаек, воров, бродяг, пр.

Если верить воинским уставам, что я штудировал в юности, почесывая ноющие от розог бока, под именем рейда или же набега разумеется такое разорительное предприятие, а равно воинское действие, предпринимаемое отрядом конницы, либо смешанным отрядом конницы и легкой пехоты, которое, будучи устроено с возможною скрытностью и быстротою движения, совершается с намерением проникнуть во владения неприятельские, дабы там, посредством скорого и решительного нападения, причинить вред обозам, запасам, постоям, селениям, пастбищам и иным местам снабжения, после чего, не вступая в продолжительное сражение и не задерживаясь без нужды, возвратиться обратно к собственным силам тем же порядком.

Ха! Если бы уставы писали люди, побывавшие в Сиаме, там бы значилось иное. Рейд – это авантюра, предпринимаемая одуревшими от наркотического зелья штабными господами, суть которой сводится к тому, чтобы взяв из армии свору самых ничтожнейших и жалких отбросов, которым не дорога их жизнь, отправить их в непролазные джунгли, дабы следующие три недели они медленно подыхали там, питаясь гнилой водой и падшими лошадьми, страдая от ядовитых насекомых и сиамских копий. Чем большее количество этого сброда под конец окажется прикопано в мангровых болотах, будучи перед этим обобраны подчистую своими товарищами, тем более удачным следует признать данное мероприятие.

Я побывал в рейде один-единственный раз – в дельте реки Пасак. Какому-то умнику вздумалось придать в усиление рейтарам повозку с кулевриной, к которой на всякий случай прикрепить опытного пушкаря. Тянули соломинку – выпало мне. Две недели спустя, когда я вернулся в гарнизон, от меня шарахались даже ядовитые насекомые, барражирующие над офицерским сортиром. Похудевший на восемнадцать прусских пфундов[5], покрытый плохо заживающими и гниющими язвами, опаленный порохом, я выглядел как какой-нибудь головорез. И пообещал засунуть в пушку всякого, кто попытается еще хотя бы раз вытащить меня за городские стены.

[5] Здесь: примерно 9 кг.

Поначалу наши рейды имели какой-никакой успех – озверевшие от гарнизонной жизни рейтары находили в джунглях деревню-другую, вырезали на память всем жителям кусок шкуры между лопаток, сжигали все и отбывали обратно, хлестать вино и хвастаться друг перед другом погремушками из детских пальцев. Славная в ту пору была жизнь. Пиздоглазые сиамцы, воевавшие где дедушкиными ржавыми аркебузами, а где бамбуковыми кольями, ничего не могли противопоставить нашим кирасам и пушкам, а их деревни совсем не походили на укрепленные замки – большая часть времени у них уходила на то, чтобы не дать джунглям сожрать все без остатка. Но, верно, демоны Гаапа своими ядовитыми языками нашептывали им в уши много всего, а пиздоглазые обезьяны оказались талантливыми учениками, потому что годом спустя они начали разбираться в этой науке не хуже тех, кто половину жизни сосал генеральские члены в академиях и штабах.

Что ж там, они сами принялись учить нас.

Они больше не чинили сопротивления нашим отрядам, не пытались обороняться. Обнаружив очередной рейд, они попросту собирали скарб и уходили в джунгли – целыми семьями, с вещами и скотом. Растворялись там, как букашки в полной дерьма яме. Рейдовые команды, привыкшие к легкой добыче, ссали кипятком от злости, представляя, как возвращаются в гарнизон с пустыми руками. Они устремлялись прочесывать джунгли, тем более, что удача им сопутствовала – то отыщутся ведущие в чащу следы, то обнаружится удобная тропа… Джунгли словно сами распахивались им навстречу. Но потом…

Джунгли пожирали их. Иногда они изрыгивали из себя комья окровавленного мяса, которые мы могли найти и похоронить, иногда ничего не изрыгивали – и гарнизонный писец, шкрябая пальцем жирный подбородок, писал домой рейтарским семьям о том, что их папаша, доблестный воин императора, был забран живым адскими владыками в их чертоги, чтобы лично служить архивладыке Белиалу.

Если отряд был большим, опытным и при артиллерии, шансы вырваться из хватки джунглей у него были, но далеко не все вернувшиеся обратно в крепость были пригодны для дальнейшей службы. Помню одного гренадера из Бадена. Огромный детина, пропорциями и ростом напоминающий монфорта – настоящая глыба высотой шесть фуссов и прусский цоль сверху[6]. Топором он орудовал так, что тренировочные бревна разлетались будто спички, кроме того, был бесстрашен как натасканный пес. Его отряд ушел в рейд на две недели, а когда вернулся – его везли на обозной телеге, как груду тряпья. Он взвизгивал от страха всякий раз, когда телегу подбрасывало на ухабе, лопотал на нечеловеческих языках, гадил под себя и мелко трясся. Оказывается, отбился от своих и трое суток провел в джунглях в одиночестве.

[6] Здесь: примерно 1 м. 95 см.

В нашем штабе умели развязывать языки даже диким сиамцам, отродясь не знавшим человеческих наречий. Орудуя угрозами и ласками, они вытянули из него все, но едва ли сами были рады тому. То были страшные рассказы, напоминающие ядовитые дурмановые грезы. Он рассказал о прекрасных цветах, распускающихся в чаще и испускающих дивный аромат, от одного вдоха которого человек покрывается шевелящимися и лопающимися язвами. О причудливых стрекозах с разноцветными переливающимися крыльями, которые норовят юркнуть тебе в ухо, чтобы пробраться внутрь черепа и отложить там кладку своих яиц. О сухих корнях, которые прорастают спящим в спину прямо сквозь стальную кирасу. О крошечных лилипутах, рожденных деревьями и покрытыми смолой, которые нападают целыми полчищами и кромсают солдат крохотными ножами из блестящего металла…

После этих рассказов я окончательно утратил желание покидать крепость. Однако впоследствии разыграл фокус, который мне в ту пору показался ужасно остроумным. Пользуясь тем, что писарь из штаба, малый, обуянный азартом, регулярно продувался мне в пикет и карноффель, я заставлял его гасить долг тем, что он вписывал мое имя в списки тех вояк, что отправлялись в рейд. Удачная сделка! Не покидая офицерского трактира или развлекаясь с молодыми мальчиками в Районге, я одновременно покорял смертельно опасные джунгли, отважно сражаясь с порождениями Гаапа. Каков служака!

Восторг на лице генерал-майора казался приторным, как мадера в офицерском клубе. И я впервые подумал о том, что эта затея, показавшаяся мне в ту пору удивительно остроумной, не так уж и удачна. Этот болван смотрел на меня так, словно я был Александром фон Гумбольдтом[7] и Ганс Майер[8] в одном лице. Черт! Да сколько же рейдов у меня записано? Должно быть, не меньше трех дюжин – писарь в ту пору проигрывался как проклятый…

[7] Александр фон Гумбольдт (1769 – 1859) – немецкий географ и натуралист, исследовавший дикие районы Южной Америки.

[8] Ганс Майер (1858 – 1929) – немецкий путешественник и геолог, проводивший исследования в Северной Африке.

— Хауптман фон Лееб, — генерал-майор даже склонил голову, точно тучный индюк, — Быть может, вы самое ценное приобретение Фестунга Пхукет за все время Сиамской войны! С моей стороны, пожалуй, будет преступлением запереть вас в четырех стенах! Вы – блестящий молодой офицер, фон Лееб, перспективный и дерзкий. К чему вам покрываться плесенью в компании с нами, старыми пнями? В гарнизоне вы быстро сопьетесь от безделья, да и скука здесь смертная… К тому же, этот фельдцюйгмейстер Мельхорн – настоящий болван. Черт! Сожри меня архивладыка Белиал, если я обреку вас на такую судьбу. Слушайте… Давайте-ка я отдам вас Рауффу? Черт, он будет на седьмом небе от счастья! Он ищет молодых и бесстрашных офицеров, буквально носом землю роет. Тут-то я ему вас и преподнесу!

Я не имел ни малейшего представления о том, кто такой Рауфф. Не так давно меня, смертельно пьяного, выгрузили из брюха вендельфлюгеля и я ничего не знал о Пхукете кроме того, каков он на вкус.

Мне следовало осторожно отказаться. Сослаться на какую-нибудь старую рану, полученную в боях с сиамцами, на хромоту, на подагру, черт знает, на что еще. Но мной овладела душевная слабость. Старик хорошо меня принял и оказал радушный прием. Если я сходу отвергну его предложение, как знать, вдруг он начнет разбираться в том, кого ему прислали, и тогда многие неприглядные истории, в которых я успел поучаствовать, лягут ему на стол, будучи оформленными людьми предвзятыми и весьма нелестно ко мне настроенными. По правде сказать, я оставил до хера таких людей в Банчанге.

Возможно, с моей стороны будет более предусмотрительно столковаться с этим Рауффом, подумал я. Возможно, майор Рауфф – такая же старая скудоумная коряга, как господин Штейнер, в этом случае, пожалуй, у меня будет шанс весьма тепло устроиться в Пхукете. Лесть, шантаж, умение ловко мухлевать в карты – Сиам наградил меня многими достоинствами, в использовании которых я почти не был ограничен.

— Буду счастлив поступить в распоряжение майора Рауффа, — заверил я господина Штейнера с такой улыбкой, словно он отрядил меня по меньшей мере личным виночерпием его императорского величества.

— Без сомнения, фон Лееб, будете, — ответил мне господин генерал-майор, улыбаясь еще обольстительнее, — Будете.

Хитрый старый пидор.

Лишь взглянув на карту, я понял, отчего Фестунг Пхукет, к которому я отныне был приписан, именуется Старым Зубом. Немудрено – полуостров, на котором она расположена, в самом деле напоминал вдающийся в Андуманское море зуб. И не хищный клык, а дряхлую полуразвалившуюся развалину. Такой зуб рассыплется от хорошего солдатского сухаря…

С трех сторон крепость была окружена морем. Никогда не любил морских просторов, но это мне даже импонировало – это означало, что она надежно прикрыта с трех сторон от сиамцев. Чертовы дикари – знатоки всех возможных ядов и изуверских ритуалов, однако никогда не могли похвастать хорошим флотом. У них не было ни шлюпов, ни галеонов, ни брандеров, одни только тростниковые лодчонки, превосходно подходящие для тайных вылазок, но совершенно беспомощные против ощетинившихся пушками крепостных батарей.

Да, мне определенно понравился новый климат.

Правда, само море впитало в себя столько яда за годы войны, что, кажется, изгнило до самого дна. В жаркую погоду оно распространяло удушливые миазмы, от которых у меня поначалу кружилась голова – запах испорченных фруктов с северо-восточным ветром и аромат гнилых портянок с южным. Кроме того, в его глубинах беспрестанно что-то ворочалось, что-то, с чем я определенно не хотел бы свести близкого знакомства. Скучающие часовые иногда швыряли вниз пороховые гранаты, отчего волны выносили на берег умирающих чудовищ, похожих на вывернутых наизнанку раков, источающих едкую слизь гигантских медуз и прочих отродий, для которых никогда не существовало названий.

Да и хер бы с ними.

Я находил свое новое место службы вполне комфортным. Здесь мне не приходилось просыпаться среди ночи в холодном поту из-за того, что дикари обрушили на крепость фонтан огня, подтащив тайком к стене свои примитивные бомбарды, или натравили на патруль какого-нибудь коварного местного демона, способного за полминуты превратить человека в изящное кружево.

Местные сиамцы вообще были чертовски услужливы. Увидев на улице человека в немецкой форме, они застывали, почтительно выпучив свои глаза, похожие на промежности двенадцатилетних девочек, и, кажется, даже забывали дышать. За пару «сиамских талеров», которые наше казначейство целыми грудами чеканило для дикарей, они готовы были выполнять самую черную работу, а уж стоило сверкнуть настоящему рейхсталеру с гербом Белиала, делались покорны и исполнительны, как покладистые шлюхи. В гарнизоне поговаривали, что все это раболепие фальшиво, как фальшиво тропинки в джунглях, способные растворится у тебя под ногами. Будто бы трое из каждых пяти сиамцев возносят молитвы Гаапу на потайных алтарях, укрытых в чаще, кроме того, докладывают своим сородичам в джунглях обо всем, что происходит в крепости. Ну и плевать. Достаточно того, что они не хватались за ножи при встрече со мной. Что до их лояльности, это дело оберст-лейтенанта Ренндорфера, а не мое, пусть он и хлопочет.

Оберст-лейтенант Ренндорфер мне сразу не понравился. Кислый тип с одутловатым лицом, имеющий привычку щурить глаза в разговоре, так сильно, словно сам пытался сойти за сиамца. И, уж конечно, от любого шпика за мейле разит запахом его ремесла, дрянным душком, напоминающим едкие сырые ароматы пыточного подвала. Ренндорфер был оформлен в Пхукете как офицер для особых поручений Генерального Штаба, но все вплоть до последнего поваренка на кухне знали, что он не подчинен старику и действует сам по себе. Что-то разнюхивает, раскапывает, разворашивает… Чем еще занимается шпионская братия?

Гарнизонные офицеры, воспитанные в старых прусских традициях, ему разве что на сапоги не плевали – презрение к шпикам было у них в крови. Никто не садился играть с ним в карты, никто не одалживался табаком или порохом. Впрочем, я бы не сказал, что оберст-лейтенант Ренндорфер чересчур переживал из-за этого, по крайней мере, аппетит у него всегда был отменный. Это я мог засвидетельствовать лично, поскольку единственным местом, в котором мы сталкивались, был трактир, куда ходили все офицеры крепости. Оберст-лейтенант Ренндорфер съедал за обедом столько, сколько хватило бы трем рейтарам или сорока сиамцам, кроме того, имел обыкновение просиживать еще час за десертом. Однажды я видел, как он съел целиком половину молочного поросенка. Может ли человек с нечистой совестью похвастаться таким аппетитом? А может, у него внутри сидел маленький демон, обладавший неутолимым голодом, который и пожирал все это…

Гарнизонные офицеры выкладывают друг другу секреты еще быстрее, чем скучающие куртизанки на балу. Не прошло и двух дней, как я уже знал, что Штайнер и Ренндорфер терпеть друг друга не могут. Старый вояка Штайнер на дух не выносил шпиков в своем окружении, по его мнению, людям, которые сражаются пером, а не мечом, впору кукарекать и бегать по подворью, а не щеголять офицерским горжетом. Ренндорфер со своей стороны был глубоко убежден в том, что генерал-майор расплодил вокруг себя сиамских шпионов и единственная причина, по которой нам всем еще не перерезали во сне глотки – его, Ренндорфера, преданное бдение.

Эти двое изводили кучу бумаги каждую неделю, бомбардируя вышестоящие штабы жалобами и кляузами друг на друга, но конца этому противостоянию не угадывалось – Фестунг Пхукет был расположен так далеко от фронта, что его все сводки с его названием, судя по всему, пускали на папиросы еще до того, как они достигали канцелярии Гоффкригсрата.

В короткие сроки я перезнакомился со всеми офицерами гарнизона, в очередной раз убедившись, что не был обманут судьбой – породы, что здесь произрастали, могли прижиться лишь на хорошей почве, в спокойном и мягком климате глубокого тыла. Пусть у меня не было опыта штабной работы, вскоре я составил исчерпывающую краткую характеристику на каждого из них.

Генерал-интендант Олендорф, отвечавший за логистику – фанфарон, поклонник бургундского вина и старой лютневой музыки. Шталмейстер Херсман, заведующий лошадьми и конюшнями – спесивый глупый шваб, которого только лошади и могут выносить. Провиантмейстер Блобель – картежник и плут, но любим солдатами, не гнушается есть с ними из одного котла. Фельдцойгмейстер Мельхорн, в ведомстве которого сосредоточена вся артиллерия - педант и философ, но с жестким нравом, если что не по его плану – заклюет нещадно. Квартирмейстер Штарк, отец всех укреплений - практичный штабист из современной породы, но в последнее время немного сдал – умерла жена… Оберфельдарцт Фойриг – настоящий кудесник и врачеватель, но затворник, редко показывается в гарнизоне, видать, режет от скуки лягушек и мертвецов…

Мои первые впечатления от Пхукета оказались верными. Блаженное сонное царство на краю Сиама, где слыхом не слыхивали о ночных тревогах, где среди ночи не просыпались яростно лающие пушки, а над головой не выли хищные вендельфлюгели, похожие на огромных механических стрекоз. Казалось, даже всемогущие джунгли, способные пожирать людей точно мошкару и переваривать в свои гнилых утробах целые крепости, здесь сделались сонной, почти равнодушной биомассой, распространяющей ужасный смрад в жаркую погоду, но и только.

Мой новый командир, майор Рауфф, неожиданно тоже пришелся мне по душе. Мы встретились с ним в первый же вечер в офицерском трактире, где я полоскал усы в третьей по счете кружке пива.

— Хауптман фон Лееб? — осведомился он, тяжело отдуваясь, стаскивая с себя тяжелый дорожный плащ, — Бросайте пить эту дрянь. Идем ко мне, у меня есть бутылочка мозельского.

Мозельское оказалось превосходным, к тому же Рауфф щедро сдобрил его спорыньей из маленькой серебряной фляжки. Мы выпили за прибытие, за Германию, за архивладыку Белиала и его присных, за чертов Сиам, чтоб он сгорел без остатка, за золлингеновские кирасы нового образца, за молодцов-алхимиков, еще за что-то…

Майор Рауфф сразу произвел на меня благоприятное, но двоякое впечатление. С одной стороны, он казался человеком, сотканным из одних достоинств. Молодой, с хорошими манерами и острым, почти математическим складом ума, он сам мог бы сделаться первоклассным артиллеристом. Приятный контраст по сравнению с позеленевшими от плесени гарнизонными офицерами, моими новыми товарищами в Пхукете. С другой стороны…

Мне определенно не понравилась искра в его взгляде. Холодная искра вроде тех, что плавают в бокалах с шампанских или скатываются по хорошо заточенному лезвию меча, если подставить его под луч солнца. Я слишком хорошо знал людей с такой искрой в глазах. С ними хорошо играть в кости, они превосходные партнеры за ломберным столом, потому как даже в самые напряженные моменты сочетают звериное хладнокровие с дьявольским азартом, играют упоенно и зло. Но в бою лучше держаться от таких людей подальше.

Человек с такой искрой, сбитый с коня в разгар сечи, нипочем не отползет в заросли, лишь перехватит меч уцелевшей рукой и бросится обратно в драку, не замечая, что сам едва не перерублен пополам. Изнемогая от ран, на последнем издыхании сунет тлеющий фитиль в пороховую бочку. Оказавшись в окружении врагов, будет неистово рубиться до тех пор, пока на его костях остается хоть толика мяса. Люди, наделенные такой искрой, не идут на попятную, не отступают, не просят пощады. Потому их в равной степени опасно иметь и врагами и союзниками.

Не понравилась мне эта искра, одним словом.

Уличные собаки, знакомясь, нюхают друг другу под хвостом. Уважающие себя офицеры при знакомстве начинают с того, что заводят речь о рысаках или начальстве.

— Как вам господин генерал? — осведомился Рауфф, после того, как мы пропустили еще полдюжины тостов и немного осоловели, — Надеюсь, он оказал вам теплый прием?

Я заверил его, что весьма радушный, а господина генерал-майора даже назвал фамильярно славным стариканом.

— Славный старикан? — Рауфф ухмыльнулся, - Бьюсь об заклад, попади вы в его когти двадцать лет назад, вы были бы иного мнения… Черт, только не говорите, что не узнали его!

Я немного растерялся.

— Позвольте…

Рауфф расхохотался.

— Значит, все-таки не узнали. А зря! В свое время его имя немало гремело в Европе. Да будет вам известно, он ветеран Второго Холленкрига. И если нацепит все свои ордена, не сможет сделать и шагу. В Берлине его хорошо помнят до сих пор. Черт, у русских до сих пор наливаются кровью глаза при одном только упоминании его имени!

— Вы шутите! — вырвалось у меня, - Не может быть! Хотите сказать, это…

— Да-да, это он, собственной персоной.

— Надежда Берлина?

— А вы думали?

— Думал, что родственник, — пробормотал я, ощущая себя до крайности нелепо, — Племянник или сын или…

— Нет, тот самый, — кивнул Рауфф, наслаждаясь моим замешательством, — Феликс Мартин Юлиус Штайнер. Последний воин императора, которому тот доверил спасение Германии. Живой реликт своей эпохи, чудом доживший до наших дней. Этот его последний подвиг… Сейчас он кажется авантюрой, едва ли не анекдотом, но тогда… Тогда, в сорок пятом, многие считали, что у него может получиться.

Я никогда не был ценителем или знатоком военной истории, но про последний подвиг Надежды Берлина наслышан. Это случилось в апреле сорок пятого года, когда даже последние скотоебы из Гофкригсрата, увешанные орденами до самого пуза, сообразили, что триумфальная война, затеянная архивладыкой Белиалом, вот-вот обернется грандиозной катастрофой, равной которой Германия не испытывала со времен Первого Холленкрига. Говорят, сам Белиал в ту пору пребывал в таком бешенстве, что смертные слуги даже не осмеливались беспокоить его просьбами и ходатайствами. Что ж, могу его понять – насколько смертный рассудок способен понять адского архивладыку, в короне которого – миллионы миллионов миров…

Поначалу все шло неплохо. Архивладыка Белиал развязал Второй Холленкриг на выгодных для себя условиях, талантливо и дерзко использовав свои преимущества, громя своих недругов поодиночке прежде, чем они успели бы образовать прочный альянс. Победоносная кампания сорокового года позволила повергнуть тщеславного Фурфура, связав его унизительным перемирием и подмяв под себя большую часть его владений. Высокомерный Малфас, полный холодной змеиной крови мастер интриг, получил такой щелчок по носу, что вынужден был убраться в свои чертоги, за море, и там истекать кровью, мечтая о мести.

Оставалось разделаться с Гаапом и, по правде сказать, поначалу это не казалось сложной задачей. Говорят, наши войска, отправлявшиеся на Восток, шли в парадном порядке, так беспечно, словно направлялись на пикник. Поначалу это и было пикником. Гаап, третий из архиврагов нашего господина, не выглядел сильным противником. Презирающий сложные военные науки, полагающийся на свою звериную силу и инстинкты, едва ли он мог состязаться с самой совершенной и смертоносной военной машиной, созданной архивладыкой Белиалом. Все эти русские дикари в звериных шкурах, стрельцы с их примитивными аркебузами, безумные шаманы ледяных пустошей, страшные в ближнем бою звероподобные казаки, несущиеся сокрушающей волной… Огромная, но слепая и почти не управляемая сила. В Гофкригсрате были уверены, что стоит нам сокрушить десяток приграничных крепостей и выжечь огнем основные силы, как звероподобные Гааповы слуги, распространяя смрад паленой шерсти, уберутся за Урал. Зверь может быть свирепым, но он ничего не может противопоставить огню и натиску.

Поначалу все так и складывалось. Победные реляции шли в Берлин таким потоком, что балы давали по три раза в день и даже последний вестовой, носящий императору письма, сделался графом. Придворные вельможи раздобрели на добрых новостях как на изысканных кушаньях и едва помещались в свои кареты. Но потом…

Потом выяснилось, что кроме звериной силы Гаап располагает звериной же живучестью, а также звериным коварством, о котором никто не мог предположить. Делая вид, что издыхает, он заманил наши армии в смертоносные ледяные пустыни России, где сама природа безжалостно убивает все живое. Где страшные морозы заставляют мясо чернеть и отваливаться от костей, а по ночам в полях бродят безмолвные вечно голодные ледяные демоны.

Как тогда невесело шутили в штабах, русские были слишком глупы, чтобы осознать свое поражение – и потому превратили его в победу. Наши армии завязали в снегах, вынужденные поедать собственных лошадей, в то время как русские отродья, дикие дети степей и прикормленные ими демоны, устраивали себе одно пиршество за другим. В сорок четвертом чертов жернов войны, который мы толкали вперед столько лет, до крови сдирая руки, вырвался и покатился в обратную сторону – по землям Германии, вминая в них солдат вперемешку с целыми городами. В сорок пятом озверевшие орды Гаапа подступили к Берлину.

Говорят, император был безумен уже в ту пору. Он так долго пресыщался плодами адских наук и искусств, что хрупкий человеческий разум сварился в своей скорлупе. Кроме того, поговаривают, императорский лекарь Морель потчевал его величество такой адской мешаниной из всевозможных зелий, что у обычного человека лопнула бы голова - «опиумтинктура», дурман, белладонна, хаома, спорынья, сома… Когда в сорок четвертом году осмелевшее воинство Малфаса высадилось в Нормандии, начав свой страшный анабазис в глубину германских земель под предводительством Безумного Монти, а на востоке Гааповы орды волной неслись к Берлину, император давал столь пышные балы, что даже записные придворные пессимисты вынуждены были прикусить языки. Все были уверены, что у архивладыки Белиала есть планы для такой ситуации, что все это – очередная хитрая уловка, что страшная военная машина, созданная им, сейчас лязгнет – и сокрушит наших недругов всех разом.

Не лязгнула. Не сокрушила.

Должно быть, до императора дошло, что дело дрянь лишь тогда, когда знамена русских, украшенные примитивными и мерзкими гербами Гаапа, заколыхались на подходах к Берлину. Говорят, он днями напролет просил архивладыку Белиала о помощи, но тот оставался глух к его мольбам. Немудрено. Второй Холленкриг пылал одновременно в тысячах, а может, миллионах миров, и верно, во всех из них наше положение было таким же скверным, как здесь. А где-то, может, и того хуже… Тщетно император пытался собрать в кулак разрозненные силы – хваленые германские ландскнехты, усеявшие тушу Европы кровоточащими отметинами своих копий, едва держали гарнизоны, истекая кровью, и даже хищные демоны, купленные когда-то у адских владык за полновесное золото, улепетывали без оглядки, потрепанные своими сородичами. Самые умные члены Гофкригсрата уже начали стреляться, пачкая изысканные парики липкой розовой слизью, самые жадные – удирать с набитыми сундуками.

Тогда-то его величество и вспомнил про генерала Штайнера. Верный императорский служака, крушивший врагов архивладыки Белиала еще с тридцать девятого, наделенный острым оперативным чутьем и той тяжеловесной грациозностью, которой славятся все имперские военачальники со времен фон Клаузевица, в штабу он считался талантливым стратегом, не получившим своего шанса на славу. И император дал ему такую возможность. «Во имя архивладыки Белиала, спасите Германию! – приказал он ему в депеше, - Спасите нас всех!». Придворные льстецы с того дня именовали его не иначе как Надеждой Берлина, но я сомневаюсь, чтоб генерал Штайнер использовал это прозвище или испытывал к нему нежные чувства. Не после того, как ознакомился с картами.

— Говорят, тогда, в апреле сорок пятого, он был в незавидном положении, а? — заметил я, стараясь держаться индифферентно. Рауфф не походил на ту породу штабных офицеров, что склонны вылизывать задницу начальству, но я не собирался терять осторожность, пока не разнюхаю, по каким правилам течет жизнь в гарнизоне Пхукета.

Рауфф невесело усмехнулся.

— С тем же успехом это можно сказать про висельника, которому уже надели петлю на шею. Император милостиво передал в его ведение уцелевшие армии, но все они выглядели грозно разве что на бумаге. На деле это были разрозненные части, едва удерживаемые в строю, истощенные, лишенные лошадей и пороха, совершенно измотанные боями и бегством. Всего что-то около сорока тысяч душ. Но половину из них составляли мальчишки с самодельными копьями, а те, что в самом деле имели какой-никакой военный опыт, являли собой печальное зрелище. Рейтары, вынужденные действовать в пешем строю... Пикинеры, наспех набранные из дезертиров и калек... Прикрытия с воздуха не было – наши славные люфтбефордунги, вселявшие ужас во французов, британцев и русских, были лишены жертвенной крови и прикованы к земле. Было несколько шлахтенбургов, но эти бронированные чудовища тоже не могли переломить исход битвы за Берлин – демоны, запертые внутри, были столь измождены и озлоблены, что охотно пожирали своих хозяев-демонологов. Черт! Любой другой на месте Штайнера, получив такое воинство, отлучился бы в сортир и там вышиб бы себе мозги из пистоля!

Рауфф пил на рейтарский манер, резко, и говорил так же. Это мне в нем сразу понравилось.

— Возможно, у него был шанс, — осторожно заметил я, — Известно, союзы, заключенные в Аду, никогда не держатся дольше, чем требуется для того, чтобы вонзить в спину кинжал. Император ожидал, что Малфас, Фурфур и Гаап, развивавшие совместное наступление на Германию, передерутся из-за захваченных богатств и скоро пустят в дело клыки… Штайнер мог бы этим воспользоваться. Стремительный удар на юг позволил бы ему рассечь русские порядки и деблокировать Берлин. Он бы выиграл время для перегруппировки и организации обороны, а может и для серии решительных контрударов…

— Император ошибался, — хладнокровно заметил Рауфф, испытующе глядя на меня, — Что ж, иногда ошибаются даже императоры. Говорят, он неделю торчал на башне с подзорной трубой, высматривая вдалеке знамена Штайнера. Армия Штайнера сделалась его спасительной идеей, больше похожей на горячечный бред. Он в самом деле ожидал, что истрепанные остатки некогда славного воинства явятся, чтобы спасти его шкуру в безнадежной ситуации.

— Но они не явились.

— Не явились, — кивнул Рауфф, уже без улыбки.

Да, теперь уже очевидно, последние дни своей жизни император находился в плену болезненных иллюзий, и Штайнер невольно питал их. Император ежечасно посылал гонцов выяснять, как дела у армии Штайнера, а те, перепуганные до кровавого поноса, не осмеливались докладывать ему правду, бормотали что-то о том, что есть продвижения, есть благие знамения…

Силясь внушить своим людям уверенность, которую ту не испытывали, император в конце апреля даже закатил последний бал. Говорят, это было грустное зрелище – для всякого, кто застал роскошные императорские балы былой поры. Обстановка во дворце была скверной, подавленной. Знатные гости в роскошных облачениях были бледнее мела, кусок не лез им в горло, а когда по традиции затеяли оргию, никто из присутствующих не испытывал привычного возбуждения. Они все чувствовали, как над Берлином сгущаются тучи. Страх затмил и похоть и голод разом.

Когда в разгар празднества раздался ужасный грохот, император вскочил на ноги, возопив: «Что это?» Придворные перепугались, один лишь старый церемониймейстер почтительно доложил: «Салют. Салют в вашу честь, ваше императорское величество». Но это был не салют. Это были страшные русские бомбарды, обрушившие огонь на окраины Берлина.

Должно быть, император все понял.

Последние свои дни он провел в подавленном настроении. К тому времени осажденный императорский дворец скорее напоминал охваченный пламенем бордель, чем твердыню немецкого духа - я читал записки очевидцев, видевших его крах. По бальным залам, пустым и темным, бродили высокородные фрейлины. Оглушенные зельями, они совокуплялись с пьяными солдатами, забывшими про долг и честь. Изысканные яства были растоптаны и гнили на полу, издавая невыносимый смрад. Над скорчившимися по углам самоубийцами деловито жужжали мухи. Перепуганные вельможи спешно вырывали драгоценные камни и паковали золото в мешки – они еще тешили себя надеждой, что смогут вырваться из западни, что верные люди выведут их сквозь русские кордоны…

Император пытался по привычке отдавать приказы, но их никто не слушал. Трусливые вассалы, приносившие ему пышные клятвы последние годы и целовавшие на балу сапоги, тряся жирными животами уже неслись к князькам Гаапа, чтобы заверить их в своей преданности. Впрочем, русские частенько отправляли этих ублюдков в прорубь, на поживу своим страшным демонам, живущим подо льдом. Может, они и были дремучими дикарями в звериных шкурах, но тоже не больно жаловали предателей… При императоре осталась лишь горстка верных ему людей – его собака, его любовница-фаворитка, несколько офицеров.

Тридцатого апреля сорок пятого года все закончилось. Император неспеша пообедал и заперся в своем кабинете, перестав отвечать на призывы своих подданных. Когда дверь взломали, выяснилось, что он уже обо всем позаботился. Его собака и его любовница приняли затейливый алхимический яд – их тела превратились в плесень. Что до самого императора, он предпочел по-солдатски пустить пулю из пистоля себе в рот. Немного позже, чем следовало, но…

— Многие считают, что эти последние дни генерал Штайнер отсиживался, — заметил Рауфф, — Понимая, что с его жалкими силами глупо думать даже о том, чтобы вступить в бой с русскими, изображал наступление, силясь обмануть императора. Но это не так. Он в самом деле был полон решимости спасти империю. Знаете, что он сделал?

Я покачал головой. По правде сказать, я вообще был уверен, что Надежда Берлина скончался в мае сорок пятого, растерзанный кровожадными русскими казаками и их бесноватыми демонами.

— Он вскрыл императорские винные погреба и выкатил все бочки, что там были, своему жалкому воинству. «Пейте! — провозгласил он, — Пейте за победу архивладыки Белиала и гори оно все огнем!» Отчаявшийся человек будет пить, пока не захлебнется. В скором времени ыыыы

его сброд перепился до чертиков. А когда люди попадали в пьяном беспамястве, он отправил работать забойщиков. Специальных людей с острыми ножами, которые шли вдоль рядов и хладнокровно, как мясники, перерезали глотки спящим. Пять тысяч, десять тысяч… Вечером у него было сорок тысяч человек. К утру осталось тысяч пять, не более. Тридцать пять тысяч отдали ему свой сок. Может, не совсем добровольно, но разве это что-то меняет?

— Ого! Но зачем он… Я имею в виду, к чему ему…

— К утру у него было двадцать пять тысяч кумпфов[9] крови. Жалкая капля по меркам былых времен, но весьма существенный куш для сорок пятого года, когда все смертные были порядком выжаты и обескровлены. Штайнер преподнес этот дар адским владыкам, заручившись их помощью. Владыки ссудили ему своих демонов – и Штайнер нанес свой последний удар. Это был великолепный удар, фон Лееб. Он оглушил русскую орду, заставил ее замешкаться, потерять порядки и темп наступления. Этот удар выиграл Германии три дня, но его императорское величество уже не знал об этом – к тому моменту он удивленно изучал своим третьим глазом на затылке алую бурду, испачкавшую стену его кабинета.

[9] Здесь: примерно 175 000 л.

— Три дня, которые ничего не изменили.

Рауфф печально усмехнулся.

— Маленькое кровавое чудо генерала Штайнера, — пробормотал он, изучая винный осадок в собственном стакане, - Вероятно, самое бесполезное чудо в истории. Исчерпав преимущество внезапности, ошеломив русских, он счел за лучшее собрать уцелевшую горстку своих людей и сдаться на милость армиям Малфаса, наступавшим с Запада. Те тоже не пылали особой любовью к нам, но, по крайней мере, не отправляли пленных под лед, всего лишь отрубали носы и уши…

— И британцы не отправили его на корм собственным демонам? — вырвалось у меня.

— Союзы, заключенные в Аду! — Рауфф подмигнул мне, и я понял, что он не просто прозорлив и находчив, но весьма умен, - Они длятся не дольше, чем требуется времени для того, чтобы вонзить кинжал в спину, помните? Даже потерпевший поражение, архивладыка Белиал был достаточно могущественен и умен, чтобы заключить выгодные пакты с Малфасом и Фурфуром. Вчерашние противники, жадно хлебавшие кровь друг друга, сделались союзниками – теперь мы все сообща ведем войну против Гаапа.

— А Штайнер?..

— О, с ним случилась забавная история. Убедившись, что их не отправят на поживу французским и британским демонам, все герои той эпохи выползли на свет, явив признаки жизни. Некоторые довольствовались мемуарами, в которых ярко живописали, как они разгромили бы русские орды при помощи одной мушкетерской роты и взяли бы осадой Москву, кабы не император с его неумелыми кампаниями и дурацкими приказами, испортивший все их гениальные прожекты. С другими было сложнее – не чувствуя себя стариками, они были полны решимости служить ей столько, сколько хватит сил. Среди них был и генерал-майор Штайнер. Он мог бы провести остаток своих дней в фамильном замке, коротая старость за портвейном и мемуарами, разнообразия ради потрахивая юных пажей, но он вознамерился выполнить свой боевой долг до конца. Он рвался обратно в армию. И новый император из уважения к его былым заслугам имел неосторожность принять его прошение.

— Великолепно, — заметил я, не скрывая сарказма, — С таким колоссальным опытом он, безусловно, многое даст германской армии! Особенно здесь, в Сиаме…

— А куда еще его можно было приткнуть? — удивился Рауфф, — Оставить его в Европе было решительно невозможно, при его виде у русских руки сами тянулись к палашам. Вот старика и спровадили подальше, туда, где он не натворит дел и в то же время сможет в тепле и достатке дослужить положенные ему до пенсии годы. В Пхукет. В здешнем климате он, пожалуй, сохранится еще лет двадцать…

Я рассмеялся, сполна оценив чувство юмора собеседника, но, к моему удивлению, майор Рауфф не выглядел удачно пошутившим человеком. Напротив, сделался весьма сухим и серьезным.

— Послушайте, хауптман… Генерал-майор Штайнер, конечно, показался вам старым чудаком, чей мозг пожирает, точно шербет, старческое слабоумие? Этаким добродушным дядюшкой Феликсом, способным самое большее потрепать непослушного внучка по голове? В следующий раз, когда вам в голову придет эта мысль, вспомните вот о чем. Во время войны этот человек хладнокровно приказал перерезать глотки тридцати пяти тысячам своих собственных людей. Выполняя приказ, в котором не было никакой необходимости. Как вы думаете, дрогнет у него голос, если ему придется сделать то же самое с вами?..

Мы допили мозельское и я откланялся, все еще пребывая в весьма задумчивом состоянии духа. Я еще не знал, что за события начнут разворачиваться в скором времени в гарнизоне Древнего Зуба и какие роли адские владыки отвели в них всем нам.

Мы с Рауффом пару раз славно набрались мозельского и в скором времени могли считаться почти что приятелями. Пользуясь этим, я наконец подступился к вопросу, который беспокоил меня начиная с того момента, когда я вышел из кабинета Штайнера. А именно – для какой, собственно говоря, надобности господин генерал-майор отдал меня ему в распоряжение. Прошло уже три дня, а я все еще не получил никаких инструкций на этот счет.

Майор Рауфф в ответ показал мне полный набор превосходных зубов, таких белых, словно в последние годы ему приходилось пить не гнилую сиамскую воду, а свежее молоко.

— О, вы пригодитесь мне, фон Лееб. По счастливому стечению обстоятельств вы обладаете именно тем талантом, который я очень ценю в людях.

— О. Что ж, я вполне сносно танцую мазурку и сарабанду, кроме того, недурно мечу карты и…

— Нет, эти таланты мне ни к чему. Зато у вас есть кое-что другое. Как принято говорить среди рейтар, вы знаете джунгли на вкус.

— Я артиллерист.

— Плевать. Это незаменимое качество для хорошего охотника.

— Так вам нужны охотники? — осведомился я с деланно небрежным видом, — Ну, прекрасно. И на кого планируется охота? Фазаны? Вальдшнепы? Какую дичь вы стреляете в это время года?

Рауфф покачал головой.

— В этих краях давно нет птиц. В шестьдесят восьмом наши алхимики распрыскали над джунглями заразу, которая должна была их всех убить. Ходили слухи, что сиамцы используют птиц в качестве посыльных и наблюдателей. С тех пор я не видел ни одной. Но говорят, где-то в чаще еще уцелели – огромные куски мяса, поросшие перьями… Нет, я говорю не о дичи.

— Тогда о чем?

— О демонах.

Я ощутил себя так, словно адские владыки инкрустировали мою спину брильянтами – в каждую пору кожи вонзили острый ледяной кристалл. Кажется, даже прикусил щеку от неожиданности. Черт. Я вырвался из Банчанга не для того, чтобы якшаться с адскими отродьями. Нет уж, спасибо.

— Послушайте… - вырвалось у меня.

Рауфф приподнял бровь.

— Вас что-то удивило? Вы, кажется, сказали, что знаете артиллерийское ремесло. Значит, умеете обращаться с демонами. Эта публика вам не внове.

— В том-то и дело! — не скрывая досады, ответил я, — Артиллерист, но не демонолог! Я не занимаюсь охотой на демонов – не выслеживаю их, не ловлю, не приручаю… Мои демоны надежно замурованы в пушечных стволах и я не горю желанием…

Рауфф бросил на меня внимательный взгляд. Холодный, как долгое время пролежавший в густой тени меч.

— Вы знаете что-нибудь о зенитных демонах? — внезапно спросил он.

Я вяло дернул плечом.

— Ну, в теории…

— Слушаю вас.

— Я видел их работу в Банчанге. И… до того тоже. Свирепые твари. Они дремлют в джунглях, точно змеи, но только слышат гул в небе, как просыпаются, и уже готовы к броску. Как-то раз наша часть потеряла за день восемь тяжелых штурмовых люфтбефордерунгов, отправленных бомбить Чианг Май. Зенитный демон перещелкал их, как мальчишка с рогаткой – тучных куриц на изгороди. Жуткое было зрелище.

Рауфф кивнул.

— Откуда они берутся вам, конечно, известно?

— От русских. Это всем известно. У пиздоглазых ублюдков много демонологов, но в большинстве своем это неграмотные шаманы. Они умеют извлекать мелких кровожадных ублюдков, годящихся для ловушек и мин, но на большее их не хватает. Зенитный демон — сложная, опасная, хитрая тварь, ее не раздобудешь, крутя обычной морковкой…

— Вы снова правы. Русские ссужают сиамцам своих демонов из свиты Гаапа. Свирепых тварей, натасканных на воздушную дичь. Это не признается в открытую, но все знают, что это так. У русских превосходные зенитные демоны, хауптман. Возможно, лучшие из всех. Яростные, бесстрашные, голодные – некоторые из них, я слышал, способны настичь цель на высоте в четыре с половиной мейле[10].

[10] Здесь: примерно 35 км.

Я пожал плечами.

— Это не ваша забота. Здесь, в глубоком тылу, им неоткуда взяться.

— Уверены, хауптман? А что если я скажу, что русские зенитные демоны уже под Пхукетом?

Я стиснул зубы – от слов майора Рауффа повеяло ароматом, который ветер приносит со свежих конских кладбищ – ароматом гниющего мяса, перемешанного с землей.

— Немыслимо, — быстро ответил я, - Зенитный демон – это не мина, это большое создание и весьма громоздкое. Одна только клетка для него должна быть размером с тяжелую дорожную карету! Невозможно представить, чтобы сиамцы смогли перебросить что-то подобное в глубокий тыл к нам, даже учитывая их коварство. Это не в человеческих силах.

Рауфф с интересом взглянул на меня:

— Уверены в этом?

— На все сто, — с достоинством ответил я, — Демон такой чудовищной разрушительной мощи не может быть размером с маковое зернышко.

— А размером с копье может быть?

— Конечно же нет, я…

От улыбки Рауффа мне сделалось не по себе.

— Черт, — только и смог выдохнуть я.

Рауфф прошелся по кабинету, растирая руки. Его стены не были увешаны легкомысленными гравюрами, как у многих офицеров гарнизона, вместо них тут висели пергаментные карты, испещренные множеством хищных, как ядовитые змеи, стрелок. Окрестности Пхукета, Паттайя, Самуи, Ко Чанг… Даже пребывая в далеком тылу, майор Рауфф пристально следил за ходом боевых действий, отмечая передвижения наших войск и очаги сопротивления сиамцев.

— Слухи стали доноситься еще в прошлом году, — тяжело произнес он, — Русские демонологи отыскали где-то в адских безднах выводок небольших, но чрезвычайно резвых и агрессивных тварей. На протяжении долгого времени они скрещивали их в тайных лабораториях, пока не добились результата. Они вывели новую породу. Причем, что иронично, поговаривают, будто они использовали для этого плоды трудов наших собственных демонологов, украденные из горящего Берлина в сорок пятом.

Мне стоило бы пошутить на этот счет, но ни одна толковая шутка не пришла на ум. Зенитный демон – это серьезно. Это просто охерительно серьезно. На счет зенитных демонов старались не шутить даже такие закоренелые траншейные остряки, как Хази.

Я сталкивался с ними лишь раз, в небе над Банчангом, но воспоминания были свежи, как незаживающий шрам, оставленный адским клинком. Я возвращался в родной гарнизон из своего затянувшегося кутежа в Районге, воспользовавшись удачно подвернувшемся вендельфлюгелем со знакомым экипажем. Они тоже шли в Банчанг, а их бортовой демон был, по счастью, сыт, кроме того, знал меня достаточно хорошо, чтобы не попытаться сожрать по пути. Большую часть полета я дремал, посасывая вино, тем более, что разговаривать все равно не удалось бы – демоны, запертые в чертовых воздушных колесницах, не отличаются ни тактом, ни манерами, в полете они так оглушительно рычат, что ни черта не слышно. Но я отчетливо увидел в какой-то момент перепуганное лицо пилота-вендельшиффера.

Он находился в приспособлении, похожем на железную деву, усеянном множеством острых шипов. Стоило ему хотя бы шевельнуться, как шипы разрывали кожу, заставляя кровь сочиться по специальным патрубкам внутрь аппарата, туда, где ее жадно слизывал невидимый демон. Мне приходилось видеть дородных здоровяков, которые меньше чем за год превращались в ходячих скелетов, обтянутых пергаментным покровом и с высохшими в глазницах глазами – жадные демоны выпивали из них все соки. Этот на их фоне мог бы показаться полным сил, но я увидел, как стремительно бледнеет его полнокровное лицо. «Снизу! — рявкнул он, — Трое! Держитесь!»

Я никогда не любил вендельфлюгели – демоны, запертые в них, самые дерзкие и наглые создания, которых только можно вообразить, легко способные дать фору тем своим собратьям, что заперты в орудийный стволах или даже в неуклюжих бронированных коробках шлахтенбургов. Не говоря уже об их отвратительной привычке использовать своих пассажиров в качестве дорожной снеди, если вдруг проголодаются в полете. Но после того полета я еще месяц не мог без дрожи смотреть на них.

Мы начали падать вниз, словно нас засасывало в исполинскую скользкую глотку. В крошечных амбразурах тошнотворно завертелись пестрые лоскуты джунглей – тысячи оттенков гниения, смешанные в одной палитре. Отчетливо помню, как вендельшиффер завизжал от боли – этот страшный маневр он купил у демона ценой чудовищного напряжения тела и теперь дергался в своем шипастом коконе, захлебываясь криком. Кажется, я и сам визжал в этот миг, но не от боли – от ужаса, а демон вторил нам чудовищным утробным скрежетом, от которого стальные панели раскалились добела…

В какой-то миг я увидел три тусклые кометы, догоняющие нас, жадно рыщущие, точно ожившие мушкетные пули… Три зенитных демона. Три чудовища, идущих по следу, злобных создания, спущенных с поводков, способных лишь догонять и терзать.

Они должны были разорвать нас всех там, в небе Сиама. Превратить в каскад из обугленных костей, хлещущий по земле. Но наш вендельшиффер совершил невозможное. Подчиняясь ему, вендельфлюгель то отвесно падал вниз, вынуждая меня ощущать скользкие узлы в желудке, то закладывал чудовищные виражи, подражая необъезженному адскому жеребцу. В какой-то момент мне казалось, что наша проклятая воздушная колесница сейчас рассыплется в воздухе, исторгнув наружу все свое содержимое, включая хаптумана фон Лееба…

Адские владыки явили чудо – мы уцелели. Когда я вывалился наружу на подгибающихся ногах, в обмоченных портках, блюя и заливаясь смехом одновременно, на мне не было ни царапины, но вот про про нашего возничего этого нельзя было сказать. Черпая силы для рывка, демон вендельфлюгеля выпил его досуха, оставив в стальном гробу агонизирующий сверток из пересохшей плоти, похожий на столетнюю мумию со страдальчески распахнутыми глазами. Он был жив, но едва ли был способен ощущать радость по этому поводу. Его отослали в Германию, приспособив ящик из-под табака, хотя, по моему мнению, честнее было бы застрелить его и закопать.

Нет, я знал, что это такое – русские зенитные демоны…

Рауфф щелкнул костяшками пальцев, напомнив мне хруст нашего вендельфлюгеля, норовящего переломиться под напором хлещущего ветра.

- У меня есть несколько надежных лиц в Камалу и Кату, - доверительно сообщил он, - Сообщают мне местные слухи, за которые я расплачиваюсь с ними гашишем и сомой. Месяц назад они доложили, что русские демонологи передали местным мятежникам по меньшей мере двести мелких зенитных демонов. Двести штук, хауптман. Да, это не те злобные твари, способные сшибать люфтбефордунги на головокружительной высоте, их потолок - всего шесть сотен рут[11]. Но этого вполне хватит, чтобы перехватить вендельфлюгель на любой доступной ему высоте. Смекаете?

[11] Здесь: примерно 2 км.

В артиллеристы берут не самых сильных и не тех, кто умеет красиво гарцевать на коне, а самых сообразительных. Так что да, я определенно смекал. Если у сиамцев появятся компактные зенитные демоны, способные доставать наши вендельфлюгели, это станет кошмаром для всех, тем паче – для небольших гарнизонов, отрезанных от военных трактов и рокад. Именно вендельфлюгели были теми трудолюбивыми рабочими лошадками, благодаря которым нас еще не вышвырнули позорным пинком из Сиама. Они были курьерами и почтмейстерами, доставлявшими депеши между крепостями и гарнизонами. Они были разведчиками, скользящими над кромкой грязных джунглей, жадно ловящими запахи укрывшихся мятежников и их скота. Они были воздушными повозками, доставлявшими на позиции пехотинцев и снабжающими их порохом во многих мейле от цейхгаузов. Частенько они выполняли нашу работу там, куда не могли дотянуться наши пушки – обрушивали на джунгли огонь, сталь и град мушкетных пуль.

Рауфф удовлетворенно кивнул. Должно быть, поймал в моих глазах нужное выражение.

— Вижу, вы поняли. Только представьте, какую жатву эти твари способны собрать здесь, в тылу, где вендельфлюгели беззаботны как канарейки!

— Уже были… прецеденты?

— Были. Мы потеряли три экипажа за этот месяц. Все в окрестностях Пхукета. Один разведывательный и два грузовых. Оба погибли прежде, чем успели хоть что-либо передать по магическому каналу.

— Такое иногда случается, — осторожно заметил я, — Воздушные демоны славятся своим дерзким норовом, никто не знает, что у них на уме. Однажды я видел, как вендельфлюгель растерзал собственный экипаж только потому, что ему в глотку залетела птица…

— Вот и генерал-майор Штайнер тоже так считает. Эти три вендельфлюгеля вполне вписываются в обычный уровень небоевых потерь, так что в штабе никто не насторожился. Но я знаю – наших «птичек» кто-то сожрал. И это были не какие-нибудь сиамские твари, а русские зенитные демоны нового образца. Я поклялся, что дотянусь до них, чего бы мне это ни стоило.

— Дайте угадаю. Вы настолько опротивели генерал-майору со своими историями про русских зенитных демонов в окрестностях Пхукета, что он позволил вам снарядить свою собственную охотничью команду и развлекаться в служебное время?

Рауфф улыбнулся.

— Вы проницательный сукин сын, фон Лееб.

Пришлось сухо козырнуть ему в ответ.

— Я артиллерист, майор. Я нашем деле принято смотреть на много мейле вперед.

— Значит, вы уже догадались, что я хочу вам предложить. Это то, чем я занимаюсь в последнее время. Генерал-майор разрешил мне сколотить небольшой летучий отряд, который рыщет в джунглях, пытаясь найти следы. И иногда у меня возникает ощущение, что мы на какой-нибудь фусс разминулись с чертовыми пиздоглазыми ублюдками!

Холодная искра во взгляде Рауффа подсказала, что пиздоглазые ублюдки не будут рады, если этот фусс окажется пройден.

— Мне нужны офицеры. Не записные служаки с непробиваемой головой, способные лишь стоять навытяжку — толковые офицеры с острым умом. Быть может, генерал-майор Штайнер единожды в жизни совершил мудрый поступок, отпустив вас ко мне, фон Лееб. В гарнизоне вы быстро отупеете от скуки и вина, поверьте на слово. Я же со своей стороны предлагаю вам недурное развлечение. Опасности почти нет, раз или два в неделю мы предпринимаем небольшую пешую прогулку. Может, не так весело, как балы в Вене, зато прорва новых впечатлений и свежий воздух. Соглашайтесь, фон Лееб.

Мне стоило бы отказаться сразу же. Объявить его сумасшедшим и вернуться в гарнизон, чтобы медленно ржаветь там вместе с бесполезными пушками. Мне оставалось всего лет пять до почетной пенсии и золотых аксельбантов, я поклялся, что гигантская смрадная пасть под названием Сиам не сожрет меня. Но…

Должно быть, дьявольская искра во взгляде Рауффа заставила меня поддаться. Губительная, страшная искра, которая еще принесет всем нам много бед. Но тогда я об этом еще не знал.

Я дал согласие.

Климат Пхукета определенно пошел мне на пользу. Всего одна неделя без еженощных обстрелов и тревог сказалась на мне лучше, чем пилюли личного императорского лекаря. О, блаженство! Я мог выйти из дома, не скованный тяжелой кирасой, в одном только мундире, под который, впрочем, надевал легкую кольчугу, не опасаясь, что какой-нибудь безумный почитатель Гаапа прямо на улице пальнет в меня из древней аркебузы. Я мог пить здешнее пиво, не катая во рту амулет против яда, придающий пойлу еще более тошнотворный вкус, не боясь, что тот же трактирщик сыпанет мне в кружку какой-нибудь дряни. Я мог… Черт, если бы у меня было желание, я мог бы каждый день совершать прогулки по окрестным джунглям без охраны – немыслимый поступок в Банчанге, но совершенно обыденный в Пхукете.

Сон мой сделался спокоен и крепок. Я больше не вслушивался в треск ветвей за окном, ожидая, что в любую секунду русские бомбарды, которые сиамцы проносят по немыслимым тропам и болотам, обрушат на гарнизон испепеляющий и ревущий огонь. Не держал под подушкой взведенного пистоля. В конце концов даже поборол привычку класть руку на рукоять меча всякий раз, когда рядом оказывался пиздоглазый.

Черт, я полюбил Пхукет с того дня, как здесь оказался! Вместе со всеми его древними пушками, позеленевшей от старости крепостью и похожими на снулых курей офицерами.

А Пхукет полюбил меня. Спустя какой-нибудь месяц старшие офицеры не считали зазорным похлопать уважительно меня по плечу, и даже Штайнер – Надежда Берлина Феликс Штайнер! – по-отечески улыбался мне и периодически брал под руку, чтобы совершить небольшую прогулку вокруг крепости, сообщая свои глубокомысленные соображения касательно погоды и жизни в целом. Последнее приравнивалось здесь к ходатайству Генерального штаба. Штабные адъютанты, эти спесивые обезьяны, начали отдавать мне честь, а младшие офицеры и унтера задирали подбородки всякий раз, когда видели меня на улице – я определенно делался важной фигурой в Древнем Зубе!

Не стану лукавить и делать вид, будто дело было в моем природном обаянии или таланте. Мой единственный талант – спать смертельным сном под грохот канонады – не нашел себе применения в тихом и спокойном городе. Нет. Причин тому, что Пхукет так славно принял меня, было три.

Во-первых, я самого начала верно поставил себя в гарнизоне, стараясь держаться с холодной серьезностью фронтового офицера. И эта репутация играла мне на руку, даром, что мой боевой опыт ограничивался слепой пальбой из пушек по джунглям да участием в паре никчемных осад. Как полагается прожаренному адским пламенем вояке, я делал вид, что не люблю рассуждать на эту тему, но, при случае, охотно делился с собеседниками историями о военных кампаниях, которых не существовало, и событиях, в которых я не принимал участия. Большим подспорьем в этом деле для меня служили пьяные истории рейтар, которыми я здорово пропитался в Банчанге – эти здоровяки сочинили больше удивительных подвигов, чем все императорские миннезингеры вместе взятые, так что, экономно их расходуя, я мог подпитывать свою репутацию рубаки неограниченно долго.

Во-вторых, я охотно использовал то обстоятельство, что по какой-то причине – быть может, благодаря своей молодости? – я стал считаться в гарнизоне человеком, обладающим превосходным вкусом, лишь недавно прибывшим из Германии и хорошо знакомым с нынешней имперской модой. Что ж, я не нашел в себе сил разрушить эти заблуждения, напротив, охотно их пестовал. Используя по большей части лишь свою фантазию, я рассказывал слушателям о том, какие камзолы сейчас входят в моду при дворе, какой длины рукава принято носить и какой формы пряжки на туфлях. Венцом моей деятельности на этом поприще стало то, что я собственноручно ввел в моду какой-то идиотский фасон жюстокора с широкими складками – выдумка оказалась столь удачной, что даже спустя годы, в разных уголках Германии, я встречал эту нелепицу…

Кроме того, я учил их танцевать менуэт на три четверти, английский контрданс и снова входящую в моду аллеманду. Какого же труда стоило мне не хохотать, наблюдая за тем, как эти престарелые ослы с самодовольным видом выкидывают придуманные мною нелепые коленца, будучи уверенными в том, что сделались самыми завзятыми модниками Европы! Еще я приучил их играть в вист и пике, что позволяло мне иметь верных пять гульденов в неделю – я привез с собой из Банчанга три карточных колоды, крапленых столь ловко, что они не вызывали никаких подозрений. Одно удовольствие играть в таких условиях!

В-третьих… Ах да, совсем забыл рассказать об этой стороне своей жизни.

Да, было еще кое-что. Используя свои знакомства в Банчанге, я в скором времени наладил поставки в Пхукет всех тех снадобий, что были в ходу у нас там, и я имею в виду не табак и не шоколад. Другие зелья, которые помогают белому человеку не утратить рассудок в краю гнилых болот и кровожадных демонов, а также вознаградить себя за тяготы и лишения службы. Диэтиловый эфир – наивысшей очистки, я получал его из тыловых алхимических фабрик, где его использовали для военных нужд. Египетский гашиш – вернейшее средство от ночных кошмаров, несварения и апатии. Бледно-желтая белладонна, прозванная «бешенной вишней», черная белена с ее зловещими пурпурными цветами, осенняя мандрагора…

Благословенны будь адские владыки, подарившие нам эти волшебные плоды, и императорские алхимические фабрики, превращающие их в сладкие, спасающие рассудок, зелья!

В Банчанге все эти милые эликсиры, настойки и декокты были в ходу повсеместно. У каждого пехотинца имелась фляга, к которой он прикладывался время от времени – чтобы не свихнуться, наблюдая за тем, как джунгли пожирают твоих товарищей одного за другим. Каждый драгун прятал в седельных сумках склянку с драгоценной жидкостью, которую жадно глотал, когда его в полурасплавленной кирасе тащили в лазарет после неудачного штурма. Рейтары, отправляясь в рейд, зачастую брали с собой больше всякой дряни, чем пороха, и ею же глушили злость и досаду, когда возвращались обратно. Когда я как-то раз, скуки ради, взялся за подсчеты, выяснилось, что один наш полк за неделю пожирал столько ядовитой дряни, сколько хватило бы для Дюссельдорфа на месяц!

Там, в Банчанге, я впервые открыл в себе наряду с талантом канонира недюжинный талант торговца – должно быть, сказалась кровь предков, португальских евреев. Талант, который, увы, не получил в ту пору серьезного развития, слишком уж я сам был поглощен насущными делами, думая не столько о заработке, сколько о спасении собственной шкуры.

Мы, пушкари, всегда имели больше возможностей разжиться целебным зельем и это давало нам известные преимущества. Привязанные к нашим пушкам и гарнизонам, мы были ближе к интендантским службам и их складам, к той непрерывно циркулирующей системе, которая, подобно венам, насыщает гигантский организм армии всем насущным, от сапог до табака. Неудивительно, что располагали куда большими возможностями, чем чумазые, не вылезающие из джунглей, пехотинцы. Да и жалование у нас всегда было побольше – до шести гульденов в месяц…

Я не позволял себе дурманить голову сверх меры, слишком часто видел, чем это заканчивается, так что у меня частенько оставались излишки, гран-другой того или этого, которые я без особого умысла отпускал приятелям-мушкетерам в Банчанге. Эти самодовольные хлыщи жить не могли без мандрагоры и маковой настойки. Подвивающие себе усы раскаленными шомполами прямо в траншее, способные непринужденно болтать с самым светским видом об императорских балах, одновременно пожирая несвежую конину, они не торгуясь скупали все, что я предлагал, и щедро платили.

В ту пору это не было для меня серьезной статьей заработка, лишь небольшим приварком. В Банчанге были люди, которые ворочали несопоставимо большими объемами, с которыми я не смог бы тягаться при всем желании. Кроме того, я хорошо понимал, что некоторые виды деятельности облагаются негласным патентом и опасны не менее, чем липкие тропы в джунглях. В шестьдесят седьмом один не в меру прыткий ротмистр из нашей роты, вздумавший самовольно торговать дурманом, отправился домой парализованным свертком – парочка сиамских змей нашла прорехи в его палатке…

Нет, я никогда не занялся бы подобным ремеслом в Банчанге. Но тут, под благословенной тенью Древнего Зуба… О, здесь оказался совсем другой климат, благоволивший моим талантам! Здесь не водилось матерых волков, державших в кулаке торговлю зельями на передовой, а местные офицеры, обрюзгшие от безделья, служили для меня скорее покровителями и клиентами, чем угрозой. Кроме того, сам Пхукет оказался идеальным местом для подобного предприятия. Да, здесь не было обглоданных джунглями пехотинцев, охотно поглощающих любую неочищенную дрянь, способную унять страх. Здесь не было даже тылового госпиталя с его благодарными покупателями, грызущими губы от боли в ампутированных членах, распухшими от ожогов. Однако Пхукет был одним из тех крупных логистических узлов, подобных сердцу, который качал соки германской армии среди бесчисленного множества крепостей и гарнизонов. Сотни обозных подвод, идущих сплошным потоком, десятки грузовых вендельфлюгелей в день. Зерно, гусиный жир, порох, чернила, табак, сукно, ветошь, вино, кирасы, канаты, воск, сено, походные котлы, сушеный горох, кремни для ружей, цепи, булавки, печати, шпоры, мёд, пики, седла, тонкая пряжа… Наша армия, корчащаяся в сиамских джунглях, поглощала прорву всего. Никто не обратит внимания на лишний, не указанный в коносаменте груз, если кинуть пару талеров тучному интенданту. Никто не станет интересоваться содержимым бочонка, если аккуратно проиграть в карты важному оберсту хорошего жеребца.

Поразительно, до чего легко мне удалось не только устроиться в самом сердце гигантской логистической паутины, но и наладить связи с окрестными гарнизонами. Уже вскоре мои зелья составляли пусть и малую, но непременную часть груза, отправляясь вместе с порохом в Транг и Краби, с фуражом – в Пхетбури, с обозами – в Хуахин. Я больше не был мелким лавочником, сбывающим остатки приятелям-мушкетерам. Я стал невидимым звеном в огромной логистической цепи, и эта цепь работала на меня.

Поначалу я сбыл все запасы, которые переслали мне приятели из Банчанга. Капля в море, но она позволила мне состряпать первоначальный капитал. У меня не было ни больших денег, которые я мог бы вложить в дело, ни крепких кулаков, которые позволяли бы мне защищаться от конкурентов, но было кое-что, свойственное всем императорским канонирам – умение разбираться с цифрами. Проведя нехитрые расчеты, я быстро прикинул, что залог успешного дела кроется не в лазаретах и не в интендантских обозах. Мне нужен был местный рынок. Местные ресурсы, взращённые на ядовитой сиамской земле.

Представьте себе, я нашел его, быстрее, чем мог вообразить. Пиздоглазые сиамцы, быть может, любили слушать крики боли, вырывающиеся из немецких глоток, но звон монет казался им не менее изысканной музыкой. Они презирали меня – несомненно. Они ненавидели меня – да, черт возьми! Но они снабжали меня дрянью, выращенной на потайных полях, которые раскинулись иногда прямо под тенью крепостных стен, неразбавленной, чистой, самой лучшей категории. И я - щедрый малый! - готов был насытить всю германскую армию плодами их трудов.

Затем, использовав кое-какие сбережения, я наладил собственные каналы поставки. Воистину, некоторые из них вились столь причудливо, что могли бы дать фору даже адским рекам, способными свести с ума любого натуралиста. Лучшим подспорьем для меня поначалу стали полковые лазареты. Как выяснилось, господа лекари держат у себя прорву самых любопытных зелий, которые весьма неохотно расходуют на своих визжащих от боли в швах пациентов, но которые счастливы передать вежливому господину, который оценит их самоотверженный труд при помощи серебра. Я стал лучшим другом для многих из них, тем более, что близость к штабу Пхукета позволяла мне оказывать им многие мелкие необременительные услуги.

Кое-что я сбывал и в Пхукете, но осторожно, чтобы не прогневать моего покровителя, генерал-майора Штайнера. Как выяснилось, мои сладкие зелья и микстуры имели огромный спрос не только на фронте, но и в тылу. Истлевающие внутри своих ветхих мундиров офицеры Древнего Зуба искали способ вновь обрести вкус к жизни, а их уставшие жены, развлекающиеся в койках с денщиками - возможность приправить любовные впечатления чем-то острым. Я сбывал партию товара быстрее, чем сам ловкий стрелок из мушкета сделает пять выстрелов.

Дело занялось на удивление охотно, как занимается с одной искры сухой хворост. Как я уже сказал, мне удалось быстро состряпать себе небольшой капиталец, однако почти сразу я столкнулся с существенной преградой, едва было не обрушившей все мои начинания на корню. Дело в том, что все те потоки, которые я настраивал, качающие сладкие наркотические соки внутри огромной стальной туши, именуемой германской армией, несли мне новенькие звенящие гульдены, однако не принадлежали мне в полном смысле этого слова. Подчиненные логистическим службам армии, контролируемые тучными интендантами с крысиными замашками, они требовали оплаты и могли быть отсечены в любую минуту, стоило мне проявить строптивость или торговаться свыше позволенного. И чем больший размах принимало мое тело, тем выше поднимались цены на подобного рода услуги. Чертовы ублюдки душили меня! Вся моя паутина, которую я любовно плел, не щадя сил, могла быть отрезана в мгновение ока – безжалостно и решительно. Мне требовался какой-то новый способ транспортировки, неподвластный этим воротилам, но вместе с тем надежный…

Решение пришло неожиданно, в тот день, когда я рассеянно наблюдал за суетливой работой обслуги на поле для вендельфлюгелей, что расположилось на краю крепостного подворья. Я редко забредал туда – злобно стрекочущие хищники, обитавшие здесь, не вызывали у меня теплых чувств, кроме того, все поле было усеяно острыми костями – остатками кормежки… Но в тот раз я задержался, глядя на то, как пехотинцы, сквернословя самым жутким образом, выметали щетками из остывающего воздушного корабля, чья раскаленная броня все еще шипела, остывая, ворохи окровавленных костей с прилипшими к ним клочками форменного сукна – все, что осталось от незадачливого экипажа. Насытившийся демон внутри довольно урчал, обгладывая сладкое мясо…

Вендельфлюгели, эти грязные стервятники отравленных небес, эти ненасытные хищники с тяжелыми, раздувшимися от почерневшей стали телами, скрывающими в себе злобные демонические душонки! Они не снискали себе любви в императорской армии несмотря на то, что преданно ей служили - щедро окропляли свинцом с небес пиздоглазое воинство, забрасывали в джунгли штурмовые рейтарские партии, кроме того, служили разведчиками, курьерами, следопытами и черт знает, кем еще. Может, потому, что сами были не прочь полакомится ее мясом.

Даже вендельшифферы, их возницы, относились к своим подопечным с нескрываемым отвращением и страхом. Средний вендельшиффер в Сиаме живет месяца два или три – после этого его или списывают подчистую, подарив за счет императорской казны деревянные ноги из скверного дуба, или отправляют на родину в бочонке, полном крепкого вина – чтобы дома его могли по-человечески похоронить, а заодно и отметить досрочный выход на пенсию. Черт, я знал парня, который возил с собой тяжелый, начиненный дробью, тромблон – не для того, чтобы отбиваться от сиамцев в случае крушения, а для того, чтобы быстро и без лишних мучений покончить с собой, если его питомцу вздумается полакомится им в дороге! Что ж, даже детям известно, Ад всегда взыскивает свою цену. Бесстрашные хищники небес, способные порхать над джунглями, требовали платы за свои услуги, подчас делаясь проклятьем не только для сиамцев, но и для нас самих…

Тут-то меня и осенило.

Вендельфлюгели! Мои прелестные птички, мои спасители! Здесь, в Сиаме, краю ядовитых болот, охотно пожирающих не только обозные телеги, но даже бронированные шлахтенбурги с заточенными внутри демонами, они были не только грозными хищниками, но и лучшим в своем роде транспортом. Легко несущиеся над джунглями, они крейсировали между крепостями словно мошкара, кроме того, примелькались настолько, что мало кто обращал на них внимание. Идеальное средство!

Вендельфлюгеры не подчинялись тучным паукам-интендантам, они были военной техникой, а не какими-то обозными телегами. А их возницы-вендельшлифферы отличались редкостным безрассудством даже на фоне рейтар и прочей братии, которая зачастую возвращалась из рейдов по кускам. Что ж, их можно было понять. Носящиеся на головокружительной скорости над ядовитыми джунглями, рискующие каждую минуту быть сожранными русскими зенитными демонами или своими собственными, они воспитали в себе такое презрение к опасности, что могли впечатлить даже прожженного рубаку. А еще они умели ценить мой товар. Неудивительно, что наше сотрудничество расцвело в самое короткое время. Закинуть этот тюк в Пхи-Пхи, господин хауптман? Нет ничего проще! Не надо платить, мне будет приятно оказать вам эту скромную услугу. А вот если подкинете склянку «очищенного черного», будет в самый раз…

Вендельфлюгель – безжалостный гриф, стервятник, но он же – священная корова войны. Он так давно и основательно сделался символом войны в Сиаме, что пользуется правом неподсудности и экстерриториальности – никто не станет его обыскивать. Мои гостинцы прятались в пороховницах, в стволах мушкетов, в бочонках из-под масла, но, честное слово, даже если бы мне вздумалось пересылать их открыто, как арбузы в телеге, это и то не вызвало бы осложнений!

Я сам не сразу понял, что соорудил не просто изящную схему, но идеальную в своем роде конструкцию. Мое воздушное воинство в самом скором времени так активно включилось в грузооборот, что удвоило мои доходы семикратно. Дело ширилось, принимая пугающие обороты. Я уже не был подпольным продавцом, я был основателем небольшой торговой империи, процветающей под сенью имперской военной машины, империи, обороты которой регулярно удваивались каждый месяц. Клянусь всеми пушками в мире, если бы о моем начинании писали в газетах, уже через полгода Эмденская компания[12] предложила бы мне кресло финансового директора с жалованьем две тысячи гульденов в месяц!

[12] Эмденская компания – предприятие, основанное Фридрихом Великим в 1751-м году для торговли с Китаем.

Я и чувствовал себя не офицером-артиллеристом, а лавочником из Гамбурга – так много у меня было поставщиков, курьеров и доверенных лиц! Пришлось завести гроссбухи, справочники, записные тетради и заносить туда результаты моих праведных трудов – весьма утомительная работенка, которой я вынужден был заниматься. Кроме того, на меня, сами того не подозревая, работали сотни сиамских крестьян. Используя лоскуты не отравленной войной земли, они выращивали драгоценные плоды, которые доставались мне по смешной для нашего времени стоимости, я же со своей стороны берег их от воздушных налетов и бомбардировок – иногда было достаточно шепнуть слово по нужным каналам, сопроводив его парой увесистых гульденов, чтобы перекроить уже задуманную в штабах кампанию, перенеся удары туда, где они никому не навредят.

Иногда мне казалось, что в моих силах двигать целые армии. А иногда – горькая мысль, которая приходила мне в минуты мрачных раздумий – что наши армии, завязшие в Сиаме вот уже столько лет, двигаются так бессмысленно и непредсказуемо, что ими руководят люди вроде меня – превосходные лавочники, но никудышние стратеги…

Да, славное было время. А я, черт возьми, умею быть славным парнем. Я не только охотно выполнял милые капризы своих сослуживцев из Пхукета, но также оказывал им небольшие услуги. Неудивительно, что спустя полгода генерал-интендант Олендорф, отвечавший в Пхукете за логистику, называл меня достойным уважения офицером и смышленым молодым человеком, шталмейстер Херсман – он способен был сожрать унцию чистой белладонны за день! немыслимо для человеческого рассудка! – предсказывал мне блестящее будущее, а провиантмейстер Блобель готов был отдать мне в жены свою дочь, оставшуюся в Германии.

Пожалуй, лишь три человека во всем гарнизоне остались равнодушны к моим талантам. Во-первых, майор Рауфф, в чьем распоряжении я находился – злая искра, горящая в нем, делала его невосприимчивым к зельям любого рода, он был пьян только лишь своей безумной охотой на демонов.

Во-вторых, оберфельдарцт Фойриг, врач гарнизона. Сухой, поджарый, с глубоко посаженными глазами и густой проседью в коротко стриженных волосах. Неприятный тип, с которым я не нашел общего языка. Чуждый радостям жизни, не любитель балов, не сторонник охоты, он целыми сутками пропадал у себя в лазарете, что-то вскрывая и препарируя – лишенный простых радостей военного врача и возможности кромсать людей острыми ланцетами, он вынужден был сам придумывать себе занятия. Если у него и были запасы опия, которые я мог бы использовать в своих целях, он демонстрировал изрядное упрямство, отказываясь понимать все мои намеки. И черт с ним! Гарнизонные дамы при его упоминании хихикали и именовали его «Фойриг и его маленькие помощники», но я не знал, что они имеют в виду – да и не хотел знать. Довольно было того, что он не совал носа в мои дела.

А вот третий… Третий заставил меня понервничать. Потому что это был не какой-нибудь фельдфебель, заведующий полковыми клячами, или пьяница-гренадер, отвечающий за матрасы для личного состава, а сам, мать его, оберст-лейтенант Ренндорфер. Глава проклятого шпионского цеха, свивший себе премилое гнездышко в том же обетованном краю, что и я.

Ренндорфер… Вот к кому я с первого дня в Пхукете проникся самой явственной антипатией. Возможно, тут сказывалась общая среди офицеров нелюбовь к шпикам и соглядатаям, этим крысиным князькам. Даже выглядел он преотвратительно! Принято считать, что шпики сплошь костлявые ублюдки с хищными повадками и взглядом исподлобья. Оберст-лейтенант Ренндорфер был здоровяком, каких поискать, с загривком, больше похожим на огромную складку курдючного жира, и трещащим по всем швам замусоленным мундиром. Он не укрывался в тенях – в крепости не было достаточно больших теней, в которых он смог бы расположиться! – напротив, невозмутимо шествовал, таща впереди себя свой необъятный живот, поглядывая по сторонам – ни дать ни взять, огромная надменная жаба, выползшая погреться на солнышко.

Едва прибыв в гарнизон, я сделал несколько осторожных попыток нащупать его слабости, чтобы в дальнейшем использовать их в своих интересах, кроме того, не стану скрывать, мне самому было любопытно проверить, способен ли я взять на крючок главного шпика в округе. Увы, через некоторое время я вынужден был отступиться. Пришлось признать, что этот увалень, похожий на неопрятного баварца с неряшливыми манерами, внутри оказался подобием тех хитроумных сиамских крепостей, что лишь выглядят неказистыми развалинами, на деле же способны перетереть в кровавую кашу три сотни пехотинцев. Мне так и не удалось найти его слабое место. Оберст-лейтенант Ренндорфер был равнодушен к моим зельям, а может, сам добывал их на стороне. Пил, но в меру. Не имел громких романов ни в гарнизоне, ни за его пределами. Словом, вел весьма скучную жизнь, с моей точки зрения. Если у него и были тайные пороки, он держал их под надежным замком, к которому я не смог отыскать ключей. А вот он… Увы, к моему собственному замку он подобрал ключи так ловко, словно это был захудалый солдатский сундучок. И узнал я об этом случайно.

Однажды на совещании в штабе я имел неосторожность отпустить шутку на счет его сапог. Сапоги в самом деле были весьма паршивые, а шутка – весьма остроумной, но Ренндорфер обиженно засопел и, знай я его получше, пришел бы в ужас – для чуткого уха это сопение было опаснее знакомого всякому пушкарю шипения пороха в затравочном отверстии.

Спустя два дня мы столкнулись с ним в арсенале по какой-то служебной надобности, но вместо того, чтобы по своему обыкновению кисло пожелать мне доброго дня, оберст-лейтенант Ренндорфер вступил со мной в светскую беседу, чего за ним никогда не водилось.

— Как поживаете, милейший фон Лееб? Как ваши дела?

У меня тогда был неважный период, но я заверил его, что все превосходно.

На лице главного шпиона появилась вялая лягушачья улыбка. Лицо было дряблым и тяжелым, неряшливо выбритым, но глаза, взиравшие с него, были холодными глазами мудрой старой рептилии.

— Сочувствую вам, мой дорогой. Очень сочувствую.

Я насторожился. В последнее время я не проигрывался в карты, не получал взбучки от начальства и как будто бы не подавал повода выражать мне сочувствие, но Ренндорфер взирал на меня так, словно у меня в один день скончалась любимая тетушка и охромел лучший жеребец, вдобавок я захворал бубонной чумой.

— Из-за чего?

— Ну как же… Вы еще не слышали? Этой ночью в пяти мейле от Пхукета упал еще один вендельфлюгель. Грузовой борт, шедший из Мугдахана, три человека на борту. Ужасно, мой дорогой, просто ужасно.

Ах, вот что…

— Верно, — выдавил я, - Ужасно досадно.

— Мы с вами взрослые люди, хауптман, мы знаем, отчего это случается. И все вокруг знают. Все вендельшифферы – отчаянные сорвиголовы, которым впору служить в рейтарских частях. Они хлещут вино с белладонной, а после носятся над самыми джунглями, едва не сшибая верхушки деревьев, мало того, нарочно держат своих демонов на половинном пайки, чтобы те были резвее и яростнее. Возможно, в бою это играет им на руку, но здесь, в тылу… Посудите сами, могут ли такие шалости закончится чем-то хорошим?

Я удрученно покачал головой. Разумеется, нет, не могут.

— Глотнем неприятностей по полной, а? Штабным павлинам еще ладно, состряпают какую-нибудь бумажку, отчетец, и ладно. А вас Рауфф наверняка опять погонит в джунгли, искать несуществующих русских демонов, а? — Ренндорфер совершенно бесталанно изобразил соболезнующую гримасу, — Не представляю, как вы это выносите. Я в первый же день по прибытию в Пхукет поклялся, что ноги моей не будет за пределами крепостной стены и, как видите, успешно держу этот обет. Болота, грязь, все эти насекомые… Сапоги гниют прямо на ноге, вино в бурдюках превращается в смердящую жижу, а еще вся эта ядовитая дрянь, что ползает и стрекочет вокруг… Благодарю покорно!

Как бы подавлен я ни был, я удивился, отчего это Ренндорфеф, обычно кисло взиравший на меня так, словно я был клочком сена, прилипшим к его шпоре, сделался столь словоохотлив, даже ласков. И здорово удивился, когда он снизошел до того, что своей мягкой вялой рукой похлопал меня по плечу.

Кроме того, если не ошибаюсь, этот вендельфлюгель вез вам неофициальным порядком некий личный груз? Нет-нет, не беспокойтесь, он не значился в бортовом коносаменте, но мне шепнули приятели по дружбе. Три лота опия, по два квентхена спорыньи и мандрагоры, пол-унции хорошей сомы, да два с половиной шоппена настойки эфира…Во имя адских владык, фон Лееб, этого хватит, чтобы весь наш гарнизон не трезвел неделю! Но теперь, конечно, когда все это сгорело вместе с экипажем в джунглях… Мгм-мм… Посчитаем. Опий вы обыкновенно сбываете по два гроша за гран. В лоте — шестнадцать гранов, значит, три лота — сорок восемь гранов. Девяносто шесть грошей, или четыре талера. Спорынья — по шесть грошей за гран. В квентхене — четыре грана, два квентхена — восемь гранов. Сорок восемь грошей, или два талера. Мандрагора — по одному талеру за гран. Восемь гранов — восемь талеров. Эфир — по два талера за шоппен. Две с половиной склянки — пять талеров. Сома… Сома, фон Лееб, — по два талера за гран. В унции, если верить аптекарским таблицам, четыре с половиной лота? Черт, неважно. Пол-унции — это где-то двести пятьдесят гранов. Умножаем на два талера… Эта неприятность стоила вам по меньшей мере пятьсот талеров! На вашем месте я бы облачился на месяц в траур, мой дорогой.

Я похолодел. Оберст-лейтенант Ренндорфер никогда даже не приближался к площадке для вендельфлюгелей и утверждал, что на дух не выносит этих созданий, однако перечислил тайный груз так точно, словно служил у меня интендантом. Не стану лгать, у меня под языком образовалась противная едкая жижа.

Чертова лягушка. Дрянной тип. Правильно меня предупреждали, надо было с самого начала держаться с ним настороже. Но я же предпринял все меры предосторожности, я вел дела аккуратно и никому не…

— Кроме того, вынужден сообщить вам неважные новости из залива Пханг На, — Ренндорфер скривил пухлые губы в кривой улыбке, — Они еще не попали в штаб, но обязательно попадут сегодня к обеду. Наши соседи, рейтары из Восьмого Пехотного, устроили облаву на одну деревеньку. Они весьма бесцеремонны в таких делах, но весьма усердны. Не обнаружили ни одного идола Гаапа, ни одного русского лазутчика или даже ржавой аркебузы, зато обнаружили небольшое поле черной белены, каковое и сожгли до последнего листика. Кажется, у вас была некоторая доля в этом поле? Половина или около того? Что ж, жаль, жаль. Это влетит вам еще в двадцать гульденов, не меньше. Не сердитесь на рейтар, они наверняка этого не знали. Собственно говоря, они и про поле-то не знали до вчерашнего дня, а откуда вдруг узнали – никому не известно. Не иначе, сами адские владыки им на ухо нашептали… Досадно, мой дорогой хауптман, очень досадно! Но что поделать? Война – это всегда путь разорения, рано или поздно даже император вынужден будет это признать. Но еще отвратительнее, когда она разоряет не военачальников и вельмож, а честных людей вроде вас!

У нас, артиллеристов, хладнокровие в крови. Нас учат держаться в гуще боя под беглым вражеским огнем даже когда вражеские ядра перемешивают боевые порядки с грязью, в стволах ревут разъяренные демоны, а обслуга превращается в дымящийся фарш, усеявший землю. Ренндорфер оглушил меня своим натиском, но я успел восстановить толику рассудительности и организованно отвести войска на запасные позиции. К тому же, я вспомнил, что его заклятый недруг, хозяин Пхукета генерал майор Штайнер – мой патрон и покровитель. Кроме того, я успел расположить к себе почти всех старших офицеров гарнизона. Если он рискнет дать делу ход и попробует отдать меня под офицерский суд, я могу оказать серьезное сопротивление и, кто знает, порядком подпортить карьеру ему самому…

Мне до последнего не хотелось открывать контрбатарейный огонь. С людьми вроде Ренндорфера, коварными и могущественными, никогда не стоит портить отношений. Возможно, удастся ограничиться одной лишь холостой пальбой?..

— Ах, дорогой оберст! — воскликнул я как можно более искренне, — Вы сами знаете, до чего ничтожно офицерское жалование. Можно ли осуждать человека, вынужденно нести тяготы и лишения службы, если он всего лишь желает заработать пару монет и тем облегчить свою участь? Жизнь нынче не сахар, сами знаете, в Германии засуха за засухой, пшеница дорожает каждый день, скот валит мор… Мне приходится вертеться как ужу – не ради личной корысти, нет – я вынужден отсылать свое жалованье жене домой…

На кислом лице оберст-лейтенанта возникло выражение, которое напоминало легкую заинтересованность.

— Вы не женаты, фон Лееб. Кроме того, убежденный женоненавистник. Я знаю, в какие бордели вы ходите, когда бываете на Бангла-штрассе. Вы предпочитаете юных мальчиков, верно? И каждый раз вынуждены давать им по лишнему талеру, чтобы они держали языки за зубами и не показывали никому тех следов, которые вы на них оставляете.

В нашей науке это называется «огневой мешок». Верховный шпик может и обладал грацией и выправкой обрюзгшего отставного фельдфебеля, однако оказался превосходным артиллеристом, умеющим брать прицел. Этого я не предусмотрел.

— Чего вы хотите? — спросил я жестко.

И почти тотчас увидел, как вялое жабье лицо Ренндорфера каменеет, обретая холодную острую форму. Похожую на те свирепые лики, что чеканят на безвкусных императорских орденах.

— От вас — ничего, фон Лееб. Торгуйте своей дрянью где заблагорассудится, я не стану вмешиваться в ваши торговые дела. И уж точно не стану лезть к вам в постель. Но зарубите себе на носу, пока еще живы. В этом гарнизоне вы не хозяин и даже не слуга, вы только гость. И если вам кажется, что ваши дела идут превосходно, уверяю, я очень быстро смогу доказать вам обратное. Ну, еще раз примите мои соболезнования, господин хауптман! – он вновь вяло похлопал меня по плечу, изобразив на лице улыбку, - Захватите с собой побольше вина, говорят, только оно и способно избавить от этой проклятой малярийной сырости в джунглях! И держите ноги сухими!..

Я бы с удовольствием лишился еще сорока гульденов, лишь бы с господином оберстом случился какой-нибудь досадный случай. Например, демоны в его аутовагене вышли из-под контроля и изорвали Ренндорфера в лоскуты. Или, скажем, какой-нибудь проказливый сиамский демон проник в его чрево вместе с грязной водой и превратил все внутренности в затейливую бахрому, но…

Я был не только хорошим артиллеристом, но и недурным картежником. И понимал, в этой игре все лучшие карты – в его жирных дряблых пальцах. В этом не было большой беды, если я не собирался становиться заклятым врагом оберст-лейтенанта – а я не собирался – но гордость моя была чувствительно уязвлена.

И уж конечно я не думал о том, что в скором времени мы с ним превратимся в союзников. А если бы кто и сказал – рассмеялся ему в лицо.

[1] Здесь: примерно 900 км.

[2] Кондуит (кондуитный журнал, штрафной журнал) – документ, в который заносятся служебные проступки.

[3] Здесь: примерно 25 м.

[4] Ротвельш – немецкий маргинальный жаргон, популярный у грязных «уличных» ремесел – попрошаек, воров, бродяг, пр.

[5] Здесь: примерно 9 кг.

[6] Здесь: примерно 1 м. 95 см.

[7] Александр фон Гумбольдт (1769 – 1859) – немецкий географ и натуралист, исследовавший дикие районы Южной Америки.

[8] Ганс Майер (1858 – 1929) – немецкий путешественник и геолог, проводивший исследования в Северной Африке.

[9] Здесь: примерно 175 000 л.

[10] Здесь: примерно 35 км.

[11] Здесь: примерно 2 км.

[12] Эмденская компания – предприятие, основанное Фридрихом Великим в 1751-м году для торговли с Китаем.