Возведенные по всему миру пирамиды с помощью магнитных полей похищали разумы людей. Превратившись в безвольных марионеток, они сбивались в толпы и начинали действовать согласно замыслу Бога. Людской поток дробился, словно притоки полноводной реки, и хотя некоторые русла устремились к Святилищу...
— К божественной святыне! — твердили одни, тогда как другие уже шагали в направлении, совершенно далеком от Зейва.
Словно заранее знали, где и что именно должно произойти в самый последний момент.
— Мы идем в главный корпус Дельты.
Вокруг пирамиды, возведенной в Зейве, также успело зародиться бесчисленное множество подобных марионеток. Были среди них и паладины, которые исследовали пирамиду по приказу Папы Константина.
— Убить Майю.
Закованные в тяжелую броню, они с грохотом двинулись в сторону главного корпуса Дельты.
Протесты на улице и не думали стихать, когда Альбино, словно решив, что игра окончена, отвернулся от окна.
— Все орут о своей правоте. И именно потому, что правым мнит себя каждый, никто уже не может прямо заявить о чужой неправоте — вот в чем проблема.
Руфист последовал за ним.
— После вторжения демонов Зейв ввел демократическую монархию, но только для столицы. Это и стало причиной, по которой Гис взошел на престол. Граждане, своими руками восстановившие город после войны, должно быть, испытывают колоссальную гордость.
— А кто спорит? Демократия — отличная система. Но не стоит возводить ее в ранг святыни. Никакая идеология не обладает исключительной ценностью. Монархия рухнула не потому, что противоречила гуманизму, а потому, что ее эффективность безнадежно устарела. Кровавые революции были лишь мимолетным этапом по сравнению с теми колоссальными богатствами, которые сулила смена режима.
— При всем уважении, в ваших словах сквозит легкое презрение к нашей эпохе.
— Хе-хе, вовсе нет. Свобода — это прекрасно. Просто во мне глубоко укоренилась мысль, что свободу не даруют, ее вырывают с боем. Наверное, поэтому меня и считают старым ворчуном.
— Если я сказал что-то лишнее...
— Нет, все в порядке. Это ведь правда. Живу согласно своему возрасту. Меня просто пугает реальность, в которой концепция свободы подминает под себя все остальные ценности. — Мы называем наше общество уважающим ценность личности, но на деле все сводится к тому, чтобы бросить толпе пару вариантов и заставить выбирать. Слышал, одно время в Роденине горячо спорили о легализации однополых браков. Все это здорово. По одну сторону — гетеросексуальность, по другую — гомосексуальность. Но где место для тех, кто находится где-то посередине, скажем, «наполовину»? В итоге остается лишь «или — или». Бесчисленные оттенки индивидуальности, застрявшие между двух полюсов, просто безжалостно давят. Это методы войны, а не поиска компромисса. Эта толпа протестующих никогда ни к чему не придет.
Если их главная цель — просто задавить оппонента любой ценой.
— И я вовсе не призываю к восстановлению монархии. Роденин тоже знал времена, когда всех цензурировала система. Но стоило нам пережить эту эпоху мрака, как наступило время, когда люди начали цензурировать друг друга. Никто их не заставляет, но они добровольно следят за каждым шагом ближнего. А стоит только поделить всех на «своих» и «чужих» — остается лишь жестокая расправа. — Правильного ответа может и не существовать, но люди почему-то тешат себя иллюзией, что способны дать абсолютному всему точное определение. Умение поставить себя на место другого, вообразить, через что прошел чужой человек, превратилось в совершенно бесполезный для общества навык. Может, это тоже своеобразная эволюция? Если всех это устраивает, пусть живут так и дальше... но у такого ворчливого старика, как я, от всего этого лишь горький привкус во рту.
— Человека с подобными взглядами вряд ли можно назвать ворчливым стариком.
— Ха-ха! Это лишь потому, что ты сам понемногу становишься похожим на меня. Как там нынче молодежь нас называет? Бумерами? Вспомни, какими мы были в молодости. Нас же трясло от одних только нравоучений взрослых. Какими бы неуклюжими и несносными ни казались молодые, думаю, нам просто нужно уступить им дорогу. Вне зависимости от того, кто прав, а кто виноват — таков естественный порядок вещей. В конце концов, хозяева будущего — они.
Возможно, из-за того, что завтра утром должен был прийти конец грязной политике Святилища, Альбино одолевали глубокие раздумья.
Стоило им открыть дверь в комнату охраны, как взору предстал Данте, который стоял в густом табачном дыму с сигаретой в зубах.
— Ах, прошу прощения.
Альбино махнул рукой.
— Брось. Не стесняйся.
Данте, которому поручили предсказать Рюму, Гарту и Темику, сейчас был самым занятым человеком в здании.
— Несладко тебе приходится. Надо бы угостить тебя выпивкой.
— Ничего, все в порядке. Присаживайтесь, — ответил Данте, затушив сигарету, и сразу же приступил к брифингу. — До начала голосования осталось примерно двенадцать часов. Дальнейший расклад будет зависеть от формирования альянсов, но на данный момент самым вероятным кандидатом на пост мирового лидера является Зейв. Шансы на победу составляют целых сорок два процента.
Просчитать примерную вероятность было не так уж сложно, основываясь на предполагаемом распределении голосов.
— Что ж... Они и впрямь неплохо постарались.
С начала собрания произошло поистине неисчислимое количество инцидентов. И если Зейв заслужил это право, то лишь потому, что сумел стабильно справиться со всеми этими непредсказуемыми переменными.
— Следующий вероятный кандидат на лидерство — Корона. Однако ситуация внутри страны сейчас крайне нестабильна. Башня Слоновой Кости находится на грани переворота. Их шансы оцениваются в тридцать четыре процента.
Возражений не последовало.
— Что ж, особого значения это уже не имеет, но, может, назовешь и третье место?
Наверняка ему просто хотелось услышать название своей родины — Тормии.
— Начиная с третьего места идет напряженная борьба. Кашан и Айрон — двадцать один и девятнадцать процентов соответственно.
— Значит, Кашан...
— Да. Местонахождение Уорин на данный момент не установлено, но если она сумеет дожить до завтрашнего утра, у них есть все шансы вырваться вперед. Их вероятность выше, чем у Айрона.
Альбино горько усмехнулся.
— Если страна, чья императрица сбежала, даже не успев сменить нижнее белье, занимает третье место, выходит, у Тормии с самого начала не было ни единого шанса?
— До того, как ситуация приняла нынешний оборот, Кашан был безоговорочным лидером. Одно то, что они так низко пали — уже грандиозное событие. А Тормия...
В конце концов Альбино не выдержал и спросил в лоб.
— Да на каком мы, черт возьми, месте?
— На шестом. Зейв, Корона, Кашан, Айрон, Чжэньтянь, а уже затем Тормия.
Вероятность победы — 16,4 процента.
Альбино задумчиво погладил бороду.
— Как бы там ни было, ни одно государство не перешагнуло барьер в пятьдесят процентов, а значит, фактор риска все еще сохраняется. Есть ли у нас хоть какая-то возможность обойти их за эти двенадцать часов?
Данте перевернул страницу отчета.
— В данный момент огромная толпа людей, собравшихся у пирамиды, организованно движется в сторону Роденина. Если они столкнутся с протестующими, последствия могут быть непредсказуемыми. Существует даже вероятность, что Гису объявят импичмент.
— В таком случае Гис лишится права голоса. Даже если они оперативно назначат преемника, двенадцати часов слишком мало, чтобы повернуть ситуацию вспять. — Кроме того, хоть это и было опасной авантюрой, оставался способ разыграть последнюю карту — Флу.
— Выходит, шанс отыграться у нас еще есть, — сказал Руфист.
— Верно. В любую секунду может произойти нечто совершенно непредсказуемое. И это сугубо мое личное мнение, но...
Данте осекся на полуслове, заставив обоих мужчин поднять головы.
— В чем дело?
— Извлечь крупицы значимой информации из свершившегося факта не так уж и сложно. Это вопрос интуиции и сухого расчета.
— Тебя что-то беспокоит? — спросил Альбино, на что Данте указал в отчете на королевство Кесия.
— Ферми. Этот парень совершенно точно что-то знает. Иначе подобных цифр просто не могло бы быть.
— Какое у них место?
— Двенадцатое. Даже ниже, чем у союза южных племен. Шансы Кесии стать лидером мирового правительства равны одной десятой процента.
Руфист задумчиво потер подбородок.
— Неестественно низкий показатель.
— Именно. Они не просто не пытаются заключать союзы, они вообще не предпринимают никаких действий. У них убили бывшего короля, а они сидят тише воды, ниже травы. Либо они окончательно сдались, либо замахнулись на что-то грандиозное. Одно из двух.
— Наверняка второе, — ответил Альбино и тут же задал встречный вопрос. — Но что именно? Что это за грандиозная цель?
Раздался стук, дверь приоткрылась, и в щель осторожно просунулась голова Лилии.
— Эм, вы не сильно заняты?
Лилия, предсказавшая гибель королевства Мун, все это время оставалась в Дельте, присматривая за Пони.
— В чем дело?
— Ее Величество пришла в себя.
Данте, разумеется, тоже переживал за свою одноклассницу, но сейчас у него не было ни минуты свободного времени.
«Пони больше не является переменной».
Сейчас все силы нужно было бросить на непредсказуемый фактор по имени Ферми.
— Понял. Я зайду попозже...
— Широн тоже здесь. В покоях Ее Величества, — поспешно добавила Лилия.
Хоть она и выразилась завуалированно, было предельно ясно, что именно Широн созвал их всех.
Альбино поднялся с кресла и решительно заявил: — Предлагаю переместиться туда и продолжить разговор на месте. Кто знает, быть может, наши шестнадцать и четыре десятых процента все-таки сдвинутся с мертвой точки.
Сказав это, он вышел в коридор, а Руфист, Данте и Лилия поспешили следом.
— Вы упомянули, что шансы сдвинутся с мертвой точки. Вы в самом деле верите, что Широн станет нашим спасительным козырем? — поинтересовался на ходу Руфист.
— Наверняка он извлек для себя какой-то урок, глядя на эти протесты. Но дело вовсе не в этом. Как только эта леди заговорила, меня внезапно осенило. Ферми владеет ложью с вероятностью в одну десятую процента, а на стороне Широна — девяносто девять и девять десятых процента истины. И чутье подсказывает мне... — взгляд Альбино потяжелел. — Что ложь Ферми неразрывно связана с истиной Широна. Эти двое явно что-то провернули. Причем так, что никто об этом даже не догадывается.
И в голове тут же промелькнула пугающая мысль: а вдруг даже они сами не до конца осознают, что натворили?
«Иначе быть просто не может…»
В секретной комнате сектора Кесии Ферми изучал данные, которые только что получил от группы раскопок. Раз уж администраторы Хай Гир — эксперты в программировании, то проблем с передачей возникнуть не должно было.
«Увидели ли они это — неизвестно... Впрочем, это уже не имеет никакого значения. Главное, чтобы Широн не получил доступ к этой информации. Именно поэтому я заключил сделку с Маршей».
И вовсе не потому, что для Марши превыше всего стояла выгода, а потому, что она слишком сильно дорожила Широном.
С легким трепетом открыв файл, Ферми увидел перед собой хроники событий, которым лишь предстояло случиться. Из-за того, что загрузка оборвалась на восьмидесяти трех процентах, в тексте зияли огромные дыры. Но что самое паршивое — финал Омеги 999 так и остался для него загадкой.
«Впрочем, этого вполне достаточно».
Ферми принялся жадно бегать глазами по строчкам. Пока его взгляд не наткнулся на запись о смерти Эми, которая так и осталась неизменной.
«Как и ожидалось, это будет непросто. Жизнь и смерть Эми тесно переплетены с судьбой всего мира».
Когда после похорон Пишо Широн пришел в Золотое Кольцо, Ферми раскрыл ему правду.
«Тогда был просто кошмар».
Они постоянно соперничали со времен учебы в академии магии, но тогда Ферми впервые осознал одну пугающую истину. Что этот парень тоже способен слететь с катушек и превратиться в берсерка.
«По правде говоря, у меня нет стопроцентной уверенности. Но сколько бы я ни думал, другого выхода просто не существует. Я даже не могу просчитать шансы на победу. Единственное, на чем держится мой план, это…»
То, что Широн дал свое согласие.
«Раз он пошел на эту сделку, значит, пришел к точно такому же выводу. И это тот, кто ненавидит меня всем сердцем… А еще хватило наглости заявить, что он в меня верит».
— Фу-ух.
Выдохнув, Ферми вернулся в самое начало и стал скрупулезно изучать хроники Омеги 999. И на этот раз его взгляд задержался не на Широне, а на записях о человеке, которого любил сам Ферми.
«Сариэль».
До события оставался ровно один час.