За всю свою историю человечество совершало немало ошибок и промахов — это естественный поток жизни, и, пожалуй, никто не сможет поспорить с данным утверждением. Однако поистине самым жестоким и бесчеловечным из всех возможных решений было оставить Кагуцучи и Вермандо в одном храме. Вдвоем. Надолго.

Ох, можете не сомневаться, глаз у нашего полубожка задергался, да ещё как! Сам факт присутствия где-то поблизости какой-то там непонятной бешеной нежити уже никак не способствовал сохранению последних нервных клеток Кагуцучи, но — будто того мало — Вермандо не изменял себе и продолжал намеренно подстрекать своего набожного соседа, так беспросветно и беспощадно подливая масла в огонь их отношений.

Казалось, и без того ветхий храм обречён на самую незавидную участь, но — вы будете удивлены — он всё ещё стоял. Звонкая пощечина, нанесенная резким взмахом сложенного веера, определенно успела войти в список ежедневных проявлений «любви» Вермандо и Кагуцучи, однако дальше этого стычки не заходили. Всё-таки Кагуцучи, пусть и был приверженцем другой религии, других обычаев, он уважал приютившее его место и именно поэтому старался не только присматривать за вечно непредсказуемым Вермандо, но и не быть слишком уж наглым нахлебником. Успевал помогать и Хиде, и Мире, и детишкам — мужская сила часто приходилась очень кстати, однако на ней всё не заканчивалось. Несмотря на порою кажущееся высокомерным поведение, потомок великой династии не чурался никакого вида труда: то что-то перетаскает, то поможет с работой в их маленьком огородике, расстелившемся позади храма, то подежурит на кухне, пока Мира сидит с малышней, то пойдет развешивать постиранные вещи. Как всем давно известно, общая работа сплочает, и потому неудивительно, что Кагуцучи не потребовалось много времени, чтобы постепенно влиться в местный поток жизни.

Вермандо же можно было смело окрестить полной противоположностью его вспыльчивого, но трудолюбивого соседа. Вот он-то точно не собирался принимать участие ни в каких бытовых делах — да и кто бы ему что-то доверил? Благо, хоть есть ему было не нужно — остальных жителей храма не объедал — но вот детишек пугал знатно. Ещё бы, только представьте: идете вы по дому, ни о чем не думаете, как вдруг с лестницы на вас смотрят широкие улыбающиеся глаза, кажется, выглядывающие из самой преисподней. Увы, Вермандо был не из тех, кто просто бы забился в свой уголочек комнаты, потому нередко разгуливал по храму, наблюдая за его жителями, смеясь без всякого повода и порою выдавая поистине странные действия — как, например, резкое желание погрузить руку в кипящий котелок с водой. К особым последствиям эти желания не вели, но, опять же, это не что-то, что хотелось бы увидеть у себя на кухне, правда?

Так они и уживались, но — стоит признать — со временем подобные условия стали куда привычнее. А, знаете, когда вас перестают отвлекать разного рода раздражители, глаз может заметить что-то, что ранее не удосуживалось должного внимания. Именно это и случилось в тот самый день.

Поначалу ничего не предвещало перемен: Кагуцучи продолжал помогать с домашними хлопотами, развешивал постиранное белье на заднем дворе храма и попутно с этим отвечал на самые разные вопросы любопытных детишек. Если поначалу они осторожничали и нередко сторонились гостей, то со временем привыкли к их присутствию и прониклись к Кагуцучи искренним интересом.

— А почему у тебя такие волосы? — спросил Ринд, — Разве такие вообще бывают?

— Ну я же бываю, — посмеиваясь, ответил Кагуцучи. — Значит, и волосы такие бывают.

— Нет, ну они не могут быть двух цветов! Это точно какая-то краска.

В какой-то степени Кагуцучи льстили подобного рода расспросы — да-да, он настолько необыкновенно красив, что одни теряют дар речи, а другие — не могут поверить в существование столь божественной красоты. Хотя, знаете, помимо неотразимой внешности, наш молодой человек не был обделен и добротой, а потому отвлекся от своей работы, присел на одно колено и позволил Ринду и остальным поближе рассмотреть свою шевелюру — навряд ли они ещё когда-нибудь увидят человека с натуральными черно-рыжими волосами, не правда ли?

Ребятишки тут же заохали, заахали, а кто-то даже протянул ладошку, чтобы дотронуться да такой красоты, но этот порыв остановил сам Ринд — сейчас среди остальной малышни он был самым старшим.

— Нет, трогать — это уже перебор.

Резонное замечание — а уж особенно, если вспомнить характер нашего Кагуцучи. Вот он точно был не из тех, кто так спокойно бы дал себя потрогать. Или нет? Не успело со стороны детворы прозвучать ни единого хныка, как вдруг покоритель детских сердец одной лишь парой хлопков вернул себе всеобщее внимание и торжественно объявил:

— Как же вам повезло! Только сегодня, только сейчас в качестве величайшего исключения я позволяю каждому желающему дотронуться самых необыкновенных во всем мире волос и убедиться в правдивости моих слов — всё своё, больше ни у кого такого нет.

Если бы прямо сейчас кто-то придумал некую шкалу любви и популярности — нет сомнений — благодаря силе восторга этих детишек, Кагуцучи бы определенно побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Пусть он действительно не приходил в восторг от лишних прикосновений, однако окружившие его улыбки и смех определенно перевешивали любые неудобства и легкий дискомфорт, так что юноша мог спокойно выдохнуть и даже впервые за долгое время поделиться с окружающими спокойной, не омраченной всяческими дурными мыслями, улыбкой.

— Ну вот, я тоже такие хочу… — вдруг пробубнила одна из девочек, накручивая на пальчик свои светло-пшеничные прядки. — Так нечестно.

— Нечестно? — переспросил Кагуцучи, наконец, поднимаясь с колена и продолжая расправлять и развешивать влажные простыни. — Нечестно цены на хлеб заламывать, а волосы… В целом-то, если настолько уж хочется, тебе нужно всего-то родиться в нужной династии и на протяжении долгих лет тренировать свою волю, выдержку и развивать духовные силы. Когда-то отказываться от еды, когда-то в кровь стирать руки и ноги, когда-то забывать, когда в последний раз покидала свой храм. Так парочку годков — и вуаля! Быть может, повезёт.

Все в тот же миг притихли. Нет уж, храм, конечно, дети и так не покидали, но все остальное звучало слишком уж сложно и жутко. Быть может, Кагуцучи переборщил? Слишком уж запугал детишек своими рассказами. Вот только стоило ему захотеть сгладить углы, добавить, что всё это так, пустяки и шутки, не более, как вдруг услышал голос той самой светловолосой малышки, вопрос которой и подтолкнул Кагуцучи ко всему этому рассказу:

— А не проще всё-таки покрасить волосы?

Ну да, чего ещё стоило ожидать от ребенка? Эта искренность и невинность без какого-либо труда сумели сорвать с уст Кагуцучи очередной искренний смешок — несмотря на повисшую в его жизни неопределенность, здесь и сейчас он мог насладиться крайне редкими и такими сладостными минутами спокойствия. Дети не желали и, кажется, просто не могли желать ему зла — это не присуще их натуре. И, наверное, если бы Кагуцучи мог, он бы остался в этом месте подольше, однако, увы, в эту самую минуту сам он навряд ли что-то решал — все так и оставалось исключительно в руках Ниссы.

Ох, нет, мысли о ней только подпортили такое хорошее настроение юноши. Стараясь на что-нибудь отвлечься, он вдруг задержал свой взгляд на, пусть и чистой, но сильно потрепанной и затертой многими годами ткани, и глубоко задумался о прошлом, настоящем и будущем. Если так посмотреть, декорации менялись, а суть оставалась одной. Время слишком скоротечно, и что тогда, что сейчас — лучше не утопать в слишком уж сильной привязанности, ведь, как показывает практика, в конечном счете единственным, кто пройдет с тобой через радости и печали, через взлеты и падения, — был и останешься только ты сам.

— Кто знает, — ответил Кагуцучи. — Но, видимо, безумцы, вроде меня, легких путей не ищ…

Однако не успел он договорить, как тут же отдернулся, ощутив, что его волос касаются уже вовсе не детские ручки, а вполне себе здоровые худощавые лапища, которые, как нетрудно догадаться, принадлежали нашей горячо любимой и, по всей видимости сильно уж заскучавшей, нечисти.

— А ну сгинь! — В этот же миг крикнул ему Кагуцучи. Да уж, тут было не до сюсюканий: для такого рода детишек пора было доставать не старые добрые рассказы и развлечения, а хороший такой емень. Ну или, как в нашем случае, веер. — Кыш, чего пришёл к детям?!

— Ну чего же сразу «к детям», — с наигранной обидой надул губки Вермандо. — Может, я к тебе?

— Тогда тем более кыш!

— Ишь ты, ну-ну… Неужто так подобает поступать богоугодным людям? Ха-хах, пустослов ты этакий, каких поискать!

— С чего это вдруг? Убирайся и не неси чепухи. Только детей пугаешь.

— Сам же разрешил трогать себя всякому желающему. А коли я желаю?

Вот же… Значит, подслушивал, да? Оставался неподалеку и только ждал удачного момента, чтобы поймать Кагуцучи на слове. Ну уж нет, так не пойдет: Кагуцучи, может, человек и набожный, но и у его доброты, терпения были свои пределы, так что, если поначалу он ещё пытался не подавать дурной пример детишкам, то теперь настало время старой доброй игры «Прибей комарика тапком». Только в роли тапка выступал сложенный веер, а в роли комарика — Вермандо.

Нечисть же, пусть и бессмертная, но тоже стоять на месте не стала и принялась уворачиваться, стремительно сдавая назад. Так ещё и ещё — и, наверное, эти горе-догонялки могли продолжаться и дальше, однако «комарик» почувствовал, что его спина уперлась в заскрипевшую стену храма. А вот и всё, отныне бежать было некуда. И казалось, Вермандо находился всего в одном мгновении от профилактического удара веером, как вдруг изворотливая нежить успела проскользнуть вниз и успешно сбежать, оставив для битья только лишь и без того потрепанную жизнью стену.

Нет уж, бить храм — это кощунство, а потому Кагуцучи успел сдержать свой удар и уже хотел было вернуться к детям, плюнув на раздражающее бессмертное безобразие, как тут его взгляд зацепился за нечто более интересное — странный узор. Казалось, ещё много лет назад кто-то с удивительной точностью и мастерством высек его в самом низу стены, но для чего?

Присев рядом и присмотревшись к необычной находке, Кагуцучи сумел разглядеть в ней небольшую веточку, усеянную огромным количеством маленьких цветов. Все они собирались в единую гроздь, и это удивляло юношу, поскольку лично он никогда не встречал подобных растений — быть может, представитель местной флоры? Вот только кому понадобится вырезать столь искусные детали в таком неприглядном и странном месте? Что-то здесь было не так, и Кагуцучи желал разобраться, однако прощупывание стены, земли, увы, ничего не дало. А что, если посмотреть под землей? Не зря же знак был оставлен так низко?

Всё нутро буквально кричало: «Ты должен сделать это! Просто обязан проверить!». С другой стороны, что, если Кагуцучи ненароком сунет свой нос туда, куда вовсе не нужно? Его ли это дело? Его ли вселенная? Нет. Уйди и побереги свою шкуру! Однако руки сами потянулись к земле, пальцы приготовились замараться, только бы проверить смелые догадки своего владельца, как тут послышался резкий знакомый крик:

— Все на обед!

Сомнений быть не могло: голос принадлежал Мире. Закончив с готовкой, она вышла на задний двор храма, начала было созывать всех жителей на обед, однако столь резкий возглас напугал любопытного гостя. Тело Кагуцучи так сильно дрогнуло, что он того гляди и упал бы, но нет, удержался. Вскочил, отряхнулся и, как ни в чем не бывало, со всей присущей ему галантностью подарил Мире благодарный поклон.

— Благодарю за ваш труд. Уже не терпится попробовать, что же на сей раз приготовили эти чудесные золотые руки.

— Да что вам, — отмахнулась от всей вышесказанной похвалы Мира, — вы точно перехваливаете мои кулинарные способности. Сегодня на обед каша с лепешкой.

— Каша? Ах, наверняка мир ещё не видел подобных кулинарных шедевров! — В общении с дамами Кагуцучи так и не изменял себе: был харизматичным, по-своему артистичным, — и это лишь снова и снова вызывало на лицах его собеседниц милые довольные улыбки.

— Видел. И вы видели. Вчера, позавчера и ранее.

— Ну уж нет, любая каша не повторима. Тем более, если её приготовили вы.

Да уж, подобного рода расследования и раскопки определенно требовали подходящего времени. Именно поэтому Кагуцучи дождался момента, когда все дети уже успеют доесть свою кашу и пойдут укладываться на тихий час. Тогда же он нашел небольшую металлическую лопатку и вернулся к так сильно засевшему в его думах узору.

Пора, пока никого нет! Ещё раз осмотревшись вокруг, Кагуцучи начал копать, и не успело пройти много времени, как лопатка уперлась во что-то твердое. Как оказалось позже, все это время под землей скрывалась ржавая металлическая коробка, а в ней — записка.

Осторожно раскрыв старый сверток бумаги, ввязавшийся в это дело юноша уже хотел изучить оставленное здесь послание, но, как нетрудно было догадаться, все эти символы ему не прочесть. Вот же… И что с этим делать? Оставить, как есть, или забрать с собой, чтобы после показать Ниссе?

Вот только время на раздумье истекло слишком уж быстро, и неожиданной точкой в этом деле стал резкий взмах ножом, чуть не вонзившимся в голову Кагуцучи. Отличная реакция и умение достаточно точно ощущать чужое присутствие его не подвели: наш полубожок успел увернуться, проскользнуть прямо под рукой неприятеля и отпрыгнуть на метр-второй. В этот же миг обнаруженная записка была спрятана в его длинный рукав, а сам юноша мог отлично рассмотреть так вероломно напавшую на него персону. Кагуцучи она ничуть не удивила, ведь, как он и думал: злодеем в данной истории оказался не кто-то извне, а уже так хорошо знакомая ему Мира.