Назад Том 2 · Глава 21

Ангхарад Тредегар ушла, оставив его одного перед воротами, и Тристан улыбнулся.

Всё сложилось даже лучше, чем он надеялся. Предложение присоединиться к её отряду застало его врасплох — да и её саму, как он подозревал, тоже, — зато подтвердило верность его расчёта. Тредегар любила делить людей на хороших и дурных, почти не признавая промежуточных оттенков. Теперь, когда он перестал быть для неё безоговорочно дурным, её мнение склонялось к противоположной крайности.

— Благородно с твоей стороны, — заметила Фортуна. Она обнимала его, устроив подбородок у него на плече.

Повисла пауза.

— А теперь расскажи, зачем ты это сделал на самом деле?

Тристан лишь продолжал улыбаться. История с айраватаном заметно укрепила его репутацию. Это могло пригодиться, но у приобретённой славы была и оборотная сторона: теперь его доброе имя чего-то стоило, а значит, им можно было шантажировать. Лучше заранее выбить почву из-под ног у Тупока Сикаля, чем дожидаться, пока тот явится с улыбкой и угрозой поведать всем, что шкафчик Тристана с лекарствами в действительности был арсеналом отравителя. Тредегар ненавидела Тупока и теперь, скорее всего, встала бы на сторону Тристана, стоило тому придумать хоть сколько-нибудь правдоподобную ложь. Этого хватило бы, чтобы свести ущерб почти на нет.

Ферранда Вильясур промолчала бы об экстракте магнитного камня: у них была договорённость. А остальные инфансоны, даже пожелай они поднять шум, ничего не смогли бы сделать. Аугусто был псом на коротком поводке и без позволения хозяина не смел и шагу ступить. Двум другим теперь приходилось подстраиваться под Ангхарад Тредегар. Возможно, зеркальная танцовщица этого ещё не замечала, но без неё Ремунд Сердан и Изабель Руэста оказались бы в глубокой заднице.

После того как разошёлся слух, будто один из Серданов ударил собственного камердинера в спину, мало кто желал иметь с братьями дело. А от Изабель Руэсты в схватке почти не было проку.

— Разве ты не знаешь, как я люблю заводить друзей? — солгал он.

В ответ Фортуна прижалась губами к его шее и с оглушительно мерзким звуком выдохнула воздух, заставив Тристана так извиваться, что Инйони смерила его странным взглядом. Он поспешил прочь под звуки смеха Госпожи Отчаянных Ставок, по дороге заглянув к кухонному столу за одним из угощений, приготовленных Дозором. Там стоял большой котёл с дымящимся напитком, судя по запаху — одуванчиковым чаем. Тристан взял кружку, поблагодарил дозорного, присматривавшего за котлом, и перешёл к следующей части плана.

А именно — нашёл уютный уголок, где можно было устроиться с тёплым питьём.

Там он сидел молча, не мигая, и мысленно составлял карту. Не карту лабиринта, хотя со временем могла понадобиться и она, а кое-чего куда более важного: отрядов. Такова уж была человеческая природа: брось тридцать незнакомцев в яму, оставив им лишь одежду на теле, и меньше чем через час они разобьются на пять группировок, причём две уже будут искать ножи, чтобы пустить их в ход друг против друга. Люди оставались людьми, где бы ни родились. Собравшиеся во дворе прибыли со всех концов Веспера, и пути, приведшие их сюда, отличались не меньше, чем сами эти люди. Потому предсказать, кто к кому примкнёт, было нелегко. Но Тристан видел в этом не помеху, а преимущество: наблюдая за выбором кандидатов, он мог понять, чего они желали на самом деле.

Взять хотя бы Окотлана. Здоровенный ацтланский громила держался возле Тупока Сикаля и, похоже, даже не помышлял о том, чтобы перейти в другой отряд, хотя его охотно приняли бы и там. Просто Окотлан больше всего желал оставаться по ту сторону побоев, к которой привык, — той, где бьют, а не получают. Только Тупок мог гарантировать ему это: сдержанности в искаллийце было не больше, чем в звере, служившем символом его прежнего общества. А теперь стоило сравнить громилу из «Менор Мано» с другой уцелевшей участницей отряда Тупока — леди Аканте Фос. Её контракт следопыта, пожалуй, был краеугольным камнем всей стратегии искаллийца во время Испытания Рубежей. Теперь же она тщательно избегала Тупока и беседовала с рамаянской парой с видом человека, пытающегося втереться в доверие.

Потому что для Аканте Фос превыше всего была безопасность.

Она не возражала против того, что Тупок предал остальных пассажиров «Колокольчика», если это хоть немного повышало её шансы добраться до второго испытания. Но Тредегар рассказала, что он предал и своего — Леандра Галатаса, моряка, который лишился руки на корабле. В глазах Аканте Тупок из человека, опасного для чужих, превратился в человека, опасного для всех. Включая собственный отряд. Вот она и решила покинуть тонущий корабль. Ангхарад Тредегар скорее проткнула бы её клинком, чем взяла к себе, так что самым безопасным убежищем оставались рамаяне. Ишан Наир и Шалини Гоэл уже сумели привлечь Ферранду Вильясур — многообещающее начало.

Сознавали это кандидаты или нет, они уже начали делиться так, как намекал лейтенант Вэнь: три святилища — три отряда, отправляющихся в глубины. Пока их было скорее полдюжины, но Тристан видел такое во Мраке. Небольшие шайки ревниво оберегали свою независимость и крохотные королевства, пока чужие не трогали их грязные закоулки. Но стоило явиться псам покрупнее, как всё менялось. Когда «Оха Роха» совала нос в их дела, вчерашние мелкие корольки клялись в братстве соперникам, которых ещё месяц назад пытались прикончить, и заводили разговоры о необходимости сплотиться перед общей угрозой.

Здесь, в некотором смысле, происходило то же самое. Лабиринт сам убедил бы мелкие отряды позволить большим поглотить себя, пока не осталось бы всего несколько сил примерно равного веса. Даже если сегодня одних рассказов о поджидающих ужасах для этого не хватило бы, уже завтра равновесие могло измениться: стоило людям начать гибнуть, как странная болезнь под названием «терпимость к ближнему» распространялась с удивительной быстротой. Тристан пока не мог быть уверен, но после получаса наблюдений решил, что разгадал, какие три королевства в итоге возьмут верх.

— Ну и что мы видим? — спросила Фортуна.

Она сидела чуть выше и левее его, в трещине между расколотыми камнями. Кроваво-красное платье стекало складками до пыльного пола, далеко ниже её ступней, а подбородок покоился на ладони. На первый взгляд богиня скучала, но Тристан знал её слишком хорошо. Фортуна всегда любила наблюдать за людьми, особенно за «интересными», а здесь, по её меркам, таких хватало. Он улыбнулся, прикрыв рот краем кружки.

— Если раздавать короны, Тредегар — очевидный выбор, — сказал он. — И отряд у неё будет самым многочисленным, помяни моё слово.

Хотя сама она изрядно усложнила себе задачу. После подвигов на «Колокольчике» и разошедшихся теперь слухов, будто она в одиночку прорубилась сквозь отряд культистов, а затем свела поединок с Тупоком Сикалем вничью, здесь не нашлось бы человека, который отказался бы стать её союзником. Даже сам Тристан не отказался бы, собирайся он идти в лабиринт.

— Выглядит она несколько замученной, — заметила Фортуна.

— Это потому, что пиявки усадили её во главе отряда, — отозвался он. — Впрочем, выбора у них не было.

Беда Тредегар заключалась в том, что от первого испытания ей досталась целая свора паразитов: Изабель Руэста, более сообразительный из братьев Сердан и Косме Афлор. Только Беатрис среди них не было — и её отсутствие бросалось в глаза. С самого начала это наследство обеспечило Тредегар численное преимущество, но дорогой ценой. Любой, кто не был дураком, понимал: инфансоны без колебаний пожертвуют союзниками, если это продлит их собственную жизнь хотя бы на минуту. Не лучшая компания для похода по лабиринту, полному смертельных испытаний. И всё же новые люди продолжали примыкать к Тредегар.

Первыми оказались Инйони и Зензеле Дума — двое уцелевших из маланийской троицы с «Колокольчика». Всё это время лорд Зензеле выглядел так, словно вот-вот либо расплачется, либо откусит кому-нибудь голову, а на таком состоянии надёжный союз не построишь. Он и его тётя избегали рамаян, с которыми прибыли на остров, — в отличие от Яретци, тихой ацтланки, которая в очередной раз скользнула мимо опасностей, не привлекая внимания. Для маланийцев Тредегар была единственной надёжной гаванью, и привлечь их оказалось несложно. Теперь, когда за её спиной стояло столько бойцов, она могла без особых трудностей принять ещё одного или двух.

Чем больше людей собиралось под началом Тредегар, тем меньше инфансоны тянули её ко дну.

— Тупок тоже получит корону, — решила Фортуна. — У него уже двое.

Тристан отпил чаю и снова спрятал губы за кружкой.

— Его отряд будет слабейшим, — заметил вор. — Окотлан останется с ним, а Аугусто Сердану просто некуда податься. Но больше к нему потянутся лишь те, кому совсем не оставят выбора.

Репутация Тупока была слишком запятнана, как бы искусно он ни сражался. Каждый, кто присоединится к нему, будет заранее знать, что им пожертвуют при первой необходимости. И пойдёт на это лишь тот, кому не найдётся места в другом отряде. Тристан подозревал, что Ангхарад Тредегар, пожалуй, согласилась бы укрыть в своей тени любого перепуганного просителя, но вот её спутники не отличались подобной снисходительностью. Они не стали бы терпеть в лабиринте бесполезных прихлебателей, пока им самим приходилось бы смотреть опасности в лицо.

— Как минимум Фелис и Айнес пойдут к нему, — сказал Тристан. — Возможно, ещё и Франчо.

Он предположил бы это и в том случае, если бы бледноглазый искаллиец не беседовал сейчас с Фелисом. Тот ссутулился, хотя это не он искал встречи, а его самого разыскали.

— Вот рамаяне меня действительно занимают, — продолжил Тристан. — Их положение интереснее всего.

Лорд Ишан Наир и его правая рука Шалини Гоэл — из них двоих она заметно решительнее, хотя всё же уступала первенство благородному спутнику, — заняли место, куда спелые плоды могли сами упасть им в руки. К ним потянулись бы те, кто не желал связываться с инфансонами, но и терпеть Тупока Сикаля не мог. Рамаятане вовремя обозначили себя как третью возможность, сразу приняв Ферранду Вильясур. Вместе они представляли внушительную и умелую силу, к которой поневоле пришлось бы присмотреться. С другой стороны, им не удалось удержать ни одного товарища с первого испытания. Уцелевшие маланийцы демонстративно их сторонились, а Яретци держалась подальше, хотя Тристан, кажется, заметил попытку Шалини привлечь её.

Где-то по пути рамаяне совершили ошибку. Если бы вору предложили поспорить, он поставил бы на то, что ошибка связана с пропавшей маланийкой. Айанда, кажется, так её звали? Тредегар упоминала, что культ Красного Глаза захватил девушку при содействии Тупока, но за этим наверняка стояло что-то ещё. Вспоминая, как потерянно вёл себя Зензеле Дума и как неразлучен он был с Айандой на «Колокольчике», Тристан догадывался, где всё могло пойти наперекосяк. Значит, племяннику Инйони Айанда была дороже, чем возможность пройти испытания.

До конца всего этого такое знание ещё могло пригодиться.

— Они принимают Фос, — с нескрываемым отвращением заметила Фортуна. — По-моему, это скорее отчаяние, чем хитрость.

— Нет, это очень умно, — возразил Тристан. — Дело не в том, полезна ли она им сейчас. Они открывают дверь.

— Для других предателей? — спросила богиня. — Здоровяк Тупока не бросит, а остальные им и даром не нужны.

— Они создают прецедент, — объяснил вор. — Аканте Фос поступила с другими предательски, но её всё равно приняли.

— Значит, они умеют прощать. — Фортуна пожала плечами.

— Именно, — тихо отозвался Тристан из-за кружки. — И когда завтра или послезавтра кто-нибудь из отряда Тредегар ради спасения собственной шкуры перережет союзнику горло и сбежит от нашей благородной подруги, ему будет куда податься. Не только в сборище мерзавцев и жертвенных ягнят Тупока Сикаля.

Даже если в лабиринте Аканте Фос оказалась бы всего лишь ещё одной парой рук с мечом, её настоящая ценность заключалась в самом её присутствии. Вор подозревал, что с удовольствием побеседовал бы с тем из рамаян, кому пришла в голову эта затея. Жаль, что, когда он всё-таки отправится наружу, сопровождать их отряд не сможет: люди, которых он собирался убить, находились среди последователей Тупока и Тредегар. Тристан допил одуванчиковый чай, давно остывший даже не до тёплого, а до холодного, и поставил кружку. Фортуна грациозно спрыгнула со своего насеста. Платье потянулось за ней, когда она ловко приземлилась перед ним.

— Ну так к кому мы примкнём? — весело спросила богиня.

Тристан поднялся со вздохом, разминая шею.

— Для начала, — сказал он, — подтасуем кости.

А значит, предстояло договориться с другой крысой.


— Улыбайся, — посоветовал Тристан. — Мы ведём приятную беседу.

Лань просияла, хихикнула и одёрнула серую тунику.

— И что ты пришёл мне продать, крыса? — с улыбкой спросила торговка.

— Хочу, чтобы мы затеяли одну игру, — столь же любезно ответил вор.

Она рассмеялась и легонько хлопнула его по руке, словно он только что удачно пошутил. Тристан даже залюбовался её мастерством: ему понадобились годы, чтобы научиться смеяться по желанию, а выходило всё равно куда менее убедительно, чем у бывшей главарши «Мэн-Сяофань».

— Против кого?

— Против всех. Этот лабиринт задуман так, чтобы мы смотрели только вперёд. Он…

— …разобщает нас, чтобы кто-нибудь мог окинуть всё со стороны взглядом и понять, ради чего устроено представление, да, — нетерпеливо перебила Лань. — Очевидно же. Думаешь, я не узнаю прикрытие, когда его вижу? Дозор лучше умеет хранить тайны при помощи ножей, чем с помощью хитростей.

В этой фразе была вся Лань: умение видеть людей насквозь у неё лишь немногим перевешивало тревогу, которую это умение внушало окружающим.

— Мы разойдёмся по разным отрядам, — предложил он.

— А сведения будем обменивать по возвращении в форт, — задумчиво продолжила она.

Что Лань об этом думала, понять было трудно: она тут же весело хохотнула, будто они просто развлекались.

— Юна ты пристроишь к рамаянам, — решила синегубая женщина. — Он подходит им лучше всего. Значит, мне придётся идти к Тупоку.

— Ты там не будешь одна. Он берёт Фелиса с Айнес, — напомнил Тристан. — Страх — неплохая узда, но с твоими запасами порошка ему не сравниться.

— Мне не нужна твоя помощь, чтобы пустить его в ход, Тристан, — сказала Лань. — А сам-то ты устроишься к Тредегар на самое тёплое местечко.

Он покачал головой.

— Я с ними не пойду. Для этого собираюсь договориться с Беатрис.

Лань подняла бровь.

— Я её с самого прибытия не видела. Даже на еду не выходит.

— Найду, — пожал плечами Тристан.

Форт был не настолько велик, чтобы при желании её нельзя было разыскать. Лань немного поизучала его лицо, затем тихо присвистнула.

— Так ты, значит, решил шпионить за Дозором, — сказала она, оглядев его с ног до головы. — Ну и яйца у тебя!

Он не стал отрицать, и все разговоры о том, будто он выбрал себе менее опасное дело, отпали сами собой. Впрочем, как бы Лань ни хорохорилась, выбор у неё был невелик. С людьми Тредегар её ничто не связывало, а для Ферранды Вильясур она не представляла такой ценности, чтобы та замолвила за неё слово перед рамаянами. Можно было примкнуть к кому-нибудь полезному и прийти в отряд в довесок, но устроить подобное было непросто, да и подходящего человека рядом не наблюдалось. Лань вполне могла и без того оказаться у Тупока — оба это понимали, — только тогда она не получила бы ничего из того, что сейчас предлагал Тристан.

— Я хочу, чтобы все участники нашего дела обещали меня защищать, — наконец потребовала Лань. — Всё ведь может обернуться против меня.

Тристан кивнул.

— Тогда и тебе придётся дать такое же обещание.

В драке эта клятва имела бы скорее символическую цену, но сила Лань заключалась не в драках. Она кивнула в ответ и снова лучезарно улыбнулась.

— Теперь надо сделать так, чтобы все поверили, — сказала она. — Допустим, ты потребовал от меня переспать с тобой в обмен на защиту?

Само собой, первым делом она предложила именно это. «Мэн-Сяофань» не торговали людьми, но это касалось деловых отношений. А внутри самой шайки… Сёстры ведь тоже были близнецами. Кое-кого такая история наверняка привлекла бы. Тристан не позволил жалости отразиться во взгляде, да и жалеть было не о чем: Закон Крыс не предусматривал ничего сверх выживания. Оставлять себе право на победу, не сводящуюся к одному лишь спасению жизни, могли люди получше них.

— Нет, — просто сказал он.

Лань только удивлённо моргнула, но ничего не ответила. Он немного подумал.

— Ты потребовала вернуть реликтовый пистолет, раз у меня появилось другое оружие, — предложил он. — А я отказался.

— У тебя хотя бы обломки остались?

Он пожал плечами. Не остались: бесполезную тяжесть он выбросил. Но какое это имело значение? Даже если кому-то взбредёт в голову залезть в его сумку и проверить, Лань всегда сможет сказать, что не поверила ему. Подумав, она кивнула, принимая невысказанный ответ. Оба переменили положение, встав друг напротив друга, и веселье на её лице сменилось чёрной яростью. Она с силой ударила его по щеке — хлопок разнёсся далеко вокруг, — бросила нечто похожее на «она за это умерла» и гневно зашагала прочь. Не обращая внимания на многочисленные взгляды, Тристан приложил ладонь к горящей щеке и вздохнул.

Лань ударила от души, прекрасно зная, что он вынужден будет это стерпеть.

Прежде всего он отнёс кружку к импровизированной кухне, по пути высматривая людей, с которыми теперь следовало поговорить. Найти Юна оказалось нетрудно. Встретившись с Тристаном глазами, тот, казалось, изрядно развеселился. А вот Сарай нигде не было видно. Пропали из виду и некоторые другие — Яретци, Брун, Сун. Наверняка ушли куда-то побеседовать или отдохнуть. И Беатрис, которая всё не появлялась. Это уже начинало тревожить. Он подсел к Юну, устроившемуся за одним из столов возле кухни и чистившему мушкет с пистолетом.

Видя, сколько народу занято тем же, Тристан задумался, не стоило ли и ему последовать их примеру.

— Может, спросить, чем ты заслужил такое? — поинтересовался тяньсяец.

Лукавая улыбка не вполне скрывала лёгкую невнятность речи. «Он пьян». Но слишком ли пьян для предстоящего разговора? Оценив его состояние, Тристан решил, что нет: пока тот лишь слегка запинался. Ближе всех к ним сидел Ремунд Сердан, за столом по другую сторону кухни. Он не сводил глаз с Тредегар, которая оживлённо беседовала с Зензеле Думой и Изабель Руэстой. В его взгляде смешались ненависть и вожделение, причём и то и другое были настолько мрачными, что Тристана передёрнуло от отвращения. И всё-таки здесь они могли поговорить без опасения, что их подслушают.

— Тем самым, о чём я сейчас собираюсь тебя попросить, — отозвался вор. — Ты уже решил, в какой отряд хочешь пойти?

— Мы договорились держаться вместе на втором испытании, — ровно произнёс Юн. — Мне делали предложения, но я ещё никому не согласился.

— Ишан Наир?

— От их имени говорила Гоэл, — пояснил бывший солдат. — Сикаль тоже пытался, но пусть горит в пекле.

— Тебе стоит принять предложение Шалини, — сказал Тристан.

Юн долго смотрел на него, нахмурившись. Хмель замедлил ход его мыслей, но не остановил.

— Мне, — медленно проговорил он, — но не тебе. Ты разрываешь наш союз?

Удивление, подумал Тристан. И, пожалуй, капля обиды. Он покачал головой.

— Нет, — тихо ответил он. — Видишь ли, Лань приняла моё предложение. Она дала мне пощёчину, чтобы…

— Сикаль и секунды не задумается, прежде чем взять её, — пробормотал Юн, сообразив, к чему тот клонит. — Ты пытаешься заслать шпионов в отряды, которые пойдут в лабиринт.

Он прищурился.

— Или диверсантов.

— Бессмысленно, — отмахнулся Тристан. — С этим испытанием что-то нечисто, Юн. И я не думаю, что, послушно отправившись в лабиринт, как примерные солдатики, мы выясним, что тут на самом деле творится. По крайней мере, если только этим и ограничимся.

— Опасные речи, — предупредил ветеран. — Думаешь, эти грачи позволят тебе всюду совать нос?

— Я знаю, что на одном из бастионов установили подзорную трубу и другое оборудование для наблюдения за небом, — ответил Тристан. — И что незнание причины скорее меня погубит, чем попытка её выяснить.

Юн замялся.

— Я должен добраться до третьего испытания, — наконец произнёс он.

Тристан резко втянул воздух. Это был ещё не отказ, но почти. Хотелось бы сказать, что ответ его удивил и что он не был настолько небрежен, чтобы заранее рассчитывать на согласие. Но это была бы ложь. К тому же несправедливо заводить такой разговор, когда человек выпил. И всё же когда, если не сейчас?

— За что тебя сюда отправили, Юн? — спросил Тристан. — Чем они тебя держат?

Тяньсяец замкнулся. Его рука дёрнулась, словно он хотел потянуться за фляжкой, но заставил себя остановиться. Впрочем, несостоявшийся жест ещё ничего толком не объяснял.

— Ты любишь выпить, — признал Тристан. — Но если бы пьянство окончательно тебя сгубило, ты не смог бы так драться, стрелять и бегать. Ты кого-нибудь убил?

— Это не тот вопрос, который задают между делом, — сказал Юн.

Не тот, верно. Но крысы платили вперёд.

— Я убил, — признался Тристан. — Человека, работавшего по контракту на «Оха Роха». Дезертира из Дозора. Не собирался, просто так вышло. А после этого мне оставалось либо отправиться на Доминион, либо лишиться кистей и болтаться вниз головой до смерти.

У них это называлось «риос льорандо» — плачущие реки. Умирали от такого сравнительно быстро, не то что от некоторых других казней, которыми промышляли шайки, но подвешивали жертву высоко, чтобы кровь разливалась повсюду. Не заметить её было невозможно. А для «Оха Роха» это и было главное: преподать наглядный урок. Напомнить каждому, что за поднятую на них руку он лишится обеих, а затем истечёт кровью до последней капли.

Юн глубоко вдохнул, потом положил руку на затылок. Выругавшись по-катайски, он достал из-за пазухи фляжку. Пока вынимал пробку, пальцы дрожали. Он сделал долгий глоток.

— Даже удивительно, что там ещё что-то осталось, — откровенно заметил Тристан.

И пахло не герберой, которая к тому же почти закончилась.

— Я взял три, — сказал тяньсяец.

Вор удивлённо поднял бровь. Он часто видел, как Юн пьёт, а запах спиртного из его рта чувствовал ещё чаще.

— И покупал доливку их гарнизонной дряни, — признался Юн.

Слабая попытка пошутить едва задела нависшую между ними тяжесть. Юн долго собирался с духом, несколько раз открывал рот, но так ничего и не произносил. Ещё дважды приложился к фляжке.

— Перед отъездом из Цайшэня, — наконец сказал он, — я пять раз ударил генерала ножом.

Тристан поперхнулся. Он понятия не имел, чего ожидать, но уж точно не этого.

— После бойни при Дэцае я получил награды, — отрывисто заговорил Юн. — Нас погнали через равнину, Тристан, а пушки Курила косили нас, как пшеницу. Я хотел бежать, как и все. Но мы уже прошли полпути, и я понимал, что пушки не перестанут стрелять, даже если мы обратимся в бегство. Когда ядро снесло голову старому Жуну, я подхватил знамя и приказал остальным идти вперёд.

Юн положил руки на стол, растопырив пальцы по дереву, и смотрел на них с такой яростью, пока дрожь не прекратилась.

— Мы столько лет служили вместе, что они мне поверили. И пошли. Генерал Ци бросил в атаку через поле при Дэцае четыре тысячи ополченцев Цайшэня, — продолжил он. — Выжила примерно половина. На флангах побежали, но центр удержался, и я стоял в самой его гуще.

Он коротко и безрадостно рассмеялся.

— Нашей роте досталось сильнее всех, потому что мы не побежали, — сказал Юн. — Они развернули против нас все батареи, чтобы сломить сопротивление, а бегущих оставили в покое.

Он медленно выдохнул, будто пытался изгнать из себя призрака.

— Мы так и не добрались до их рядов, — сказал Юн. — Битва закончилась раньше. Видишь ли, мы были отвлекающим манёвром. По плану нам полагалось обратиться в бегство, увлечь регулярные войска Курила с холмов в погоню, а затем спрятанные в лесу наёмники ударили бы им в левый фланг и опрокинули боевой строй.

— Но вы не побежали, — тихо произнёс Тристан.

— И это ровным счётом ни на что не повлияло, мать его! — с ледяной яростью отозвался Юн. — Курильская конница вместо охраны левого фланга отправилась грабить деревню в часе езды оттуда. Наёмные капитаны увидели, что фланг открыт, а противник смотрит только на равнину, и напали, не дожидаясь сигнала. Застали их врасплох и погнали всю армию с поля боя.

«Вот оно что», — подумал Тристан. Слова не находились.

— Величайшая победа над имперской армией за тридцать лет, — продолжил тяньсяец. — Нам сказали, что генерал Ци — лучший полководец всех Республик, самый блистательный военный ум своего поколения.

— И ты её убил, — произнёс вор.

— Понадобилось два года, чтобы подобраться достаточно близко, — сказал Юн. — Но ей нравилось держать нас, ополченцев, возле себя: мы же сыграли такую важную роль в её победе. Она называла нас самыми храбрыми солдатами, опорой Цайшэня. При случае любила нас повышать, устраивать из этого представление, а потом приглашала пообедать — «только мы, ветераны».

Тяньсяец вцепился себе в затылок, не трогая пучок волос, словно хотел выдрать целую прядь.

— Поначалу я не собирался её убивать, — сказал он. — Но каждую ночь мне снилась эта проклятая атака, Тристан. А когда меня повысили до сыма — майора, — она узнала моё имя. И прямо при зелёных мальчишках, ещё ни разу даже близко не видевших битвы и не понимавших, что она лжёт, заявила: «Этот человек принёс мне победу при Дэцае. Мой великий замысел провалился бы, если бы не отвага ополчения Цайшэня».

Юн улыбнулся.

— А когда мы сели обедать, слуга подал жареную утку, и я встал, будто собирался её разделать. Взял нож и вогнал этой суке прямо в горло, — почти мечтательно произнёс он. — Колол снова и снова, пока она не перестала шевелиться. Я и не думал, что выберусь живым, но в шатёр полчаса никто не заходил, а к тому времени я уже украл лошадь.

Он снова выпил и облизнул губы.

— До Мацзу я добрался раньше вестей, — продолжил Юн. — Первую лошадь загнал насмерть, потом украл другую. На последние деньги сразу купил место на корабле до Теноча.

Бывший солдат встретился взглядом с Тристаном и грустно улыбнулся.

— И какое-то время сны меня не тревожили, — сказал он. — Я убивал людей по заказам мерзавцев, зарабатывал достаточно для приличной жизни. Когда приехали люди из Цайшэня и начали расспрашивать о дезертире, я купил билет до Сакромонте. И, знаешь, улыбался тогда. Теноч всегда казался мне слишком близким к прошлому, а на корабле, идущем в Город, я впервые почувствовал себя свободным.

— Но ненадолго, — заметил вор.

— В глубине души я думал, что это чувство не продержится. А оно продержалось, — ответил Юн. — В Сакромонте я завязал с грязными делами. Никакой больше работы клинком, даже для Гвардии. Некоторое время перебивался случайными заработками в доках, пока не нашёл настоящую фусинскую чайную в Старом Городе. Я разбирался в приготовлении чая и церемониях — бабушка у меня была родом из Сансин, всему научила. А хозяевам казалось, что человек, родившийся в старой стране, придаёт заведению подлинности.

— И ты спокойно жил, принимая гостей в чайной? — с почти недоверчивым удивлением спросил Тристан.

Юн пожал плечами.

— Один раз достал из ножен меч, когда «Мэн-Сяофань» пришли вынюхивать, нельзя ли устроить у нас склад порошка бабочки, но даже пускать его в дело не пришлось, — улыбнулся он. — Там я и встретил мужа. Пьетро обожал белый чай и каждую неделю приходил на церемонию. Он был младше меня больше чем на десять лет, но нас обоих это не волновало. И всё было хорошо. Правда, хорошо.

Красивая история, подумал Тристан. Но Юн сидел здесь, и потому вор уже знал, что счастливого конца не будет.

— Всё началось с моей свояченицы, — произнёс Юн.

Он помолчал.

— Она ни в чём не виновата, не подумай, — продолжил он. — Когда её муж сломал ногу, она заняла денег у ростовщика, чтобы продержаться, пока тот не вернётся к работе. Но когда пришла возвращать долг, ростовщик заявил, что хочет получить её саму. Выдумал небылицу про условия займа и сказал, что платить придётся телом. Она сумела от него отделаться, а когда муж поправился, он как следует избил ростовщика. Вырубил его и оставил деньги, которые задолжал. На этом всё и должно было закончиться.

— Но у ростовщика были друзья в шайке, — сказал Тристан. Тут и гадать особо не приходилось.

В Сакромонте шайки прибрали к рукам почти всех ростовщиков — кроме тех, кто работал непосредственно на инфансонов.

— Брат, — уточнил Юн. — Из какой-то шайки средней руки, «Мышиных Людей». Они послали троих сломать мужу вторую ногу. И объявили: если его жена не придёт «возмещать неприятности», в следующий раз ему перережут горло.

Вор поморщился. Мелкие шайки болезненно относились к своей репутации, порой даже болезненнее настоящих хозяев преступного мира. Они понимали: если их не будут бояться, ничего не добьются. И всё же для «Мышиных Людей» было дерзостью вытворять такое за пределами Мрака. Гвардии не было безразлично, что происходило в Старом Городе. Конечно, не настолько, как дела в Саду, где жили богачи и инфансоны, но Старый Город занимал большую часть районов Сакромонте и охватывал важнейший участок каналов, без которых город не мог жить. Красноплащники без колебаний расправлялись с шайками, нарушавшими там спокойствие.

— Они перешли черту, — сказал Тристан. — Гвардия не вмешалась?

— Ростовщика вызвали для разговора, но доказательств не было, и он откупился, — ответил Юн. — Сказал, будто мы его оклеветали, потому что не хотели возвращать долг. Те двое испугались, что «Мышиные Люди» отомстят им за донос. А Пьетро как раз убедил их обратиться к красноплащникам, вот и чувствовал себя виноватым.

— А ты считал себя ответственным за него, — произнёс вор.

— Любовь в этом и состоит, Тристан, — грустно улыбнулся Юн. — Не оставаться в стороне. Я смазал меч, вычистил пистолет и на несколько недель переселился к ним.

Было нетрудно догадаться, что случилось дальше.

— Сколько их пришло?

— Четверо, — ответил тяньсяец. — Ростовщик тоже был с ними.

Он помолчал.

— Я выстрелил ему в живот, — задумчиво произнёс Юн. — Так и не узнал, умер он от этого или нет. Но его брат после выстрела совсем обезумел, и мне пришлось убить его в ближнем бою — мой меч против его ножа. Потом прикончил ещё одного, когда тот зашёл сзади и попытался захватить заложника. После этого остальные убежали и больше не возвращались.

Юн выпил.

— До той ночи я больше десяти лет никого не убивал.

— И кошмары вернулись, — тихо сказал Тристан.

— Я больше не мог проспать целую ночь, — прошептал Юн. — Просыпался с криком. Снова бежал по тому проклятому полю при Дэцае, вокруг гибли все мои товарищи, а генерал Ци мчалась за моей спиной и скалилась, как череп. Будто наконец-то меня настигла.

Он снова поднёс фляжку ко рту, но та оказалась пуста.

— В чайной мне сказали, что я выгляжу слишком измученным, — продолжил он. — Это отпугивало посетителей. Мы перепробовали всё, Тристан, и только одно помогало мне заснуть.

Тяньсяец посмотрел на фляжку и щёлкнул по ней пальцем. Раздался тонкий металлический звон: сейчас она была пуста. Но ненадолго, подумал Тристан.

— Сначала я пил только перед сном, — сказал Юн. — Как лекарство. Потом перестал на этом останавливаться, и всё стало… Впрочем, подробности тебе ни к чему. Мы много ссорились. Пьетро говорил, что я уже не тот, за кого он выходил замуж.

Бывший солдат поморщился.

— И он был прав.

Они уже перевалили через вершину холма, подумал Тристан. Дальше дорога могла вести только вниз.

— С деньгами стало туго, — признался Юн. — Однажды перед церемонией от меня пахло ромом, и меня перевели на заднюю работу, где платили меньше. А в лавке семьи Пьетро пришлось сменить поставщика после смерти прежнего. Цены выросли, прибыль упала.

Он снова щёлкнул по фляжке. Звук напоминал звон колокола.

— Чтобы сохранить дом, пришлось занимать. По выплатам мы отставали уже на несколько месяцев, — сказал тяньсяец. — Я всё уладил: «Оха Роха» требовалось убрать одного человека, я его убил, а они дали нам беспроцентную ссуду.

«Разумеется, дали», — подумал Тристан. «Для них ты идеальный головорез: они тебе нужнее, чем ты им, все твои слабости налицо, а за плечами солдатская выучка». Они продолжали бы раз за разом подбрасывать ему верёвку, терпеливо ожидая, когда та превратится в поводок, за который можно будет дёргать. Несмотря на хмель и всю гарнизонную дрянь, которую он влил в себя, Юн прочёл эти мысли у него на лице.

— Думаю, они хотели принять меня к себе, — признался он, отведя глаза. — Не уверен, что отказался бы. Но до этого не дошло.

И вот наступал страшный конец. Когда тёмные глаза Юна снова встретились с глазами Тристана, в них горела лихорадочная убеждённость.

— Я его не виню, пойми, — сказал Юн. — Мне сорок три, Тристан. Ему всего тридцать. Впереди у него ещё столько лет. Так что я не осуждаю его за то, что он забрал деньги и сбежал.

Сердце Тристана сжалось.

— Но деньги принадлежали «Оха Роха», — тихо сказал он.

— Но деньги принадлежали «Оха Роха», — так же тихо согласился Юн.

Звук, вырвавшийся у тяньсяца из горла, нельзя было назвать смехом: лишь судорога, в которой не было ни капли веселья.

— Они нашли его за три дня, — сказал Юн. — Конечно, нашли. Откуда ему знать, как прятаться? А потом объявили, что всё простят, если я сам всажу ему пулю в голову. И будто ничего не было.

— Ты не стал, — произнёс Тристан.

Он услышал в этой истории многое, чего никогда не ожидал бы от такого человека, как Юн. Но в одном не сомневался ни секунды.

— Я его люблю, — улыбнулся Юн. — Как я мог? Вместо этого мы заключили сделку.

И вдруг всё встало на свои места.

— Вот в чём твоя красная игра, — резко вдохнул Тристан. — Если дойдёшь до третьего испытания, они спишут долг. И сохранят ему жизнь.

Юн отсалютовал ему пустой фляжкой.

— Поэтому я должен дойти, Тристан, — сказал он. — Чего бы мне это ни стоило. Или кому-нибудь другому. Я доберусь до Испытания Сорняков. Я обязан мужу хотя бы этим.

«Ты ему ничем не обязан», — подумал вор. «Он сбежал, а значит, такой же, как мы. По Закону Крыс никаких долгов быть не может».

— Я понимаю, — сказал он вместо этого.

— Нет, — возразил Юн. — Не думаю, что понимаешь.

Он поморщился.

— Я помогу, — продолжил он, — потому что твой замысел может оказаться именно тем, что мне нужно. Пойду к рамаянам. Они и без того нравились мне больше прочих. Но как только мне покажется, что из-за твоей затеи я могу не попасть на третье испытание…

— Ты пойдёшь против меня, — закончил Тристан. — И расскажешь им всё.

Кому именно — «им» — не имело значения. Дозору, рамаянам, Тредегар или даже Тупоку Сикалю. Любому, кто поможет Юну выжить и дойти до Испытания Сорняков, — ни больше ни меньше. Горько было осознавать, что в тот самый миг, когда он наконец понял, какой человек перед ним, открылась и граница их взаимного доверия. И всё же Тристан считал это признание своего рода подарком. Даже если тяньсяец был пьян. Ведь он мог утаить свои секреты, но вместо этого предупредил Тристана, чтобы тот не зашёл так далеко, что предательство станет неизбежным.

— Прости, — тихо сказал Юн, запинаясь уже заметнее. — Но иначе нельзя.

Тристан выпрямился.

— Не извиняйся, — ответил он. — Ты пообещал всё, что вправе обещать. Требовать большего было бы жадностью.

Он говорил искренне. Но, увидев в глазах Юна жалкую благодарность — увидев, во что выпивка превращала человека, которого он уважал, — Тристан вынужден был отвернуться. Во Мраке от бутылки погибало не меньше людей, чем от болезней. В каком-то смысле пьянство и само было болезнью. Не зря Тристан никогда не пил, если его к этому не принуждали.

— Поговорим перед твоим уходом, — сказал вор.

Юн фыркнул и махнул рукой.

— Ступай. Дальше зрелище лучше не станет.

Тристан не знал, что мог бы ответить, но на всякий случай прикусил язык. Не ему было читать нотации человеку на несколько десятилетий старше, пережившему ужасы, которых он и представить себе не мог. К тому же с болезнью бутылку роднило ещё одно: когда она проникала в самые кости, не тебе было решать, когда она тебя отпустит. Некоторым удавалось выкарабкаться, но большинство она тащила за собой до самой могилы.

Тристан уходил, получив всё, ради чего приходил. И всё-таки почему-то это совсем не походило на победу.