— Тихо, тихо… — голос Кианэ прозвучал прямо над ухом, прерывистый, влажный от слёз или от дождя, он бы не смог сказать точно. Её пальцы, холодные и дрожащие, вцепились в его волосы, в ворот куртки, будто боялись, что его сейчас унесёт тем же ветром, что разорвал некроманта. — Всё… Уже всё…

«Уже что?» — промелькнуло в сознании. Он заставил себя приоткрыть веки. Мир плыл, как сквозь марево. Над ним — бледное, испуганное лицо сестры в обрамлении мокрых прядей. За ней — скелеты чахлых елей, клочья тумана и развороченная земля там, где прошёл Змей.

Дождь, накрапывавший ещё в разгар боя, уже отзвучал; промокшая одежда задубела и коробилась на плечах, стынь подбиралась под кожу всё глубже, заставляя зубы выстукивать мелкую, частую дробь.

— Гд-де… он? — спросил Адам.

Кианэ не ответила сразу. Только повернулась туда, где почва была разодрана и забрызгана чем-то, что уже не имело формы. Затем сглотнула.

— Нету.

Он не сразу понял, что значит «нету». Потом увидел. И пожалел, что спросил. Там, где некогда была грязная лужа, зияла свежая воронка с рваным краем — ни тела, ни обломков костюма, лишь вздыбленная земля, будто сюда, в самую точку, шарахнула сухая молния; по прогалине расползался густой, грозовой запах озона и чеснока.

Боль напомнила о себе с новой силой — Адам согнулся, на ладонь выплеснулось что-то липкое, тёплое, и он сжал кулак, пряча и это от сестры.

— Мы… мы его… — она не смогла договорить, задохнувшись. — Убили. Мы убили его, Адам!

Геральд… Настоящий Геральд учил его этому. Сводил его детские пальцы в «замочек». Говорил, что квинта ещё зелёная. «Размажешь внутренности по стенке». Кажется, он их и правда немного размазал, только не свои.

— Адам… — Кианэ стояла рядом, не решаясь прикоснуться. Она смотрела на брата, потом на разодранную землю и обратно. В её глазах плясал ужас.

— Это… это был не он. Да?

— Нет, — коротко бросил Адам, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Не он.

Адам осмотрелся: лес вокруг выглядел так, будто через него проехался гигантский плуг — деревья повалены, земля взрыта.

— Надо валить отсюда, — он попытался встать, опёрся на руку, и та чуть не подкосилась. — Пока какой-нибудь его дружок не пришёл на запах жареного.

— Как? — в голосе Кианэ снова послышалось хныканье. — Ты же еле двигаешься!

— Дотащусь как-нибудь, — проворчал он. — Или ты меня протащишь. У тебя же одна рука рабочая осталась?

Он наконец поднялся на ноги, ухватился за ствол ближайшей сосны, перевёл дух.

— Слушай, — он повернулся к сестре, глядя ей прямо в глаза. — Забудь. Забудь всё, что тут было.

Она молча кивнула и вытерла глаза.

— Я з-замёрзла… — Кианэ потянула его за рукав. — Д-домой. Давай домой… — надежда в её голосе дожила до середины слова и погасла.

— Там могут быть другие. Тот, кто его послал.

— К-куда тогда? — в её голосе сквозила детская, беспомощная жалоба. — В полицию?

— Скажешь что? — он резко повернулся, и боль в груди дёрнулась, заставив его скривиться. — «Здрасьте, мы тут человека… испарили»? Давай… в пансион.

— Но что мы скажем?! — её голос снова взлетел, срываясь. — Что мы скажем про Геральда? Про… про это?! — она дико повела рукой вокруг, по разодранной земле.

— Они ничего не спросят.

Это прозвучало с такой мрачной уверенностью, что Кианэ на мгновение замолчала, уставившись на него — и только лишь на него.

— Что?

— Они ничего не спросят, — повторил он, перехватывая её за запястье. — Слушай меня, Кианэ, каждое слово. Они ничего не знают. Всё, что они увидят, — двое перепуганных детей, которым довелось стать свидетелями чего-то… — он выдержал крошечную паузу, подбирая самое мягкое из имеющихся слов, — ужасного.

— Такого не бывает, они не пове…

— Они поверят в то, во что им удобно верить! — оборвал он её, отчеканивая. — На нас напали. В лесу, пока вывозили хлам. Неизвестные, в масках. Хотели ограбить, Геральд… — голос на миг дрогнул, — … Геральд вступил с ними в драку. Прикрыл наш отход. Мы бежали, не оглядываясь. Слышали только крики да выстрел — а потом потеряли дорогу. Ты повредила руку, я сорвался со склона и ударился грудью о камень. Теперь кашляю кровью. Всё.

Он отпустил её руку. На запястье остались белые, медленно наливающиеся краснотой полосы от его пальцев.

— Ты поняла? Повтори.

Она молча кивнула.

— Словами, Кианэ.

— … На нас напали, в масках. Дядя… он велел бежать. И мы бежали, я упала.

— Умница. — Он взял её за подбородок, потом посмотрел на побоище и отшатнулся — от разодранной земли, от собственной лжи, от её послушных глаз. — Его забрали или убили — не знаю. Мы не видели, ибо бежали. А теперь берём наличку из машины — и уходим.

Дорога в пансион заняла больше часа. Они шли молча, по обочине, по грудам мокрого гравия; редкие фонари разгорались друг за другом грязными, немытыми пятнами. Внутри у Адама что-то медленно переворачивалось и оседало, и он то и дело сглатывал — горько, густо. «Уют» возник перед ними внезапно — как и положено возникать узилищу: глухая бетонная стена, ворота из гофрированного железа, узкая калитка для людей. Калитка была заперта. Их быстро заметили: дежурный воспитатель замер, потом рванулся обратно в здание. Вскоре ворота отъехали с грохотом, и детей обступили — воспитатели, медсестра, охранник.

— Боже мой! Дети, дети! Что с вами?!

Кианэ, как по нотам, разрыдалась — в голос, взахлёб, закрывая лицо руками. Адам лишь стоял, глядя в одну точку. Он не притворялся: его ступор был самой правдивой частью их спектакля. Детей повели внутрь, обложив суетливым, бесполезным вниманием. Приехали медики; позже объявились люди в строгих костюмах — и начались вопросы. Адам отвечал мало и односложно, упрямо упирая на свою версию; Кианэ досыпала подробностей — щедро, невпопад, как умеют только дети. Люди в костюмах переглянулись. Тот, что с бульдожьим лицом, кивнул:

— Всё ясно. На вас напала банда мародёров, орудующая в тех краях. Ваш опекун, господин Геральд, вероятно, погиб, защищая вас. Тело не найдено… Как жаль.

— Что?… — вырвалось у Адама прежде, чем он успел прикусить язык; он тут же переделал выдох в кашель и отвернулся.

«Бульдог» счёл это шоком и кивнул, довольный собственной проницательностью.

— Вам нужно обследование, дети. Нормальное, — буркнул он, и их повели по казённому коридору.

Дежурный врач лазарета сперва занялся Кианэ: растёр, замазал ссадины, перебинтовал запястье. Ушиб её он поспешил списать на сегодняшнее падение — прикидывать возраст кровоподтёка по цвету ему было недосуг.

— С тобой всё более-менее ясно, девочка. Шок, испуг. Отдохнёшь — и пройдёт… — его взгляд упёрся в Адама. — А ты что мне скажешь?

— Упал, — пробормотал тот. — Грудь болит.

— Снимем, посмотрим. — Врач махнул на куртку.

Адам с трудом стянул её, заскорузлую от грязи и крови; футболка под ней прилипла к телу. «Роман Агеев» — значилось на бирке на кармане докторского халата. Врач без слов пустил в ход ножницы, разрезал ткань — и тут же насупился, разглядывая открывшееся. Потом заглянул в шкаф: нужного раствора на полке не оказалось. Сплюнув в сторону раковины, он вышел, хлопнув дверью так, что она не притворилась до конца.

Встала оцепенелая тишина, в которой особенно слышно, как с кончика крана в фаянсовую раковину срываются редкие капли и как шуршит под животом Адама казённая клеёнка кушетки, липнущая к его влажным от пота ладоням.

В ушах Кианэ по-прежнему стоял чавкающий звук оседающей в лесную грязь чужой плоти, а под ногтями, сколько бы врач ни тёр их ватой, чудилась бурая, въевшаяся намертво сукровица. Нервы были натянуты до предела. Она сидела на краю табурета, тупо уставившись в пустоту. И в эту секунду дверь бесцеремонно подалась внутрь: в проёме выросла грузная фигура давешнего дознавателя — того, с папкой под мышкой, — и, даже не удосужившись переступить порог, он близоруко обвёл глазами стол и по-хозяйски рявкнул вглубь:

— Агеев тут?

Прежде чем рассудок успел поймать язык, она звонко, на весь лазарет, отчеканила:

— А…агеев тут… нет!

Предательски отчётливо. Вышло так, будто она со всей детской яростью отчиталась перед начальством, что никаких геев в приютском лазарете отродясь не водится. Дознаватель застыл, приоткрыв рот; тяжёлые брыли его медленно поползли вниз, а маленькие глазки уставились на всклокоченную девчонку в полном остолбенении. И лишь по этой оторопелой физиономии Кианэ сообразила, что именно она только что отчеканила человеку при исполнении. Сорвавшись с табурета, она в два шага подлетела к порогу и здоровой рукой со всего маху захлопнула дверь прямо перед носом чиновника. В шкафчике жалобно звякнули склянки.

Но стоило ей обернуться от запертой двери, прижимая горячую ладонь к щеке, как короткая передышка кончилась, и взгляд её упёрся в брата.

При виде вздувшейся гематомы, сердце Кианэ сжалось от такой непоправимой жалости и вины, что ей стало тесно в собственной груди. Разом пронеслось всё их недолгое, обманное счастье последних дней — и то, как зло, с какой слепой, эгоистичной яростью она защищала это счастье от единственного человека на свете, который так её защищал. Она вспомнила, как смеялась над его звуковым куполом в пыльной комнате, как отмахнулась от материнского письма за столом, как ещё сегодня утром, на мокрой от росы прогалине, визжала, не давая ударить чудовище, носившее на себе мёртвую плоть их дяди.

— Адам… — прошептала она, подходя мелкими, неверными шажками и останавливаясь в полушаге, не смея даже дышать на его изуродованную грудь. — Адам, прости меня… Я ведь всё испортила, я с самого начала всё портила! Кричала на тебя, думала только про эти тряпки с рынка да про крышу, я тебя и в лесу за руку держала — дура, какая же я дура… Господи, посмотри на себя, у тебя же там всё чёрное!

Она задохнулась собственными слезами, схватившись рукой за край клеёнки у его колена, и вся подалась к нему — дрожащая, маленькая, раздавленная тяжестью совершённого ими убийства и страхом остаться в этом мире совсем одной. Ей хотелось, чтобы он накричал на неё, оттолкнул, ударил — сделал хоть что-нибудь.

— Замолчи, Кианэ, — сказал он негромко, без всякой злобы, но с прохладным и усталым равнодушием. — Не надрывай глотку зря. То, что внутри у меня посинело, — это просто мясо: оно заживёт, а не заживёт — значит, буду ходить так. Думаешь, мне стало хуже? Мне сегодня впервые стало спокойно — потому что больше не нужно лежать и слушать, как за дверью ходит мертвец, собирающийся перерезать тебе горло где-нибудь в ельнике…

Он медленно перевёл взгляд с её заплаканного лица на свои испачканные бурой коркой пальцы, спокойно сжал и разжал кулак, проверяя, слушаются ли сухожилия, и продолжил всё тем же вымершим тоном:

— Только ты больше никогда, слышишь, никогда не смей плакать и каяться ни передо мной, ни перед ними: мёртвым от твоих слёз не лучше, а мне от них только в боку лишний раз колет.

Он смолк, уловив за дверью шаги, и добавил совсем другим, будничным голосом:

— Отвернись к окну. Врач идёт.

Вернувшийся вскоре Агеев возился с ними долго и угрюмо. Всё последующее обследование слилось в мутное забытьё, где холодные приборы прижимались к рёбрам, звякало стекло, а врач, хмуря кустистые брови, то и дело цокал языком и ворчал себе под нос:

— Ишь ты, как тебя скрутило… — пробормотал он, набирая в толстый шприц сыворотку для снятия спазма. — Камень камнем, конечно, только больше похоже, будто… — тут он осёкся и махнул рукой, оставив недоговорённое где-то между ними. — Ну да шут с тобой! В рапорте господ приезжих уже записано «тупая травма при нападении», переписывать никто не станет. Терпи, сейчас обожжёт до самых позвонков.

Впрочем, дознавателям за дверью было глубоко наплевать на врачебные сомнения: им требовалось побыстрее закрыть дело о пропавшем опекуне, списав всё на лесных разбойников. Поэтому Адама попросту накачали замораживающим грудь лекарством, накрепко стянули тугими бинтами, провели положенный лечебный ритуал и велели неделю даже не думать о магии.

С документами тоже долго чиниться не стали. Поскольку новоявленный опекун официально числился пропавшим без вести и, по всей видимости, убитым, оформленная три дня назад опека лопнула сама собой, словно мыльный пузырь; загородный дом вместе с брошенной у лесной дороги машиной опечатали до выяснения обстоятельств, а двоих несовершеннолетних сирот попросту вернули на прежнее казённое довольствие в «Уют» — благо их койки ещё даже не успели никому отдать. Мисс Хильда, смекнувшая, что за дважды осиротевших постояльцев попечительский совет отвалит приюту двойное пособие, приняла их с распростёртыми объятиями, разве что сперва велела вывернуть карманы курток на дежурный стол. Впрочем, ни денег, ни побрякушек старуха так и не увидела: всё их богатство — тугую пачку — Адам ещё на подходе к приютским воротам сунул за подкладку на пояснице, а в лазарете, пока врач ходил за раствором, перепрятал на самое дно бесформенной рубахи, выданной ему взамен изрезанной футболки. Тем же вечером обоих отправили обратно в жилой корпус.

Когда за час до отбоя они толкнули дверь своей прежней общей спальни, внутри ещё стоял обычный галдёж: кто-то резался в карты на подоконнике, кто-то пинал по проходу свёрнутый в тугой ком чулок. Но стоило Адаму и Кианэ переступить порог, комната начала стремительно затихать. Сперва оборвался смех у крайних коек, затем притихли картёжники, и через пару секунд в длинном помещении воцарилось такое погребённое молчание, что стало слышно, как за окном шумит водосток. Десяток пар глаз уставился на вошедших. Ещё три дня назад Грейстоны уходили отсюда навсегда — гордые, пригретые взявшимся из ниоткуда богатым родственником в широкополой шляпе, — и все оставшиеся провожали их угрюмой сиротской завистью; теперь же оба стояли у порога.

По рядам коек поползли перешёптывания. Кухарки и сторожа на вахте уже успели разнести по первому этажу обрывки разговоров приезжих следователей, и к вечеру история обросла самыми дикими подробностями.

— Я ж говорил, это они внизу с легавыми сидели… — зашептал кто-то из младших на втором ярусе, свесив вниз вихрастую голову. — Анита на кухне болтала, будто ихнего дядьку в лесу порешили…

— Тихо ты! — шикнули с соседнего матраса. — Говорят, там целая шайка с ножищами выскочила, от него даже мокрого места не осталось!

На дальней кровати заворочался Кевин. Опустив ноги, он долго буравил взглядом перебинтованную грудь Адама, видневшуюся в распахнутом вороте рубахи, а потом вдруг подался вперёд и спросил без всякой своей обычной спеси:

— Слышь, Грейстон… Это чё, правда, что ли? Ну, про то, что вашего этого… дядю в лесу кокнули?

— Правда, — коротко ответил Адам, проходя к своей койке у окна и придерживая рукой онемевший от укола бок.

— Охренеть… — выдохнул кто-то у стены, а Кевин растерянно почесал затылок, переводя взгляд с лица Адама на притихшую Кианэ. — Мы-то думали, вы уже в своей Академии штаны протираете, а вас вон как… И чё, вы сами их видели? Тех, кто напал?

— В сумерках особо не разглядишь, — ровно отрезал Адам, садясь на край продавленного матраса, который тут же отозвался знакомым визгом. — Дядя велел бежать, мы и побежали. Я со склона на камни слетел, Кианэ руку ушибла.

Не отводил глаз один человек: через три койки от них сидел рыжий Орфей и прижимал к груди ту самую потрёпанную тетрадь-дневник, что Адам подарил ему перед отъездом. В его широких глазах бился настоящий ужас пополам с благоговением: ведь из всего пансиона один только Орфей помнил, как в то утро, когда широкоплечий мужчина в сюртуке впервые появился на пороге, Адам в коридоре сказал ему, что настоящий дядя Геральд давным-давно мёртв.

Адам перехватил этот взгляд и едва заметно скосил глаза на свой старый облупившийся комод. Прятать деньги в прежний тайник с двойным картонным дном было чистым безумием: он слишком хорошо помнил, как перед самым их отъездом мисс Хильда среди ночи подкралась к ящику и преспокойно отклеила картонку. Сегодня старая карга знала, что у погибшего опекуна водились деньги, а значит, едва спальня уснёт, она непременно явится шарить по их матрасам и тумбочкам; сам же Адам после лошадиной дозы врачебной сыворотки чувствовал, что веки наливаются свинцом, а стиснутая бинтами квинта не выдаст сегодня даже слабого ветерка.

Нужен был кто-то, на кого ни Хильда, ни Кевин не подумают даже в самом диком сне.

Дождавшись, пока дежурная воспитательница прошаркает по коридору и щёлкнет общим выключателем, погрузив спальню в полумглу, Адам медленно поднялся с койки, взял со стола пустую кружку — будто собрался в умывальник за водой, — и, проходя мимо постели Орфея, двумя пальцами показал ему идти за ним. Не прошло и полминуты, как за дверью умывальной комнаты, где в углу за чугунными трубами зияла узкая тёмная ниша для швабр, послышались его торопливые, сбивчивые шажочки.

— Адам… — зашептал Орфей, ныряя к нему в тень. — Я всё думал, как ты там! Ты же мне тогда сказал, что твой дядя в земле лежит, а как сегодня про лес болтать начали — я чуть с ума не сошёл! Ты ранен, да? Сильно болит?

Адам посмотрел на него сверху вниз сквозь полосу тусклого света из коридорного окна. Перед ним стоял запуганный деревенский парень, который всю жизнь мечтал, чтобы с ним считались, и который когда-то признался за миской баланды, что Адам напоминает ему старшего брата. Играть на этой струне было почти стыдно — но стыд, со всем остальным, сгорел ещё утром.

— Болит, Орфей, — тихо и доверительно сказал Адам, кладя ладонь ему на затылок и чуть притягивая ближе, чтобы тот слышал каждое слово. — Но это ерунда. Ты правильно сделал, что молчал. Я ведь тогда почему только тебе одному сказал? Потому что всем остальным здесь верить нельзя — за лишнюю пайку родную мать продадут. А ты мне друг. Единственный друг, который у меня вообще остался в этом гадюшнике.

От этих слов Орфей онемел; его глаза в полутьме заблестели от гордости и какой-то отчаянной, собачьей преданности.

— Я бы под пытками не сказал, Адам! Вот крест святой — никому!

— Верю, — так же негромко продолжил Адам и, вытянув из-под бинтов тугой свёрток — пачку купюр — вложил всё в ладони Орфея и накрыл его пальцы своими, намертво закрепляя в мальчишеском сознании чувство огромной, почти героической ответственности. — Поэтому прошу только тебя. Это всё, что у нас с Кианэ осталось. Спрячь так далеко и глубоко, чтобы сам чёрт ногу сломал, пока мы с тобой не решим, что делать дальше. Ты же тут небось всё облазил. Поможешь мне?

Губы Орфея дрогнули. Он стиснул свёрток обеими руками с отчаянной решимостью и закивал часто-часто, точно боялся, что Адам передумает и заберёт ношу обратно.

— Сделаю! — выдохнул он горячим шёпотом. — Тут за баком в сушилке, где старый дымоход замуровали, кирпич один шатается, я его ещё в прошлом месяце нашёл, когда… ну, неважно! Туда рука по локоть входит, а сверху трубой прикрыто — ни один чёрт в жизни не нащупает! Я сейчас же туда суну и камнем подопру — пусть хоть весь приют вверх дном переворачивают!

— Я знал, что на тебя можно положиться, — совсем тихо сказал Адам и коротко, по-свойски хлопнул его по плечу, внутренне ощущая холодное удовлетворение игрока, только что вслепую разыгравшего последнюю козырную карту. — Иди первым. И в спальне ко мне пока не подходи — будто мы с тобой и не разговаривали вовсе.

— Спи спокойно, Адам. Я всю ночь глаз не сомкну!

И Адам пошёл, лёг, не раздеваясь, и смотрел в темноту. Слушая, как дождь перебирает жесть водостока. Мир за окном промок насквозь и не думал заканчиваться.