В море сознания Нин Чжо вихрем проносились мысли, рождаясь и умирая с бешеной скоростью.

Одинокий Юаньин объявился у порога его пещеры и вовсю горланит, разыскивая его. Как же это жутко! Если ловушка – чего добивается противник? Если кровный враг – почему не бьет наверняка? Если недоразумение – откуда такая безумная случайность?

Нин Чжо решил действовать с предельной осторожностью.

Опасаясь засад, он не стал отправлять Гунсунь Яня или старца Чу, а сразу выпустил марионетку на разведку.

Тяжелые створки ворот пещеры отворились, и механическая кукла шагнула наружу.

Увидев это, Юаньин, уловивший от куклы мощную ауру Нин Чжо, пришел в дикий восторг.

Он бросился вперед.

Не в атаку – именно бросился.

Раскинув ручки, он налетел на марионетку, пронзительно вереща:

— Нин Чжо! Нин Чжо! Я наконец-то нашел тебя!

По воле Нин Чжо марионетка машинально взмахнула кулаком встречным ударом.

Кулак врезался в Юаньин и отбросил его назад.

Кувыркнувшись в воздухе пару раз, Юаньин с отчаянным упорством подлетел обратно, глядя на него полными мольбы глазами:

— Быстрее! Скорее сплавься со мной! Я твой! Я принадлежу тебе!

Нин Чжо: «?!»

Марионетка так и застыла на месте, не двигаясь ни на дюжину волосков.

Юаньин шлепнулся макушкой прямо на голову кукле, продолжая надрывно причитать:

— Скорее сплавься со мной! Давай сольемся воедино! Я твой! Я полностью твой! Быстрее, быстрее, быстрее! Пока главный разум не очнулся, будет поздно!

Наблюдая за этой сценой через жетон изнутри пещеры, Нин Чжо онемел.

Юноша с большой головой глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться.

Через жетон и зачарованную марионетку он присмотрелся к этому странному Юаньин.

Тот выглядел совсем крошечным, а все его белоснежное тельце покрывала густая сетка мелких трещин. Трещины эти, словно паутина или корни деревьев, расползались от макушки до пят, делая весь Юаньин похожим на фарфоровую вазу, готовую разлететься на куски в любой момент, отчего на него было страшно смотреть.

Тонкий слой черно-фиолетовой дымки почти рассеялся, осталась лишь легкая дымка, словно рваные пеленки, укутывающие истерзанное тельце Юаньин.

Его аура истончилась настолько, что едва улавливалась, и каждый вдох казался последним усилением угасающей жизни.

«Этот Юаньин тяжело ранен и близок к разрушению!» – вынес вердикт Нин Чжо.

Посредством марионетки он применил техники печатей, и действительно – без труда подавил и запер Юаньин.

Затем он активировал управляющий жетон пещеры, используя мощь защитного массива, чтобы запечатать Юаньин еще надежнее.

Все это время Юаньин не сопротивлялся, покорно позволяя делать с собой все что угодно, да еще и подгонял:

— Быстрее, шевелись давай!

Тщательно, слой за слоем, проверив все вдоль и поперек и убедившись, что ситуация находится под его полным контролем, Нин Чжо велел марионетке забрать Юаньин в пещеру, а затем перенес его в комнату для медитаций, прямо к себе.

Из-за предельной странности происходящего Нин Чжо инстинктивно решил поведать обо всем лишь Сунь Линтуну, не посвящая в это ни старца Чу, ни Гунсунь Яня, находившихся в пещере.

— Сплавься со мной… Я твой… — едва увидев истинное тело Нин Чжо, Юаньин задыхался.

Но Нин Чжо действительно ничегошеньки не понимал.

Он допытывался у Юаньин, кто он такой, но тот повторял лишь одну фразу: «Сплавься со мной… Я твой…»

Нин Чжо:

— Кто ты?

Юаньин:

— Сплавься со мной… Я твой…

Нин Чжо:

— Зачем тебе нужно, чтобы я тебя сплавил?

Юаньин:

— Сплавься со мной… Я твой…

Нин Чжо:

— О каком «главном разуме» ты говоришь? Что будет, когда он очнется?

Юаньин:

— Сплавься со мной… Я твой…

Брови Нин Чжо сошлись на переносице. Состояние этого Юаньин было настолько удручающим, что его рассудок помутился, и он мог лишь твердить одно и то же. Раненый до полусмерти, стоящий на краю гибели, он тем не менее упорно добивался слияния. Это было слишком ненормально.

Будь состояние Юаньин чуточку лучше, Нин Чжо, пожалуй, рискнул бы погрузить туда свое духовное чутье или прибегнуть к иным уловкам для разведки.

Но сейчас Юаньин выглядел настолько скверно, что Нин Чжо даже не смел и шевельнуться.

«Лучше пока запечатать его, а когда вернется старейшина, обсудим все как следует».

Стоило Нин Чжо подумать об этом, как в ту же секунду раздался странный звук, и кольцо-механизм на его пальце резко сжалось с невиданной доселе силой!

В этот миг боль была настолько острой, что Нин Чжо даже померещилось, будто кольцо сейчас просто переломие кости на его пальце.

«Механическое кольцо еще никогда не подавало столь грозных знаков тревоги!» – в одно мгновение Нин Чжо проникся глубочайшим уважением к ситуации, а легкий холодок ужаса заставил его зрачки сузиться.

Он понял, что обязан принять решение.

Времени, должно быть, оставалось в обрез.

Этот странный Юаньин сулил невообразимо огромный риск. А может, этот Юаньин притянет к Нин Чжо такую беду, с которой ему просто не справиться!

«Я должен поступить с этим Юаньин единственно верным образом, причем побыстрее!»

«Что же делать?»

Потирая механическое кольцо на пальце, Нин Чжо мысленно прощупал почву: «Мне отпустить его?»

Кольцо чуть-чуть сжалось.

Нин Чжо подумал снова: «Может, разбудить его?»

Кольцо чуть-чуть сжалось.

Нин Чжо подумал еще: «Помочь ему, исцелить?»

Кольцо снова сжалось.

Нин Чжо: «Да что чтоб его…»

В нынешнем положении он был погружен в полнейшую темноту.

И его трудно было в этом винить – он слишком многого не знал. И на беду, именно эти сведения были критически важны.

А ведь запечатанный им Юаньин был не кем иной, как двойным демоническо-конфуцианским зародышем Юаньин Цинь Дэ.

Сформировавшийся после прорыва таблетки Юаньин Цинь Дэ выдался донельзя особенным.

Обычно, дойдя до стадии Юаньин, монах может полностью контролировать его. Но не Цинь Дэ.

Причина крылась в простом – фундамент этого демоническо-конфуцианского Юаньин состоял не только из золотого ядра самого Цинь Дэ, но также включал золотое ядро Сун Таошэна и кровавое демоническое семя.

Если бы последние два элемента Цинь Дэ полностью очистил и сплавил, они тоже стали бы его собственной силой. Но беда в том, что на девятом этаже Облачной Темницы у него попросту не было на это времени.

Он успел переплавить лишь часть каждого из них.

Это привело к тому, что по завершении формирования Юаньин, хотя Цинь Дэ и захватил контроль, став главным разумом, все же возник побочный разум.

Источниками этого побочного разума стали кровавое демоническое семя и Сун Таошэн.

Хотя прежний хозяин демонического семени уже лишился рассудка, он безумно благоволил к Нин Чжо, считая юношу с большой головой лучшим кандидатом на роль наследника демонического семени.

После того как Чжун Дао пресек это безумное стремление, оно вспыхнуло с еще большей силой.

Что же до Сун Таошэна, он, разумеется, тоже пылал симпатией к Нин Чжо! На самом деле всё конфуцианское сообщество питало слабость к Нин Чжо.

В таких обстоятельствах, когда главный разум – Цинь Дэ – потерял сознание и лишился контроля, побочный разум взял под управление тело Юаньин и, ведомый аурой, решительно устремился к каменному пещерному дому Нин Чжо.

По правде говоря, место, куда рухнул Цинь Дэ, и было той самой горой, где находилась пещера Нин Чжо!

Монашеско-демонический Юаньин мчался почуяв след, и по мере того, как аура Нин Чжо становилась все ближе, он возбуждался все сильнее.

Добравшись до входа в пещеру, он наконец натолкнулся на преграду из защитных массивов. Не обладая зачатками здравого рассудка, он просто начал все крушить напролом, и в конце концов – по счастливой случайности – выманил Нин Чжо наружу лицом к лицу.

Нин Чжо не ведал ни о чем из этого и никак не мог догадаться об истинном происхождении Юаньин.

Его дыхание становилось всё тяжелее, а предчувствие неминуемой катастрофы сгущалось в сердце!

Вспышка озарения пронзила море его сознания.

Нин Чжо дерзнул подумать: «А что, если мне сплавить этого Юаньин?»

Кольцо на пальце слегка сжалось.

Нин Чжо: «И сплавлять нельзя?!»

Задворки Секты Десяти Тысяч Явлений.

Это была котловина окружностью в сто ли.

Со всех сторон долину окружали горы, круглый год укутанные клубящимся туманом и густым духовным туманом.

Тысячу лет назад это место служило заброшенным духовным полем Секты Десяти Тысяч Явлений: духовной ци здесь хватало с избытком, но из-за особого рельефа ее потоки хаотично переплетались, из-за чего земля не годилась для выращивания целебных трав, и ее забросили на долгие годы.

Когда Шао Цяньнун только вступил в Секту Десяти Тысяч Явлений, он обошел все горные пики и с первого взгляда приметил эту долину.

Он сказал: «Хотя духовная ци здесь хаотична, в ней таится порядок. И пусть жилы земли пестры, у них есть корень. Порядок посреди хаоса, чистота среди пестроты – идеальное место, чтобы взрастить Лес Перемен».

Секта Десяти Тысяч Явлений, разумеется, дала добро.

С тех пор отшельник по имени Шао Цяньнун свил здесь хижину и засадил долину Лесом Перемен, за которым ухаживал уже больше тысячи лет.

Дун Чэнь, едва успев кое-как унять собственные раны, помчался в эту котловину именно затем, чтобы добиться аудиенции у Шао Цяньнона.

В конце горной тропы лежала затянутая туманом долина. Туман стоял легкий, но удивительно тяжелый, нависая над лощиной словно толстое ватное одеяло. Сквозь дымку смутно проступали очертания деревьев, но разглядеть их отчетливо не получалось.

У входа в долину торчал обломок синего камня, на котором старыми иероглифами было высечено: «Лес Перемен». Надписи заплыли по краям, покрывшись мхом – реликвия неизвестно каких времен.

Дун Чэнь остановился и поправил одежды.

Стоя у синего камня, он сложил руки в приветствии, и его негромкий, но отчетливый голос поплыл в чащу:

— Житель Леса Перемен, Дун Чэнь просит аудиенции.

В лесу на мгновение воцарилась тишина. Затем из глубины тумана донесся старческий голос – сухой, словно шуршание падающей листвы или покачивание древесных ветвей:

— Входи.

Дун Чэнь шагнул за синий камень, ступив непосредственно в долину.

Туман мягко расступился вокруг него, являя узкую тропинку, вымощенную синим булыжником в три фута шириной.

Он ступил на тропу, шагая легко. Деревья по обе стороны то появлялись, то исчезали в дымке.

Вот Сосны Небесной Стали. Их стволы прямы, как копья, устремлены в небеса, кора бела, как снег, а хвоя изумрудна, как нефрит.

Вот Мать-Земля Ясень. Крони низко склонились шатрами, а корни переплелись драконьими узлами, местами вылезая наружу, узловато сплетаясь в гигантскую сеть. Кора глубоко бурая, будто земля, листья мясистые, словно ладони, а прожилки на них – точь-в-точь горные реки.

Вот Бамбук Громового Раската. Стволы полые внутри, толщиной с детскую руку, тянутся вверх высоченными башнями. Ветер гуляет среди стеблей, рождая раскатистый гул, похожий на грозовой раскат вдали – глухой и мощный.

Вот Пляшущая Ива. Ветви мягки, как шелковые нити, свешиваются до самой земли, покачиваясь на ветру. Листья ивы тонки, словно брови, и нежно-зелены, как весенние воды.

Пока Дун Чэнь шел мимо, кроны сами собой расступались, ветви услужливо уступали дорогу, а корни внизу отползали в стороны. Стоило ему пройти, как все возвращалось на круги своя.

В лесу царила тишина. Ни щебетания птиц, ни жужжания насекомых – лишь шорох ветра в верхушках деревьев.

Это и был Лес Перемен.

В самом сердце Леса Перемен расстилалась небольшая поляна. Посреди нее одиноко стояла соломенная хижина.

Хижонка была невелика, всего о трех комнатах: в одной он жил, во второй ворожил, в третьей принимал гостей. Все четыре стены насквозь продувались ветром и дождем. Перед входом раскинулся старый соляной вяз с толстым стволом, который не обхватили бы и втроем, а раскидистая крона затеняла половину поляны.

Под деревом стояли каменный стол и два стула, на столе красовался набор грубой глиняной посуды для чая.

Шао Цяньнун сидел под старым вязом.

Лицо его исхудало, скулы слегка выдавались, глаза небольшие, глазницы глубокие, а зрачки отливали бледным серо-бурым оттенком, словно подернутые утренней дымкой.

Его волосы были белы как лунь и небрежно подобраны заостренной деревянной веткой, а несколько прядей выбились на лоб. На подбородке росли три жидкие седые пряди бороды цветом с сухую солому, опускавшиеся до самой груди.

Руки его лежали на коленях, пальцы длинные, узловатые, ногти коротко острижены, а кончики иссечены густой сеткой шрамов. Ладони огрубели, как кора дерева, и покрылись мозолями.

Фигурой он был тощ, как бамбук, спина слегка горбилась, ростом невелик.

В эту минуту на нем были надеты грубые холщовые синие одежды, застиранные добела, с обтрепавшимися от времени краями манжетов и ворота. На поясе болталась плетенная из соломы веревка, к которой крепился маленький матерчатый мешочек с грубыми матерчатыми завязками размером с ладонь.

Он смахивал на старого крестьянина, от которого не веяло ни капли культивацией.

Но Дун Чэнь прекрасно знал, что сила этого человека превосходит его собственную: Шао Цяньнун был существом ступени Зарождения Духа, мастером тайных наук прорицания!

Шао Цяньнун перевел взгляд на Дун Чэня. Серо-бурые зрачки оставались спокойны, как вода в озере, не рождая ни единой ряби.

— Нынешний сектантский глава, – его голос звучал ровно. — Прошу, садись.

Дун Чэнь опустился на стул напротив. Каменный табурет холодил кожу, но на душе у него было твердо.

Дун Чэнь изложил суть дела и в заключение произнес:

— Оставим пока прочее, но интенсивность того столкновения потоков удачи далеко превзошла все ожидания. Самое главное – Небесный Облачный Зонт в ходе противостояния сорвало с одного края, и похоже, кусок сдерживаемой им кармы бедствий упал прямиком на голову нашей секты. Прошу Лесного отшельника бросить кости гадания.

Шао Цяньнун слегка кивнул, медленно закрыл глаза и откинулся назад к стволу старого вяза.

Ветер гулял по верхушкам деревьев, и листва старого вяза шелестела в тишине.

Несколько высохших листьев сорвались вниз, падая на каменный стол, на край чайной пиалы и на плечо Шао Цяньнона.

Он не стал их стряхивать, продолжая безмятежно прислоняться к стволу, неподвижный, словно сам превратившийся в дерево.

Спустя мгновение он приоткрыл глаза и поведал Дун Чэню предварительные результаты своих расчетов:

— Пускай эта карма бедствий невелика, но семя уже упало в почву.

Сердце Дун Чэня сжалось:

— Куда именно оно упало?

Шао Цяньнун ответил:

— На молодого монаха.

— Кто он?

— Пока не вышло рассчитать.

Дун Чэнь стиснул зубы и принял решение:

— Даже на краю света, задействовав всю мощь Секты Десяти Тысяч Явлений целиком, я вырву и уничтожу этого человека!

Он снова сложил руки и умоляюще произнес:

— Прошу отшельника вычислить, кто этот человек и где его точное местонахождение.

Шао Цяньнун кивнул и снова закрыл глаза, прислонившись к старому вязу.

Родовые земли семьи Бан, секретная комната в родовой кумирни.

Посреди тайной комнаты безмолвно возвышалась Цепь Опорных Узлов Родового Благополучия.

Трое старейшин рода уселись кругом перед механизмом.

Прошло немало дней с тех пор, как они в последний раз наблюдали за судьбой Нин Чжо. Сила удачи этого юноши и причудливость ее метаморфоз были поистине самыми небывалыми из всех, что им доводилось видеть за свою жизнь. Сегодня они вновь запустили Цепь Опорных Узлов Родового Благополучия лишь потому, что у каждого из присутствующих монахов на душе скребли смутные предчувствия.

Старший из верховных старейшин подал голос:

— Начинайте.

Трое одновременно влили в механизм духовную силу.

Бронзовый механизм тут же вздрогнул.

На нем заскользили ползунки, в разные стороны натянулись цепи, завращались шестеренки. Треск стоял густой, как ливень, и казалось, будто вся конструкция пробудилась от долгого сна. По тайной комнате поползло невидимое давящее поле.

Секунда, десять секунд, тридцать секунд…

Цепь Опорных Узлов Родового Благополучия вращалась все быстрее и яростнее. Ползунки едва не срывались с пазов, цепи натянулись струной, а шестеренки издавали пронзительный скрежет трения.

— Удача Нин Чжо становится все мощнее, с каждым новым наблюдением сложность взлетает в небеса.

— Вышло.

На верхушке Цепи Опорных Узлов Родового Благополучия стали медленно проступать причудливые видения, отображающие удачу.

Все увидели, как окутанную туманом руку судьбы постепенно затягивает в очертания гроба, словно она собиралась заколотить и похоронить удачу Нин Чжо раз и навсегда!

— Э-э… Что это творится?

— Что на самом деле произошло?

— Из-за чего так? Как она могла так сильно измениться всего за пару мгновений?

Трое верховных старейшин переглянулись в шоке.

Они и в страшном сне не могли предположить, что при очередном гадании на удачу столкнутся с подобным исходом.

А все потому, что эта картина недвусмысленно заявляла: Нин Чжо вот-вот умрет!